Читать книгу Окончательный приговор - Сергей Самаров - Страница 3

Часть I
ГЛАВА 2

Оглавление

ПОЛКОВНИК ПЕРЕСЛАВЦЕВ, СПЕЦНАЗ ГРУ. КОМАНДИРОВКА НЕ КОНЧАЕТСЯ

Дома я опять не ночевал.

Утром позвонила жена. Она у меня понятливая, и соображает, что такое горячие деньки.

– Устал?

У меня в кабинете сидели пять офицеров. Тоже домой никто не поехал. Когда там, в Чечне, разворачивается операция, тем, кто ее разрабатывал, не до отдыха.

– Слегка. Но у меня в кабинете раскладушка есть. Я пару часов поспал… – соврал я. Никакой раскладушки у меня не было, и спать можно было только на рабочем столе, чего я себе никогда, кстати, не позволял. Но со сном и сонливостью я умею бороться простым усилием воли, и потому несчастным, если не высплюсь, себя не чувствую.

– Когда приедешь?

– Когда освобожусь. Может быть, не сегодня.

Она вздохнула.

– Ладно. Буду ждать. Пару часов выберешь, приезжай. Рядом ведь, не в Чечне сидишь.

Я положил трубку.

Сегодня не в Чечне… До дома от управления добираться двадцать минут на общественном транспорте. И можно успеть за два часа и перекусить, и часик вздремнуть. Но я хорошо знаю, что подобное расслабление к хорошему результату не приводит. И выспаться не успеешь, и рабочий ритм потеряешь. И это независимо от того, в Москве находишься или на Северном Кавказе.

Я оставался между Москвой и Северным Кавказом, поскольку постоянно мотался туда и обратно, но числился постоянно находящимся там. И даже командировочные мне выплачивали постоянно, чтобы не переоформлять документы по нескольку раз за неделю. Так вот оно получилось, что стандартная полугодичная командировка на Северный Кавказ растянулась для меня на два с половиной года, и неизвестно было, когда она закончится, а самое главное, неизвестно было, чем она закончится. Обычно полугодичные командировки жестко не привязываются к какому‑то конкретному мероприятию. Ситуация стандартная. Группы прибывают, и их используют по мере необходимости. В нашем случае было сделано исключение. Нам просто дали срок: за полгода найти и уничтожить Ваху-Взрывателя. Если бы справились раньше, группу не стали бы держать в Чечне. Но сказать легче, чем сделать.

Мы, может быть, и сумели бы справиться с задачей, если бы не этот трагический случай с расстрелом автомобиля, в котором оказались мирные жители, в том числе две женщины и два ребенка, один из которых погиб. А потом следствие, судебное разбирательство, один суд, второй суд, подготовка к третьему – и во всем этом я был обязан участвовать, как командир группы, проводившей эту злополучную операцию. При этом никто с меня не снял ответственности за невыполненное задание, и группа по‑прежнему дислоцировалась в Чечне, по‑прежнему занималась поиском Вахи-Взрывателя, который свою деятельность не оставил, только стал работать более осторожно да и, пожалуй, реже демонстрировал уже привычную людям наглость. В составе группы время от времени проводили пятидесятипроцентную ротацию. Одни убывали, другие прибывали, чтобы потом снова поменяться местами с первыми. Посторонних в группу старались не включать. И только трое не подлежали ротации – капитан Павел Беклемишев, старший лейтенант Вадим Корчагин и старший прапорщик Вальтер Хост. До вынесения приговора лишить их звания и уволить из армии никто не имел права. Они числились на службе, только жалованье теперь получали не в финчасти общим порядком, а у меня лично из рук в руки.

Перед первым судом всех троих взяли под стражу. Причем в следственном изоляторе держали по отдельности, в камерах с уголовниками. Хорошо хотя бы то, что не посадили в одну камеру с кавказцами, иначе там мог бы произойти ненужный конфликт. Следственные органы у нас любят такие эксперименты. Я сам разговаривал со старшим следователем по особо важным делам полковником Артуром Юрьевичем Розовым, который вел дело наших парней, и предупредил, что если парней посадят вместе с кавказцами, будет кровь, и в организации этой провокации спецназ ГРУ обвинит именно его. Полковник Розов обещал проследить, чтобы такого не случилось. На него у меня надежды было мало. Он вообще показался мне надутым индюком, осознающим в мире единственную вещь – собственную важность. Но мой аргумент на старшего следователя впечатление, видимо, произвел. Зачатки какого‑то конфликта в следственном изоляторе все же появились, но были быстро ликвидированы вмешательством Артура Юрьевича.

