Читать книгу Игра в прятки с тенью - Сергей Вяземский - Страница 1

Свет, пробивавшийся сквозь заросшее мохом стекло, лежал на полу продолговатым пятном – холодным, даже в полдень, и неподвижным, как все в этом доме, если не считать тихого, едва уловимого треска стареющих бревен. Алексей Горский сидел за столом, и его рука медленно, почти ритуально двигалась по странице раскрытой книги. Он не читал. Он переписывал. Это было упражнение на концентрацию, на утоление голода ума, привыкшего дробить реальность на доказательства и версии. Чернила ложились ровными, бездушными строчками, впитываясь в пожелтевшую бумагу тетради. Запах стоял в комнате плотный, устоявшийся: пыль, воск от вчерашней свечи, сладковатый дух гниющих где-то в углах яблок из подвала и вездесущий дым – он въелся в одежду, в волосы, в самые поры деревянных стен, стал частью атмосферы, как и тишина.

Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной субстанцией. Она гудела в ушах низким, едва слышным тоном, прерываемым редкими, знакомыми до боли событиями: скрипом определенной половицы у печки – третьей от порога, сухим шорохом мыши за обшивкой, протяжным гулом ветра в печной трубе, который начинался всегда на закате. Горский научился различать эти звуки, как врач – тоны сердца. Они означали, что мир остается в своих границах. Что ничего не происходит.

День был серый, ноябрьский. За окном река, обычно свинцовая, казалась плоской и выцветшей, как старая фотография. Ельник на том берегу тонул в предвечерней дымке, сливаясь в сплошную черную массу. Горский отложил перо, потянулся. Суставы отозвались глухим хрустом – возраст, сырость, неподвижность. Он встал, подошел к окну, потер ладонью холодное, неровное стекло. Внизу, у подножия склона, петляла тропинка к реке, превратившаяся в грязевую колею. Сегодня была среда. День почты.

Он не ждал ничего, кроме пачки старых газет, которые читал с опозданием в неделю, и, возможно, квитанции на керосин. Тем не менее, ритуал был важен. Он создавал слабую, почти иллюзорную связь с внешним миром, напоминал, что время, хоть и вязкое, все-таки течет. Он надел тяжелый свитер, накинул на плечи прохудившуюся телогрейку и вышел на крыльцо. Воздух ударил в лицо влажным холодом, пахнущим прелыми листьями и ледяной водой. Он прошел по хрустящей под ногами мерзлой траве к калитке, оперся о столб и закурил, следя, как дым тут же прибивает к земле сырая мгла.

Почтальон Виктор появился, как всегда, ближе к четырем – усталая фигура на разбитом уазике цвета грязи. Машина, поскрипывая всеми пружинами, остановилась у изгороди. Виктор вылез, хлопнул дверцей, молча протянул пачку.

– Холодно, – буркнул Горский, принимая сверток.

– Зима на носу, – отозвался Виктор равнодушно, уже разворачиваясь назад. – Завтра, говорят, снег.

Больше говорить было не о чем. Уазик дернулся и поплелся дальше, к дому бабки Люды.

Горский вернулся в дом. Тепло встретило его знакомым запахом, теперь с примесью свежего холода, принесенного с одежды. Он развязал бечевку на пачке. Газеты «Районный вестник» за две недели, сложенные аккуратной стопкой. Счет за керосин. Рекламный листок магазина строительных товаров из районного центра. И… конверт.

Он лежал поверх всего, белый, резко контрастирующий с тусклой желтизной газет. Бумага была плотная, дорогая, чуть шершавая на ощупь. На лицевой стороне – его имя и адрес, выведенные четким, безличным почерком шариковой ручкой. Обратный адрес отсутствовал. Штемпель городской, но оттиск размыт, даты не разобрать.

Горский замер. Рука сама потянулась к конверту, но пальцы застыли в сантиметре от бумаги. Что-то щелкнуло внутри, какой-то давно неиспользуемый механизм. Опасность. Угроза. Инородный объект. Он медленно, как на замедленной съемке, поднял конверт. Он был легким. Внутри явно было не больше одного-двух листов. Он понес его к столу, к свету лампы, отодвинув тетрадь и чернильницу.

Пауза. Долгая. Он смотрел на этот белый прямоугольник, лежащий на шершавом, испещренном царапинами дубе. Он не хотел его открывать. Он хотел, чтобы его не было. Первым ясным, отчетливым побуждением было встать, подойти к печи и сунуть конверт в огонь. Не глядя. Пусть сгорит. Пусть станет горсткой серого пепла, как все ненужное.

