Читать книгу Игра в прятки с тенью - Сергей Вяземский - Страница 2

Телефон зазвонил на рассвете, когда серый свет только начинал просачиваться сквозь мох на стеклах, окрашивая комнату в цвет мокрого пепла. Горский не спал. Он сидел в том же кресле, кутаясь в протертый плед, и смотрел на конверт, который за ночь стал казаться ему живым существом – холодным, бесшумным, но наблюдающим. Звонок разрезал тишину, как нож. Он вздрогнул, потом медленно потянулся к трубке.

– Да.

– Алексей Сергеевич, это я. – Голос Анны звучал приглушенно, будто она говорила из закрытого помещения. В нем не было обычной деловой четкости, только сдержанное, почти испуганное удивление. – Я проверила.

Он молчал, сжимая трубку так, что кости пальцев побелели.

– Архив. Приложение «В», страница 45. Микрофотография есть. Все так, как написано. Эти царапины… они там есть. Эксперт отметил их карандашом на полях, но в итоговое заключение они не вошли. Сочли нерелевантными. А частица… синяя волокнистая частица. Она упоминается в рабочей заметке эксперта Борисовой. Но не в официальном заключении. Это внутренняя бумага.

Горский закрыл глаза. Мир вокруг слегка качнулся.

– Часы? – выдавил он.

– Мастерская на Ленина, 10. Закрылась два года назад. Но я нашла старого мастера. Он помнит Васина. Помнит его коллекцию и эту странную особенность – отставание ровно на семнадцать минут у всех механических экземпляров одной серии. Он говорил об этом как о курьезе. – Анна сделала паузу, и в трубке послышался ее сдавленный вдох. – Алексей Сергеевич… откуда они это знают? Кто они?

– Не знаю, – честно сказал он. Его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. – Но это не шутка. Это расследование.

– Что вам нужно? Я могу… Я могу поднять это дело, поговорить с Полозовым…

– Нет! – его окрик прозвучал резче, чем он хотел. Он видел перед глазами не Анну, а своего бывшего начальника – усталое, обрюзгшее лицо, полное раздражения при одном упоминании старых «висяков». – Ничего не делай. Ни с кем не говори. Ты слышишь? Забудь, что звонила. Забудь про архив.

– Но…

– Это приказ, – сказал он, и в его голосе неожиданно прозвучали стальные нотки того, прежнего Горского, старшего следователя по особо важным делам. – Твое любопытство может быть опасным. Для тебя. Оставь это.

Молчание. Потом тихий, не совсем согласный выдох.

– Хорошо. А вы?

– Я справлюсь, – солгал он и положил трубку.

«Справлюсь». Слово повисло в воздухе, пустое и беспомощное. Он не справлялся. Он тонул. Письмо лежало на столе, и его белизна теперь казалась агрессивной, кричащей. Оно было не просто посланием. Оно было ключом. Ключом, который кто-то вставил в замок его памяти и медленно, неумолимо повернул. Скрипнули давно заржавевшие механизмы.

Он встал, его движения стали резкими, целеустремленными. Страх, парализующий ночной страх, начал трансформироваться. В нем просыпалось что-то старое, знакомое, почти забытое – холодный, сфокусированный адреналин. Это было похоже на зуд. Нельзя было просто сидеть и ждать следующего конверта. Нужно было действовать. Но как? Единственная зацепка – старые дела. Его дела.

Он прошел в смежную комнату, служившую спальней и кладовкой. В углу, под грубой холщовой покрышкой, пылился старый сундук, обитый полосатой жестью. Он привез его с собой три года назад, забитый до отказа папками, блокнотами, памятными безделушками от прошлой жизни. И никогда не открывал. Это был гроб с его профессиональным трупом.

Он сдернул покрывало. Пыль взметнулась столбом, закружилась в луче света, проникшего следом за ним. Запах – затхлый, сладковатый, бумажный. Он откинул массивную крышку. Внутри, в строгом, почти педантичном порядке, лежали картонные коробки-архиваторы. На каждом – бирка с годами. Он запустил руку внутрь, пальцы сами нашли то, что искали. Коробка с надписью: «2009-2011. Приостановленные».

Он вытащил ее. Она была тяжелой. Отнес в главную комнату, поставил на стол рядом с белым конвертом. Контраст был вопиющим: стерильная белизна нового послания и потертый, пыльный картон старой памяти. Он расстегнул резинки, державшие коробку закрытой, и откинул крышку.