Самому мне оказывать на него давление было сложно, поскольку я, в дополнение ко всему, сам проходил по тому же делу – сначала даже в качестве подозреваемого, отдавшего приказ на уничтожение той злополучной машины; потом, после долгого разбирательства, в качестве свидетеля. Тем не менее я считался, как это называется, фигурантом, и потому каждое мое слово контролировалось. Дело было вообще на строгом контроле у верхних инстанций и имело международный резонанс. Но несколько звонков от руководства ГРУ Розов все‑таки получил. И все звонки касались непосредственно условий содержания обвиняемых.

Тогда еще, на первом этапе следствия, старший следователь по особо важным делам проявлял лояльность и мог позволить себе некое барственное благодушие. К добрым словам прислушивался, однако это длилось только до суда. Сам суд проходил в Ростове-на-Дону. И присяжным заседателям предстояло решить вопрос о виновности подследственных. Накануне из ГРУ в район были откомандированы лучшие специалисты поиска и лучшие аналитики и психологи военной разведки, для подготовки аргументированного ответа на обвинения. Аналитики плотно работали с адвокатом, поскольку к самим обвиняемым их никто не подпускал, и линия поведения обвиняемых перед присяжными заседателями разрабатывалась и оттачивалась, можно сказать, заочно, через третье лицо. Это было плохо, тем не менее, другого варианта у нас не было.

Принцип защиты самим адвокатом был выбран тоже с помощью аналитиков и психологов ГРУ, которые учитывали, где состоится заседание суда. Ростов-на-Дону расположен очень близко к республикам Северного Кавказа, и представителей кавказских народов в городе и в области довольно много. А как ведут себя кавказцы повсеместно, не знает разве что только человек с парализованным мозгом. Конечно же, местное население было сильно недовольно таким положением вещей, а донские казаки народ горячий, и свои права отстаивать умеют и желают. Это вовсе не апатичные жители центральных областей России. Присяжные заседатели были набраны из числа этих казаков и потомков казаков, и потому были, естественно, сильно подвержены общим настроениям недовольства ситуацией в регионе. В принципе, ситуация в Ростовской области повторяла ситуацию в любой области России, только, учитывая традиционную активность местного населения, здесь она была более ярко выражена. На этом и играл адвокат в своей защитительной речи. Тактика оказалось правильной. Полный торжества, надутый, как и старший следователь по особо важным делам Розов, обвинитель был уверен в признании вины обвиняемых. Но не помогла даже больше политическая, чем юридическая, речь адвокатов потерпевшей стороны. Присяжные заседатели единогласно и однозначно не признали вину двух офицеров и одного старшего прапорщика. Стоило посмотреть после судебного заседания на Артура Юрьевича. Выглядел старший следователь так, словно на него потолок зала судебных заседаний упал. Все его старания, все его, как казалось старшему следователю, безукоризненно подготовленные аргументы рассыпались под простой логикой защиты.

Местные кавказцы были быстро организованы. Они попытались провести свою акцию у зала судебных заседаний, но их сначала оттеснил ОМОН, а когда ситуация стала накаляться, позади омоновцев остановились три тентованных грузовика, из которых неторопливо, разминая руки и ноги, выгрузились три взвода спецназа ГРУ в полной боевой экипировке. Что может произойти, демонстранты поняли сразу. Кавказцы притихли и подчинились ОМОНу. Чуть позже были остановлены несколько машин, в багажниках которых оказались кучи камней и бутылки с «коктейлем Молотова»[4], готовые к употреблению. Кому‑то хотелось сделать этот суд событием политической важности, и спровоцировать беспорядки. Только одно появление трех взводов спецназа ГРУ эти попытки пресекло в корне.

Освобожденные в зале суда из‑под стражи Беклемишев, Корчагин и Хост уехали из Ростова под охраной того же спецназа ГРУ. Это была победа, но ликование длилось недолго. Уже через день всех троих опять сначала задержали, а потом и оформили арест для возобновления следствия. Доказательства, предъявленные старшим следователем по особо важным делам Розовым, были признаны недостаточными для признания их виновными, но военная прокуратура, получив, видимо, сверху указание, возобновила дело и начала доследование.

