Читать книгу Пленный лев - Шарлотта Юнг - Страница 5

Часть первая
Глава IV. Известия из Божэ

Оглавление

Наконец Малькольм все понял. В зале его встретил Нигель и просил подождать возвращения сэра Джеймса, занятого тайным разговором с Генрихом. Здесь-то все было ему объяснено, но с лаконичной краткостью, которую мы постараемся избежать в настоящем рассказе.

Сквайр Нигель, иначе сэр Нигель Берд, барон Бердсберийский, был не кто иной, как тот самый дворянин, кому несчастный король Роберт II поручил своего юного четырнадцатилетнего сына Джеймса, посланного во Францию под предлогом окончания образования, а в сущности для того, чтобы избавить его от грустной участи, постигшей его брата, герцога Ротсея.

Во время пути взятый в плен англичанами, наследник шотландского престола был слишком важной добычей, чтобы ловкий Генрих IV мог его выпустить из рук. Он засадил юного Джеймса в Виндзорскую крепость вместе с Эдмундом Мортимером, графом Марчским, под бдительным надзором принца Валлийского, только несколькими годами старше их. Как ни беззаконно ни было это заключение, оно не влекло за собой излишней строгости: молодые люди пользовались свободой настолько, насколько требовал их возраст; образование они получали самое тщательное. Кроме того, они воспитывались с четырьмя сыновьями английского монарха, с которыми сошлись самым дружеским образом.

Многие частные обстоятельства повлияли на крепость этой дружбы. С тех пор как различные сомнения стали тревожить беспокойный ум Генриха Ланкастерского, порождая невероятные подозрения и ревность, жизнь его старшего сына сделалась невыносимой, что очень сблизило его с царственным узником, тем более что положение их имело много общего.

Юный Генрих, одаренный необыкновенно открытой, чувствительной и любящей натурой, был нежно привязан к кроткому и симпатичному Ричарду II, и трагическая смерть его сильно поколебала в нем доверие к отцу.

Король под влиянием своей новой жены, женщины скупой и подозрительной, отдалял, насколько возможно, от себя старшего сына, посылая его большей частью на границу герцогства Валлийского, где тот изучал военное искусство под руководством Годспура и Олдкастля.

Когда же отец с сыном вновь свиделись, то благородная и горделивая осанка Генриха и удивительные его способности увеличили боязнь подозрительного и ревнивого короля. С тех пор король чувствовал себя в безопасности только при следующих условиях: насколько возможно унижал он молодого человека, отказывая ему даже в необходимых средствах и препятствуя получить какое бы то ни было влияние. Такова была мелочная и узкая политика Генриха IV. Переходя от раздражения к мечтательности, юноша все более и более чувствовал над собой гнет несправедливости и с нетерпением ждал времени, когда ему можно будет принять деятельное участие в делах. Любимой мечтой его было восстановить пленного Джеймса на престоле и вместе с ним приняться за преобразование человечества. Что же касается Джеймса, то он со всем рвением предавался наукам, а в часы досуга занимался поэзией, вдохновляемой ему леди Бофор, прелестной дочерью графа Сомерсетского, брата короля, в то время как Генрих, со своей стороны, продолжал восторгаться Изабеллой Французской, молодой вдовой короля Ричарда. Хотя страсть эта и не была взаимна, все же Изабелла имела благотворное влияние на всю его жизнь. Когда же она была возвращена во Францию, то Генрих перенес свою любовь на ее сестру Екатерину и наделил ее в своем воображении всеми качествами и прелестями, которые предполагал у ее старшей сестры.

Злая мачеха распускала слух о совершенно безнравственном поведении и о всевозможных излишествах Генриха. В сущности же этого никогда не было, хотя, действительно, некоторые его поступки в глазах людей солидных могли казаться предосудительными: не случалось ли ему в минуты безденежья присваивать себе королевские доходы? Не предавался ли он, по своей деятельной натуре, необычайным удовольствиям и не выкидывал ли он разных шуток, приводящих в ужас весь двор его отца? Но, несмотря на все это, можно с достоверностью сказать, что принц Генрих всегда был в стороне от грубых пороков, навязываемых ему современными писателями; напротив, в продолжение всей своей жизни он никогда не изменял своему идеалу и всегда старался следовать раз принятому им пути.

По странному стечению обстоятельств эти юные принцы, забавляющиеся, учащиеся, поющие и мечтающие на виндзорских лугах, были: будущий король Шотландии, плененный вдали от своего отечества; наследник британской короны в немилости и остальные сыновья монарха Англии. Но, несмотря на разность положений, юноши относились друг к другу с полным чистосердечием, свойственным только в столь молодые годы.