Но он не двинулся с места. Его пальцы, будто помня свою прежнюю работу, скользнули под клапан. Конверт легко поддался. Внутри – три листа бумаги, сложенные пополам. Такая же качественная бумага. Машинописный текст. Старая пишущая машинка, шрифт «Courier». Четкие, ровные строки.

Он развернул листы. И начал читать.

Первая же строчка – удар под дых.

«Дело № 347/08 об убийстве Ларисы Викторовны Семеновой, 28 лет, обнаруженной в своей квартире по адресу: г. N-ск, ул. Гагарина, д. 42, кв. 17, 14 октября 2008 года».

Кровь отхлынула от лица, оставив за собой ледяную пустоту. Горский услышал, как где-то внутри громко, навязчиво застучало сердце. Он узнал это дело. Оно было одним из тех, что он вел в последние годы службы. Одно из тех, что легло в папку с грифом «приостановлено». Одно из тех, что по ночам, сквозь сон, напоминало о себе обрывками образов: свет лампы над светлым паркетом, пятно странной формы, запах…

Текст продолжался. Он был сух, протоколен, лишен эмоций. Но детали. Детали были невыносимы.

«…на внутренней стороне входной двери, на высоте 1 метр 24 сантиметра от пола, обнаружены три параллельные царапины длиной 5, 7 и 4 сантиметра соответственно. Глубина царапин минимальна, в протоколе осмотра не зафиксированы, так как были сочтены бытовыми повреждениями. Материал – лакокрасочное покрытие белого цвета. На микрофотографии, приложенной к заключению эксперта № 567/08 (приложение «В», стр. 45 архива), видно, что в конце самой длинной царапины присутствует микроскопическое вкрапление материала, не идентифицированного в ходе исследования. Цвет вкрапления – темно-синий, волокнистой структуры. Возможно, фрагмент ткани перчатки».

Горский закрыл глаза. Он видел эту дверь. Белую, филенчатую. Он помнил общий осмотр. Но этих царапин… он не помнил. Или не придал значения. Эксперт ничего не говорил. А если и говорил, то мельком, вскользь. А «микрофотография, приложение «В», стр. 45»… Откуда этот… этот корреспондент знает номер приложения и страницу в архиве?

Текст плыл перед глазами.

«…запах в комнате, описанный в показаниях первой обнаружившей тело соседки, А.П. Кравцовой, как «сладковатый, лекарственный». В протоколе запах описан обобщенно: «посторонний химический запах». Лабораторный анализ воздуха не проводился ввиду отсутствия технической возможности. Примечание: в квартире непосредственно над квартирой жертвы, в кв. 18, проживает П.И. Васин, 54 года, коллекционер карманных и настольных часов. По свидетельству мастеров из часовой мастерской на ул. Ленина, 10, все часы Васина хронически отстают ровно на 17 минут, что мастерские связывают с неисправностью заводного механизма конкретной модели, которой увлекается коллекционер. Васин на допрос не приглашался. В день убийства с 18:00 до 23:00 находился дома, о чем свидетельствует его жена (опрос не проводился)».

Горский отшвырнул листы от себя, как обжегшись. Они скользнули по столу, один упал на пол. Он вскочил, отодвинул стул с пронзительным скрипом. Дышал тяжело, рвано. В висках стучало. Комната, такая знакомая, вдруг показалась чужой. Зеленоватый свет из окна стал зловещим. Тени в углах сгустились, стали плотными.

Кто? КТО?

Он поднял упавший лист дрожащей рукой. Последний абзац. Там не было подписи. Там стоял вопрос. Все тот же безличный машинописный шрифт.

«Учитывая, что механический звук тикающих и бьющих часов в квартире сверху мог заглушать иные звуки, а восприятие времени у присутствующих в квартире жертвы могло быть искажено, почему в ходе расследования не был поставлен вопрос о возможности использования интервала в 17 минут для создания алиби или манипуляции с временной шкалой событий? Почему вы не спросили соседа сверху о его коллекции?»

Тишина в комнате взорвалась. Она наполнилась гулом, которого не было. Горский схватился за край стола, чтобы не упасть. Глаза бегали по тексту, выхватывая фразы. «Микрофотография… архив… часовой мастерской…» Это не просто чье-то помешательство. Это не розыгрыш. Это – расследование. Безупречное, дотошное, холодное. Расследование, проведенное спустя годы после того, как дело легло под сукно. И проведенное лучше, чем его собственное.

Желание сжечь письмо вспыхнуло с новой силой, теперь уже как животный инстинкт самосохранения. Он схватил все три листа, смял их в руке, шагнул к печи. Дрова дотлевали, излучая ровный жар. Он протянул руку к чугунной дверце…

И остановился.