Этот факт не мог не заставить всех нас насторожиться. Действия военной прокуратуры, как показывали события, были направлены против всего спецназа ГРУ, и шло это вовсе не от произошедшего события, а совсем по другой причине. На спецназ ГРУ откуда‑то следовала мощная атака, и это чувствовалось явственно. Но, когда тебя атакуют, ты бываешь вынужден защищаться. И защита стала выстраивать новые бастионы…

* * *

Нападение – в данном случае нападением можно было назвать следственный комитет при военной прокуратуре и саму военную прокуратуру – четко уловило, каким образом удалось убедить присяжных заседателей. И вывод повлек за собой последствия. Не имея никаких дополнительных аргументов для нового судебного заседания, следствие потребовало переноса его на другую территорию. И перенесли. Сразу в Москву. Посчитали, видимо, что там, под приглядом иностранных журналистов, присяжные заседатели будут более сговорчивыми и менее подверженными эмоциям. Но следствие в очередной раз не учло того, что в самой Москве ситуация ничуть не лучше, чем в Ростове-на-Дону. И москвичи, из которых набирают присяжных наблюдателей, чувствуют себя на своих же родных улицах очень неспокойно как раз по причине множества населивших страну представителей кавказских народов, всегда агрессивных и пытающихся самих москвичей заставить жить так, как хотят приезжие. Защита не видела причин менять тактику. Эта тактика могла бы не сработать где‑то в Страсбурге, но в любом российском городе она была обречена на успех, если успех дела зависел от присяжных заседателей.

Наученные горьким ростовским опытом, сторонники пострадавшей стороны пытались и в Москве организовать акции. Но там с ними не церемонились. Во-первых, зная о том, что было в Ростове-на-Дону, перекрыли движение на ближайших улицах и осматривали машины, которые стремились проехать к зданию суда. Сразу было задержано несколько автомобилей с теми же камнями и «коктейлями Молотова» в багажниках. А поскольку разрешения на митинг и даже на пикетирование не было получено, местные милиционеры быстро навели порядок, без шума отодвинув в сторону наиболее яростных организаторов беспорядков, и, загрузив их в свои машины, отвезли за пределы города. Там их просто высадили, предоставив возможность каким угодно путем добираться до Москвы.

Так порядок за стенами здания суда был установлен. А в суде все проходило точно по тому же самому сценарию, что и в Ростове-на-Дону. У обвинения изначально не было никаких шансов на успех, поскольку не было ни одного нового факта. А группы спецназа ГРУ, работавшие в Чечне, добыли новые факты и предоставили их присяжным заседателям. Дело закончилось повторной победой, опять не удовлетворившей обвинение, но сами обвиняемые были во второй раз освобождены из‑под стражи в зале суда.

Все понимали, что на этом процесс противостояния с прокуратурой не закончится. Даже сам государственный обвинитель заявил об этом. Скоро стало известно, что прокуратуре удалось добиться решения о новом рассмотрении дела – уже коллегией военного трибунала, а не присяжными заседателями. Судя по тому, как легко это решение было пробито в инстанциях, кто‑то сильно заинтересованный и властный помогал обвинению. И сомнений не было, что весь процесс направлен не против самих обвиняемых, а конкретно против спецназа ГРУ или даже всего ГРУ в целом. И давление, видимо, оказывалось на многие инстанции. По крайней мере, даже в самом Министерстве обороны и в Генеральном штабе резко сменили мнение о существе дела. Но если дело направлено против ГРУ, то ГРУ обязано было защитить своих бойцов, чтобы в итоге защитить себя. И снова была проведена большая оперативная работа с привлечением многих современных спецсредств контроля. Поскольку официального запрета высказано не было, было задействовано даже управление космической разведки, не говоря уже о сборе сведений всеми возможными способами в самой Чечне и в Москве. И появился результат, который можно было бы использовать.

Следствие надеялось на лояльность военного трибунала. Агентура, отслеживающая действия родственников и адвокатов пострадавшей стороны, сумела выяснить, что идет сбор средств, и средств немалых, но направлены эти средства должны были быть вовсе не на услуги адвокатов, поскольку сами адвокаты этот сбор средств и инициировали. Возник вопрос, для чего собираются деньги, и, чтобы выяснить это, был усилен контроль за деятельностью нескольких человек. Кое-что удалось сделать даже в превентивном порядке. Так, около миллиона трехсот тысяч долларов перевозилось в Москву частями. Естественно, такие средства наличными перемещать без охраны было рискованно. Около пятисот тысяч долларов перевозили в машине. Была выставлена охрана, и, как определили наши спецы, она была нанята из среды чеченских бандитов, находящихся в розыске, – и следовала, естественно, не без оружия. Данные были переданы в МВД, но не в Москву, а в территориальные органы, у которых не было времени на консультации с командованием. И по дороге машину блокировали два «Тигра» и автобус. Парни в «краповых» беретах не дали бандитам ни секунды на раздумья: двоих разоружили, третьего застрелили. Курьер с наличными, да еще под охраной разыскиваемых боевиков – дело явно тянуло на терроризм. По крайней мере, местное управление внутренних дел имело право так думать. Но главное было в том, что сумма до адресата не дошла.