Запах ударил сильнее – запах официальной бумаги, чернил, времени и чего-то еще… чего-то горького, как разочарование. На самом верху лежала тонкая, в темно-синей обложке папка. На корешке было аккуратно выведено черной пастой: «Дело № 412/10. «Тихое озеро».

Он не дотрагивался до него все эти годы. Оно было запечатано в его сознании, как в капсуле, вместе с осколками его уверенности, его веры в себя. Он взял папку. Бумага была прохладной. Открыл.

Первая страница – постановление о возбуждении. Фотография места преступления. Лесная дорога, ведущая к озеру. Вода, гладкая и серая. На берегу – контур тела, обведенный мелом. Не сам труп, а лишь его призрачный силуэт. Так было принято снимать для протокола.

Он начал читать. Не просто читать – сканировать. Его глаза, отвыкшие за годы от такого типа работы, сначала скользили по строчкам медленно, но постепенно мозг включил старый, отлаженный режим. Он выискивал не факты – он искал пустоты. Пропуски. То, на что мог бы указать беспристрастный, дотошный взгляд «Тени».

Дело было, на первый взгляд, простым. Убита девушка, студентка, найдена на популярном у туристов, но безлюдном в тот день берегу Тихого озера. Основная версия – бытовуха, неудачное ограбление. Но Горский тогда почуял другое. Он вышел на человека – Виктора Лобанова, мелкого предпринимателя с криминальными связями. Косвенные улики складывались в подозрительную мозаику: свидетель видел его машину неподалеку, у Лобанова не было алиби, а главное – у него уже были проблемы с законом, связанные с насилием. Горский давил. Строил логические цепочки. Был уверен в своей правоте. Он помнил это чувство – холодную, ясную уверенность, как отточенный скальпель.

Но защита нашла щель. Один-единственный свидетель, видевший машину, под давлением адвоката частично отказался от показаний. Лаборант, проводивший экспертизу волокон с места преступления, допустил мелкую procedural error – не ту печать поставил, не ту дату. Суд счел доказательную базу недостаточной. Лобанова отпустили.

А через месяц Лобанов, в состоянии алкогольного опьянения, устроил дебош в баре и в драке смертельно ранил случайного посетителя. Его осудили уже по этому факту. Но для Горского это не было правосудием. Это была пощечина. Он был уверен, что первый труп – тоже на совести Лобанова. И что своей уверенностью, своим давлением, он… что? Спустил курок? Нет. Он просто оказался слеп. Он видел только Лобанова. Только одну версию.

Теперь, перелистывая пожелтевшие страницы, он видел это. Узкие, слепые глаза своего расследования. Он пропустил показания лесника, который в тот день чинил мосток в двух километрах от озера и видел другую машину – старенькие «Жигули», которые ни разу не фигурировали в материалах. Он не придал значения странному, почти анекдотическому факту: в день убийства местное общество рыболовов проводило соревнования по ловле на мормышку с другой стороны озера. Шум моторок, крики. Могли ли они что-то заглушить? Он даже не поинтересовался погодой на тот час – а была небольшая морось, которая могла повлиять на следы.

И самое главное – глаза. На фотографии в папке была не только жертва. Была сестра жертвы, дававшая показания. Молодая женщина, с лицом, искаженным горем и… недоверием. Недоверием именно к нему, к Горскому. Он тогда прочитал это как боль, как шок. Теперь, глядя на снимок мысленным взглядом, очищенным годами отчаяния, он видел другое. Она что-то знала. Что-то, что не сказала. Может, что-то, связанное с личной жизнью сестры, чем та не хотела делиться с полицией. Он не нашел к ней подход. Не смог вызвать доверия. Он шел, как танк, по версии «Лобанов», сметая все остальное на своем пути.

Он откинулся на спинку стула. В горле стоял ком. Это было больнее, чем просто читать протоколы. Это было – видеть. Видеть себя со стороны, того уверенного, целеустремленного идиота, который мнит себя искателем истины, а на самом деле просто собирает пазл, подгоняя детали под уже готовую картинку в голове.

«Тень» знала это. Не обязательно про «Тихое озеро»… пока. Но тот язвительный вопрос про часы и семнадцать минут был того же порядка. Он указывал на слепое пятно. На то, что не было проверено, потому что не вписывалось в удобную схему.