Его пальцы разжались. Смятая бумага распрямилась с тихим шелестом. Он не мог. Он физически не мог этого сделать. Потому что это была улика. Потому что в этих строчках была правда – та правда, которую он когда-то упустил. И потому что чей-то чужой, безжалостный ум уже прошелся по этим фактам, уже все увидел, все сложил. И бросил ему в лицо, как вызов.

Он медленно вернулся к столу, разгладил листы ладонью. Рука дрожала. Он потянулся к тяжелой черной трубке спутникового телефона – его единственной жизненной линии, антенне, торчащей в прошлое.

Набрал номер. Долгие гудки. Каждый – как удар молотка по наковальне.

– Алло? – голос Анны был ровным, профессиональным, но в нем прозвучала легкая настороженность. Он звонил раз в два-три месяца, не чаще.

– Анна. Это я.

Пауза.

– Алексей Сергеевич? Что-то случилось? – в ее голосе мгновенно появилось напряжение. Она знала, что просто так он не позвонит.

– Получил… письмо.

– Письмо? Какое письмо?

– Белый конверт. Без обратного. Внутри… дело. Дело Семеновой. Ларисы Семеновой. 2008 год.

Молчание на другом конце провода было таким густым, что его можно было потрогать.

– Что там? – наконец спросила Анна, и ее голос стал тише, глуше.

– Детали. Которые не в деле. Которые… я не знал. Или не заметил. – Он сглотнул ком в горле. – Царапины на двери. Микрочастица. Запах. Сосед сверху с часами… которые отстают на семнадцать минут.

– Боже… – прошептала Анна. – Откуда…

– Ты… ты можешь проверить? Архив. Микрофотографии. Приложение «В», страница 45. И… часы. Мастерская на Ленина, 10.

– Подожди. Я… я завтра попробую. Это же старый архив, доступ… Алексей Сергеевич, вы в порядке?

«Нет», – хотел крикнуть он. Но сказал:

– Проверь. Позвони.

– Хорошо. Позвоню завтра. Вы… сожгите это. Пожалуйста.

– Не могу, – коротко бросил он и положил трубку.

Разговор кончился. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она была настороженной, заряженной, как воздух перед грозой. Он положил листы обратно в конверт, положил конверт в середину стола. Белое пятно. Язва на теле дерева.

Он не готовил ужин. Он сидел в кресле напротив стола и смотрел на конверт. Свет лампы отбрасывал от него длинную, искаженную тень. В трубе завывал ветер – низко, протяжно, как стон. Этот звук всегда успокаивал его. Теперь он казался насмешкой.

Ночь наступила быстро, проглотив серый день. Он не зажег свечи. Сидел в темноте, и только белизна конверта тускло светилась в окошке лунного света, пробившегося сквозь разрыв в облаках. В голове, против его воли, оживали картины. Квартира на Гагарина. Светлый паркет. Форма пятна… да, он помнил эту странную, растекшуюся форму. И запах. Сладковатый, лекарственный. Какой-то… синтетический. Он тогда подумал о бытовой химии. Не стал углубляться. Не хватило времени, сил, внимания? И сосед. Тихий, неприметный мужчина. Коллекционер часов. Его даже в голову не пришло допросить. Почему?

Вопрос из письма жгло мозг: «Почему вы не спросили?»

Горский встал, подошел к окну. Стекло было ледяным. Снаружи – кромешная тьма, ни огонька. Тайга спала черным, бездонным сном. А здесь, в этой комнате, на старом дубовом столе, лежал кусочек другого мира – мира улик, ошибок и чьего-то неумолимого, всевидящего внимания.

Он лег спать, но сон не шел. Он лежал и слушал. Скрежет мыши за стеной. Треск бревен. Навязчивое, гулкое тиканье настенных часов в соседней комнате – механических, с маятником. Тик-так. Тик-так. Ровно, монотонно. Он вдруг представил себе часы, которые отстают. На семнадцать минут. Какой звук они издают? Сбитый, неровный? Или их тиканье тоже идеально, просто их стрелки лгут?

Ветер в трубе перешел на высокую, визгливую ноту. Казалось, он выкрикивает что-то. Слово. Одно и то же слово, которое нельзя разобрать.

Горский повернулся на бок, лицом к стене. Но перед глазами все равно стояли ровные строчки машинописного текста. И последний, язвительный вопрос, висящий в темноте, как лезвие гильотины.

Он понял, что это только начало. Что тишина кончилась.