Вторая машина везла всего четверть миллиона долларов. И тоже под охраной. А здесь данные были подсунуты уже не МВД, а натуральным русским бандитам. И машина с деньгами, и чеченские бандиты бесследно исчезли. Тем не менее, часть денег – и немалая – была доставлена в Москву. Но и доставлена тоже под нашим контролем. Не имея права на следственные действия, военная разведка все же не могла бы существовать, не умей она такие действия проводить. Правда, эти действия официально могли быть проведены только на территории чужой страны, являющейся потенциальным противником. Но что делать, если противник объявился в своей стране? Таким образом, даже в кабинете судьи военного трибунала, которому предстояло рассматривать дело группы капитана Беклемишева были установлены микрофоны подслушивающей аппаратуры и две видеокамеры.

Мы понимали, куда должны были поступить деньги, собранные в Чечне и частично добранные у московских чеченцев. И готовы были предъявить не кому‑то, не следственным органам и не службе собственной безопасности военного трибунала, а самому судье кадры видеозаписи, чтобы добиться такого приговора, на который мы могли рассчитывать. Однако дело повернулось к нам неожиданной стороной, и нашему изумлению не было предела. Никто из нас не мог ожидать, что в стране остались настолько честные судьи, что отказываются от полумиллиона долларов наличными. Судья военного трибунала согласился жить на свое подполковничье жалованье и взятку не взял, хотя имел возможность существенно изменить свою жизнь. Хорошим оказался человеком, но это добавило нам хлопот, на которые мы не рассчитывали.

После такого отказа судьи от взятки мы проявили халатность и слегка расслабились, считая, что и в новом процессе повторится то же самое, что в двух предыдущих. И не учли активность противоположной стороны. Не обвинения, конечно, – оно не имело возможности активизироваться настолько, чтобы стать серьезным противником, способным нанести урон. Активизировались родственники и те, кто был с родственниками заодно. Может быть, были задействованы друзья, может быть, были опять наняты бандиты…

* * *

Когда мне позвонил Паша Беклемишев, я находился в Грозном. Он сообщил, что какой‑то человек с кавказским акцентом позвонил Вальтеру Хосту и вызвал его из квартиры на улицу для разговора. И Вальтер пропал.

У меня, признаться, мелькали мысли, что родственники погибших не остановятся ни перед чем, даже если третье решение суда будет не в их пользу. Но всерьез такую версию я не рассматривал. А рассматривать следовало. Но после звонка капитана все соображения выстроились в логическую цепочку. Если судья не взял взятку, значит, он не вынесет обвинительный приговор – так посчитали родственники и адвокаты потерпевшей стороны. И решили перейти к собственным активным действиям. Этому следовало срочно что‑то противопоставить.

– Паша, уходи из дома. Предупреди Корчагина. Жди звонка. Моего или еще чьего‑то знакомого. Ни в какие посторонние контакты не вступать. Вы у них на очереди. А эти парни шутить не умеют. Осторожность предельная.

– Понял, товарищ полковник. Сразу звоню Вадиму.

– Давай. А я пока в Москву позвоню. Я сейчас в Грозном.

Вызвать оперативную группу было несложно. Сложно было найти следы Вальтера. Группа выехала на место, а я стал созваниваться с авиаторами, чтобы срочно выбраться в Москву. Я словно чувствовал, что Беклемишев может наломать дров. Характер у него такой, что может позволить себе пойти напролом. Он и наломал… Правда, не дров, а костей. Причем по‑крупному.

Как капитан нашел адрес адвоката-чеченца, главного в группе адвокатов и наиболее активного – того самого, что пытался вручить судье взятку, – я не знаю. Но он нашел его. И не только этого, но еще трех вооруженных парней с ним вместе. Чеченцы снимали в Балашихе частный дом. Это уже сам Беклемишев потом мне рассказал. Вместе в Вадимом Корчагиным они добрались туда, перескочили забор и устроились под распахнутым по причине жары окном. Но слушать разговоры им было неинтересно, потому что разговаривали в доме на чеченском языке, которого ни капитан, ни старший лейтенант не знали. Тем не менее, они не торопились. И дождались своего момента. Кто‑то позвонил адвокату на «мобильник», и тот стал разговаривать по‑русски. Из разговора выяснилось, что вскоре в дом должны кого‑то привезти. И еще удалось понять из разговора, что привезти должны были троих, но двоих других найти не удалось. Естественным было предположение, что привезти должны были Вальтера Хоста.