Профессиональный инстинкт, тот самый зуд, оказался сильнее стыда и страха. Он потянулся к своей тетради в кожаном переплете, той самой, куда он переписывал чужие тексты. Вырвал несколько заполненных страниц – они ему были уже не нужны. Взял новое, остро отточенное карандаш.

На чистом листе он вывел: «ПИСЬМО №1. Семенова. 14.10.2008».

Под ним тезисно, короткими, рублеными фразами, стал записывать факты из письма. Не эмоции. Только факты.

1. Царапины на двери (внутр., выс. 124 см). 3 шт. 5,7,4 см.

2. Микрочастица (синяя, волокно) – в раб. заметке эксперта Борисовой.

3. Запах «сладковатый, лекарственный» – со слов соседки Кравцовой. В протоколе обобщенно.

4. Сосед сверху: Васин П.И. Коллекционер часов. Все часы отстают на 17 мин. (подтверждено, мастерская Ленина, 10).

5. Вопрос от «Т»: почему не учтен интервал 17 мин. для алиби/манипуляции временем?

Он смотрел на список. Его ум, давно не работавший в этом режиме, начал щелкать, как счеты. Часы. Временной интервал. Звук. Алиби. Что если Васин не просто тихий сосед? Что если эти семнадцать минут – не курьез, а ключ? Можно ли, зная о постоянном отставании всех часов в квартире, подстроить что-то? Создать ложное впечатление о времени? Горский не знал. Но вопрос был задан. И он висел в воздухе, требовал ответа.

Он перевел взгляд на папку «Тихого озера». Потом на свой конспект. Потом на белый конверт. Логика. Какая логика у отправителя? Он не просто сообщает факты. Он задает направление мысли. Он указывает на ошибку, заставляя Горского самого ее разглядеть. Это как если бы… если бы кто-то хотел его чему-то научить. Передать ему свои находки. Словно он, Горский, был тупым учеником, а «Тень» – терпеливым, безжалостным учителем.

Мысль была столь отвратительной, что он застонал вслух. Звук, грубый и нечеловеческий, замер в тишине комнаты.

Нет. Нельзя оставлять конверт на столе. Он искал взглядом место. Взгляд упал на пол. Широкие, некрашеные половицы, между которыми чернели щели. Он встал, нашел нож с тонким лезвием. Поддел одну из досок недалеко от печки. Она поддалась с тихим скрипом. Под ней – темное пространство, пыль и тень. Он взял белый конверт, на секунду замер, глядя на него. Потом аккуратно опустил в темноту. Спрятал. Как улику. Как тайну. Как часть начинающейся игры, в которой он уже не просто мишень, но и игрок – невольный, испуганный, но игрок.

Доску он вернул на место. Теперь только он знал, где оно лежит. Эта маленькая тайна, это действие принесло призрачное ощущение контроля. Ничтожное, но лучше, чем полная беспомощность.

Он вернулся к столу, к своим записям. Он дописал еще один пункт в тетради.

6. Цель «Т»? Не месть. Обучение? Диалог? Признание? Вывести на истину (какую?).

Потом взял телефон. Набрал смс Анне. Коротко, без обращений.

«Больше не проверяй ничего. Не звони об этом. Опасно. Забудь.»

Он отправил. И сразу понял, что это бесполезно. Она не забудет. Она – следователь. Такой же, каким был он. Ее любопытство уже разбужено. Его предупреждение только подстегнет его. Он положил телефон, чувствуя тяжелую, свинцовую усталость во всем теле. Но мозг работал, лихорадочно, беспорядочно.

Он снова открыл папку «Тихого озера». Нашел фотографию сестры жертвы. Пристально вгляделся в эти глаза, полные упрека и невысказанной тайны. Кто ты? Что ты знала? И знает ли об этом теперь «Тень»?

Ветер снаружи стих. Наступила та мертвая, предрассветная тишина, когда кажется, что весь мир замер в ожидании. Горский сидел среди разбросанных бумаг, между прошлым и угрожающим настоящим, и чувствовал, как старые, полузабытые тени в углах комнаты становятся плотнее, зримее. Они шептались. Перешептывались с той тенью, что пришла в белом конверте.

Игра началась. И первым ходом противника было – заставить его открыть этот сундук. Вытащить на свет старые кости. Он это сделал. Он уже в игре.

Он потушил лампу. В наступающих сумерках только белый лист его тетради тускло светился на столе. И под половицей, в темноте, лежало молчаливое эхо – первое послание, первый шаг из небытия. Он ждал следующего. И ненавидел себя за это ожидание.