Корчагин нашел у стены сарая старую лопату, и занял позицию у окна. Беклемишев перешел к входной двери. Вскоре вышел один из чеченцев. Покурить решил на свежем воздухе. Одного удара бандиту хватило, чтобы получить перелом основания черепа. Беклемишев знает толк в ударах. Забрав у бандита оружие, капитан перебрался сначала в сени, прислушался там к происходящему в доме, и после этого вошел. Это он, конечно, говорил, что вошел. Я понимаю, что он влетел пулей, если никто из вооруженных присутствующих там людей не успел в него выстрелить. Один из чеченцев, правда, попытался выпрыгнуть в окно после того, как Паша выбил у него из руки пистолет, но нарвался горлом на лопату. Сам виноват. Нельзя же так неосторожно прыгать с подоконника…

Меньше всех досталось адвокату. С ним хотели поговорить и снять показания, как говорят следователи. У нас это звучит проще – допросить. Причем допросу спецназ ГРУ обучен по методике, применяемой в тылу врага в период боевых действий. Однако у адвоката сердце оказалось слабым. Он умер одновременно с первым вопросом. От страха, видимо.

Но умер адвокат вовремя, потому что на улице раздался звук автомобильного сигнала. Капитан выскочил во двор и дал знак Корчагину, чтобы тот открыл ворота. К удивлению офицеров, во двор въехал милицейский «уазик». Не разобрав в темноте, кто их встречает, из машины вышли два мента и чеченец. Последнему сломали шейный позвонок – смерть мгновенная и безболезненная. А ментов слегка побили, но оставили в живых. Так решил Беклемишев. В машине, в отделении для задержанных, где стекла забраны металлической сеткой, сидел в наручниках старший прапорщик Хост. Вальтер не слишком удивился освобождению и заявил, будто знал, что друзья его вытащат.

Менты с удовольствием давали показания на своего начальника, пославшего их. И собственноручно написали все, что говорили. Оба понимали, что влезли в дело не только криминальное, но и политическое; более того, вступили в противостояние с военной разведкой, с ее спецназом. И потому без возражений согласились выполнить приказание так сильно и больно бьющих людей. А приказание было простое: увезти на своей машине трупы и спрятать так, чтобы никто не нашел. Если найдут, показания ментов окажутся в прокуратуре. Ментов такой оборот дела устроил. Когда трупы были уже загружены, грузчикам объяснили, что после выполнения похоронного ритуала они могут вернуться в дом и забрать оружие, которое будет лежать под крыльцом. Но не раньше, чем через час. Сделать это было необходимо, чтобы менты молчали. При потере оружия молчать они не смогут при всем желании.

Я потом выяснял.

Молчать они не сумели. И капитан, старший лейтенант и старший прапорщик перебрались на нелегальное положение. Но и в этом положении принимали активное участие в продолжении операции, которая для них чуть было не закончилась плачевно.

КАПИТАН БЕКЛЕМИШЕВ, СПЕЦНАЗ ГРУ. БЕГЛЕЦОВ НЕ ИЩЕТ ТОЛЬКО ЛЕНИВЫЙ

На подъезде к Судиславлю, увидев дорожный указатель с названием поселка «Западный», я включил в кармане переговорное устройство и отправил сигнал вызова. Разговаривать пытался, не вытаскивая саму «переговорку» из кармана, чтобы испытать ее в режиме свободных рук.

Ответный сигнал прозвучал сразу.

– Я еду… За тобой лесовоз, я за ним…

Я и без подсказки знал, где едет «Волга» Корчагина, потому что постоянно следил за ним.

– Как слышишь? – поинтересовался я.

– У меня громкость включена минимальная, – ответил Корчагин. – Машина голос забивает. Вне машины слышимость будет лучше.

– И то ладно. Мы не в машинах общаться будем. Я тоже перевожу громкость на минимум. У меня прибор вообще в кармане лежит. Проверяю работу в этом режиме.

– У меня тоже в кармане. Потому и слышимость ограничена.

– Друг друга понимаем, и это хорошо. Кричать нам не обязательно. Будь готов. Мы подъезжаем. Едем напрямую в Судиславль. Гони за мной, но по сторонам смотри.

– Понял.

Мы проехали через Западный, миновали пост ГИБДД на развилке дорог. Окна поста были закрыты деревянными щитами, рядом стояла милицейская машина, но самих ментов видно не было. Возможно, залегли в ближайших кустах. Непонятно только, зачем, если не замаскировали машину. Но причина залечь может быть разная, и нам до нее дела было мало.

Основная дорога вела налево, мы поехали прямо: я загодя по карте посмотрел куда ехать. Налево – объездная дорога. Более разбитая – ведет к центру Судиславля, где на горе высится старинная большая белая церковь, которую, кажется, реставрируют. Внизу, под горой, главная площадь городка, на которой традиционный Владимир Ильич мокнет под дождем и перегревается под солнцем. По периметру небольшой площади множество магазинов, и здесь же множество машин. И местных, видимо, и проезжающих. Там мы и остановились.

* * *

Вадим пересел в мою тесную машину, и даже шею вытянул, пытаясь затылком достать потолок. К моему удовольствию, не достал, хотя ростом был чуть выше меня, чем вызвал даже у меня улыбку.

– Поместишься…

– Как ни странно, поместился.

– Что видел?

– Две стоявшие машины. В каждой по два кавказца. Слишком похоже на посты.

– Да. Я тоже их выделил. Не слишком ли много кавказцев для небольшого городка в этих северных краях?

– Их везде полно. Но на одной улице, плюс к тому же рядом располагается Альтемир Атабиев – это, мне кажется, много. Если только они здесь не проживают компактно.

– Ловушка?

– А как определишь, в нее не попавшись? Не уезжать же, если в такую даль притащились. И не бить же их в очередной раз без причины?

– Потому я и поехал в подстраховку, – сказал я. – Будем определять. И бить, если определим. Только тогда уже бить всерьез.

Ко всякого рода ловушкам у меня отношение было собственное. Я всегда считал, что врагов не может быть бесконечное количество. А если их не бесконечное количество, то ловушки следует не обходить, а уничтожать. В этом случае будет больше шансов в следующий раз избежать угрозы для своей драгоценной и любимой жизни. Я слишком много имел дел с кавказцами, чтобы верить в те легенды, которые они сами о себе распространяют. Они просто пугают людей этими легендами о себе. Конечно, они друг друга поддерживают. А во всем остальном они ничуть не хуже других бандитов и ничуть не лучше, и бить их можно точно так же, как других. И уничтожать если потребуется тоже.

– Поворачивать я должен…

– Где стоит колесный трактор с разломанным бортом тележки.

– Понял.

– Третий дом с правой стороны.

– Как подходить будем?

– С соседней улицы. Через огороды.

– На какой машине поедем?

– На разведку пойдем своим ходом. Потом ты подъедешь на «Волге». Если будет необходимость подъезжать.

– Идем? – Вадим был уже готов к действиям.

– Слишком светло.

– Пока доберемся…

– Да. Идем.

* * *

Автомобилей на площади стояло много. И на две лишние машины никто не обратит внимания. Мы оставили автомобили, вооружились и не спеша двинулись к поселку Западный. Вечерние улицы городка были малолюдны. Только дважды нам навстречу попались пары пьяных парней, но они агрессивность не проявили.

Так, пешком, мы вышли из Судиславля и миновали стометровый разрыв между городком и поселком Западный. В почти наступившей вечерней темноте прошли по самому поселку, где вообще никого не встретили. Не доходя двух кварталов, каждый из которых состоял из трех дворов, до угла, где был припаркован трактор, мы свернули налево, прошли еще два квартала, и увидели машину, стоявшую прямо на дороге. В поселках типа Западного, видимо, считается плохим тоном устанавливать на улицах горящие фонари. И потому определить, кто сидит в машине, было невозможно. Но кто‑то там сидел, хотя не ясно было даже то, сколько человек, потому что стекла на задних дверях были глубокой тонировки.

Свет в домах горел, но не во всех, потому что некоторые стояли откровенно брошенные, и даже в сумраке эти дома зияли черными глазницами окон. Мы миновали еще один квартал и миновали лесопилку. Я уже знал, что лесопилка эта принадлежит Альтемиру Атабиеву, и является средством в его успешном, как говорил отставной капитан ФСБ, бизнесе. И, на всякий случай, решил проверить, насколько этот бизнес успешен. Переглянувшись с Корчагиным, мы обменялись знаками и легко перемахнули через невысокий дряхлый забор.

К моему удивлению, на самой лесопилке, длинном дощатом сарае, даже замка не было. Я включил простенький китайский фонарик-авторучку. Свет неяркий, но достаточный, чтобы что‑то рассмотреть. Лесопилка явно давно не эксплуатировалась и была покрыта слоем пыли. Вывод был прост: Альтемир врал. Бизнес у него совсем другой, скорее всего, чисто национальный, то есть криминальный. А лесопилку он приобрел для прикрытия. Может быть, иногда здесь и работают, но нечасто. А прикрытие иметь следовало. Иначе как объяснить покупку шикарного внедорожника «Порше Кайенн»? Альтемир встречался со мной как раз, когда купил эту машину.

Осмотр закончился без результата, если не считать результатом выводы, которые я сделал. Но о чем эти выводы говорят, сказать конкретно было пока сложно. И обвинять в чем‑то Атабиева было нельзя. Хвастовство практически у всех кавказцев в крови. Он мог хвастаться и без злого умысла и не было никаких данных о том, что Альтемир что‑то против нас задумал. Пока он показывал себя только как помощник. И несколько раз даже действительно помогал по мелочи. У него с республиканскими чекистами свои счеты. Мне так, по крайней мере, показалось. Естественно, я не спрашивал Альтемира, сам он из ФСБ ушел или его уволили. Но даже если сам ушел, этому должны быть причины. Ему могли создать условия, невозможные для дальнейшей службы. А этого ни один горец простить своим противникам не сможет. Видимо, это и послужило причиной, по которой Альтемир пожелал помочь мне. Мне не случайно дали его телефон.

Пока, однако, ничего подозрительного, кроме нескольких машин, занимающих, как мы с Вадимом одновременно определили, ключевые позиции на подходах к кварталу, обнаружить не удалось. Может быть, эти машины не имели никакого отношения к нашей встрече с бывшим капитаном. Тем не менее, проверку необходимо было продолжить. И мы ее продолжили.

За соседним забором, на территории, где стояли автомобильные краны, лаяла собака. Двор Атабиева находился как раз через дорогу.

– На нас собака лает? – спросил я Вадима, чтобы сверить свои ощущения с его ощущениями. Когда полной уверенности нет, совпадение мнений может оказаться правильным, а разногласие потребовать проверки. В этот раз мнение совпало.

– Если только она сидит на цепи у ворот. Оттуда слышит и поругивается…

– Двигаем дальше, – предложил я напарнику.

Обратная дорога через забор закончилась небольшой неприятностью. Целое звено забора рухнуло. Шум от падения мог привлечь чье‑нибудь внимание. Мы замерли, прислушиваясь. И услышали, как открылась дверца машины; кто‑то вышел, что‑то сказал на незнакомом языке и прислушался, как и мы. Потом последовал обмен фразами двух человек. Через небольшой промежуток времени снова хлопнула дверца автомобиля. Судя по звуку, машина была российского производства. Это на наше счастье. Иномарки и открываются и закрываются почти бесшумно. Но направление мы оба определили верно и одновременно показали пальцами. Машина стояла за поворотом, ближе к дому Альтемира Атабиева. То есть нам, если бы мы сейчас туда направлялись, предстояло идти мимо этой машины. И это уже сильно напоминало блокировку. Сомнения отпадали. Ловушка была выставлена, причем большими силами, которые чеченцы по неопытности рассредоточили. И тем самым не только дали нам существенный шанс выйти победителями из возможной заварушки, но и себя обрекли на незавидную участь.

Но пока, до полного подтверждения наших предположений, мы предпочли обойти лишний квартал. В итоге попали на территорию какого‑то заброшенного предприятия, во дворе которого стоял остов трактора и рама грузовика. Альтемир знал, где устроиться, чтобы обезопасить нам проход. Если, конечно, он хотел его обезопасить – более вероятным было бы предположить возможность жить без соседей, которые могут совать свой нос в его дела. За забором заброшенного предприятия располагался двор Атабиева, если я не ошибся адресом, а ошибиться я не мог, потому что он во время нашей последней встречи даже план мне нарисовал.

– Засада там… – показал мне Вадим пальцем за забор.

Я только кивнул. Думали мы одинаково, и развитие событий предполагали по одному сценарию.

Мы с Корчагиным молча начали осматривать забор, выискивая такое звено, которое не упадет и не выдаст нас. Тем не менее, и забор был слабым, и перепрыгивать через него было рискованно, потому что на фоне неба нас могли бы заметить. Но осмотр привел нас к незакрытым воротам. Мы аккуратно, скользящим шагом продвинулись между створками – и сразу пригнулись, спрятавшись за зарослями густой и высокой травы.

Двигаться напрямую через заросли было сложно. Обязательно что‑то попадет под ноги – сухая ветка или камень, который пожелает стукнуться с другим камнем. И мы пошли по периметру: Вадим слева вдоль забора, я справа. Мой путь был чуть‑чуть длиннее, потому я больше торопился, но передвигался крайне осторожно.

Только добравшись до угла, чтобы повернуть вдоль нужного нам забора, я понял, что не напрасно соблюдал меры предосторожности. Послышалось два приглушенных слова, и три слова в ответ. Говорили, кажется, не по‑русски, хотя точно сказать я не мог. Но, если говорят, значит, там кто‑то есть. А быть там могут только те, кто пожелал захватить старшего лейтенанта Корчагина.

Я сунул руку в карман и нажал кнопку вызова на переговорном устройстве. Пришлось пригнуться к вороту, чтобы Вадим услышал мои слова.

– Я слышал голоса. Говорят, похоже, не по‑русски.

– Я тоже слышал. Я даже вижу их… – прошептал в ответ Вадим. – Пять человек…

– Атакуем. Стрелять только в крайнем случае.

– Козе понятно…

– Какой козе? – не понял я.

– За забором стоит. Маленький стожок, рядом с ним коза. Беленькая. Травку жует и на меня косится. Я ее в щель вижу. Просит не шуметь…

– Вот и не шуми. Выходим на дистанцию контакта.

– Понял.

Я отключил «переговорку», чтобы красный индикатор не просвечивал через рубашку, хотя я не знаю, просвечивает ли он. Просто на всякий случай. И совсем приник к земле. Я не полз, а передвигался гусиным шагом. Такое передвижение утомляло, но из этого положения можно было стремительно выпрямиться для нанесения удара. А ударов, как я понимал, предстояло наносить несколько и сразу, один за другим, до того, как бандиты опомнятся и успеют поднять оружие. Вадим с противоположной стороны двигался с небольшим опережением. Скоро и я увидел, как один из бандитов встал и замахал руками вкруговую: сначала назад, потом вперед. Видимо, разгонял застоявшуюся кровь, чтобы не заснуть. Ему что‑то сказали, и он присел. Но этого было достаточно, чтобы определить место, где засели бандиты. И можно было идти увереннее. Теперь главное было, чтобы Корчагин не вышел раньше, посчитав, что я уже на месте. Увидеть меня ему не удастся при всем старании, точно так же, как мне его. Мы слишком хорошо умеем передвигаться скрытно. Но он должен понимать, что у меня дистанция обхода длиннее.

Я торопился, не забывая при этом об осторожности. И торопился не зря. Вадим посчитал, видимо, что я уже на месте, и выпрямился.

– Привет, молодые люди. А что это вы здесь делаете?

Он принял огонь на себя, давая мне возможность для атаки. Но бандиты тоже оказались опытными. Четверо вставали, повернувшись в его сторону, пятый смотрел в мою. И мне осталось сделать единственное – из своего согнутого положения, распрямляясь, как пружина, я совершил длинный скачок, сокращая трехметровую дистанцию, и нанес удар. Свой излюбленный, тот самый, что достался любителю носить чужие тапочки, – основанием ладони в лоб. Помнится, наш инструктор по рукопашному бою однажды говорил, что я этим ударом могу убить слона. Он у меня получается чрезвычайно резким. Лобовая кость у человека самая крепкая во всем скелете. Она выдерживает, но обычно ломается даже самая крепкая шея. Таковая у бандита была, в самом деле, как у быка, и уж точно шире, чем лоб. Но слоном он, как мне показалось, не был, и шея не выдержала. Бандит упал, но не на стоящих у него за спиной других бандитов, а просто осел там же, где стоял. По повороту головы я успел все‑таки заметить, несмотря на то, что спешил нанести второй удар, как неестественно запрокинута голова. Значит, с этим парнем навсегда покончено.

Успел я вовремя, а бандиты не успели. Они поспешили схватиться за оружие, а вытащить из кобуры пистолет за долю секунды невозможно. А тут еще я помешал. Звук удара и звук падения тела вызвали замешательство среди бандитов, заставили одного обернуться, второго посмотреть через плечо, а еще двоих и вовсе испуганно завертеть головами. Этого времени Вадиму хватило, чтобы нанести удар. Я в этот момент бил уже во второй раз пальцами второй руки в глаза. «Вилка» получилась точной, бандит, закрыв лицо руками, со стоном присел. Но тут другой бандит попытался ударить меня ногой в голову. Я в это время собирался ударить присевшего локтем в темечко, а для этого удара следовало наклониться. Удар у меня получился, а нога бьющего просвистела над моей головой. Я шагнул к нему опять из полусогнутого положения, вкладывая в боковой удар локтем всю силу и вес движения тела. Эффект от такого удара бывает аналогичным удару оглоблей. Противник рухнул на землю. Чтобы не пропустить нечаянный удар сзади, я отскочил на шаг и развернулся. Но за моей спиной все было уже кончено. Корчагин тоже знал свое дело.

– Они, кажется, нас искали, – сказал я.

– Кто ищет, тот всегда найдет, – вывел резюме Корчагин. – Нас сейчас только ленивый не ищет. Пусть ищут.

4

 «Коктейль Молотова» – зажигательная смесь, состоящая из смеси масла и бензина с фитилем, вставленным в пробку. При необходимости фитиль поджигался, бутылка бросалась, разбивалась, и жидкость загоралась от фитиля. Впервые такие бутылки были использованы при обороне Москвы в Великую Отечественную войну, и ими было сожжено множество немецких танков. Тогда же зажигательная смесь получила свое название, хотя неизвестно, какое отношение имел министр иностранных дел СССР Молотов к этому коктейлю. В настоящее время – излюбленное средство агрессивных демонстрантов во многих странах мира.

Окончательный приговор

Подняться наверх