Младшие сыновья английского короля пользовались большим расположением своего отца, нежели старший: второму из них, Томасу, оказывал он иногда явное и самое унизительное для Генриха предпочтение; третий, Джон, серьезного и спокойного темперамента, редко заслуживал какого бы то ни было выговора; четвертый же, Гумфель, был баловнем семьи. Но предпочтение это нисколько не мешало великодушному Генриху быть всем сердцем привязанным к братьям. Он был идеалом и героем этой юной компании, глубоко убежденной в его высоком назначении как избавителя мира, освободителя Иерусалима и утвердителя единства и чистоты церкви.

Вступив на престол, Генрих V твердо решил осуществить свои великие замыслы; впрочем, обещание, данное Джеймсу, даровать ему свободу он не тотчас же привел в исполнение. Олбени, владычествующие тогда над Шотландией, взяли с Генриха IV обещание держать юного короля в заточении насколько возможно дольше, и потому Генрих V решил, что отправить его в отечество, не удостоверившись прежде в его безопасности, значило навлечь на него удары многочисленных врагов. Напрасно Джеймс настаивал на том, что он больше не ребенок и что в случае опасности может сам защитить себя, уверяя, что если он соберет около своего знамени своих верноподданных, ему не трудно будет сразить врагов, да кроме того, ему гораздо приятнее было бы умереть на свободе, чем влачить бездеятельное существование в заточении. Но Генрих оставался глух ко всем этим доводам и решительно объявил, что Джеймс должен оставаться у него до тех пор, пока он, Генрих, будет в силах возвратить ему престол. Генриху и в голову не приходило, что такое вмешательство английского короля может навлечь на Джеймса ненависть шотландцев и сделать его в их глазах вторым Баллиолом.

Считая себя предназначенным свыше преобразовать мир, Генрих стал готовиться к большому Крестовому походу, долженствовавшему, по его мнению, сделать переворот во всей Европе, и после славной победы, отдавшей почти всю побежденную Францию в его руки, он ждал, чтобы новые успехи окончательно увенчали его славу; но, боясь, чтобы кто-нибудь не помешал его великому плану, этот мечтатель с практическими идеями, несмотря на всю доброту свою и великодушие, держал у себя целую толпу благородных узников. Впрочем, мольбы Джеймса так тронули его, что он согласился отпустить его домой на то время, когда сам отправится поклониться мощам святого Иоанна Биверли; но все-таки отпустил его не иначе, как взяв предварительное обещание не только не объявлять о себе кому бы то ни было, но даже стараться избегать всякого, кто мог бы узнать его. Итак, Джеймс поехал прямо в Гленуски с намерением повидаться с сэром Дэвидом Драммондом и воспользоваться его советами; затем он отправился в Стирлинг, а оттуда в Эдинбург и Перт. Встретил же он Малькольма на обратном пути из Перта и тут решил взять его с собой; узнанный же сэром Дэвидом, он сообщил ему о своем намерении, на что тот с благодарностью согласился. Джеймс же так расположился к своему кузену оттого, может быть, что произошли различные перемены в его собственном положении: не мог же он оставаться в прежних отношениях с Генрихом, превратившимся теперь из товарища по несчастью в пленителя. И хотя тот изо всех сил старался сгладить неловкость их отношений, требуя, чтобы Джеймс относился к нему, как к брату, все же прежняя дружба их была немыслима. Кроме того, заговор, стоивший жизни графу Кембриджскому, убедил Джеймса, что ему необходимо быть до известной степени сдержанным по отношению к своим прежним друзьям. Действительно, трудно ли было обвинить его в сочувствии к прямым наследникам Генриха или же к Мортимерам? И потому Джеймс с великой радостью воспользовался неожиданным случаем, доставившим ему возможность взять к себе юного кузена, близкого ему и по крови и по вкусам и говорящего на родном ему языке; в нем он мог найти и друга и брата, а в будущем верного и преданного советника. Скромность и застенчивость Малькольма, его ум и образование расположили сердце короля и увеличили его желание приблизить к себе юношу. Что же касается намерения Малькольма поступить в монастырь, то это, по его мнению, происходило от болезненной комплекции и излишней деликатности чувств, заставляющих его приходить в чрезмерный ужас от необузданного варварства общества; он надеялся, что, избавившись от грубых выходок своих кузенов, отдалившись от увещеваний монахов и сблизившись с энергичными, храбрыми, религиозными, образованными и добросовестными людьми, Малькольм, мало-помалу, откажется от своего намерения. Наконец, во время своего пребывания в Виндзоре, пребывания, которого сэр Джеймс в душе страшился, он надеялся заняться образованием Малькольма, что, по его мнению, должно было развеивать его одиночество.

Когда после разъяснений Нигеля Берда Джеймс вошел в зал, Малькольм бросился к его ногам и воскликнул:

– Король мой! Повелитель мой! Зачем не знал я этого раньше…

– Я и теперь не стану много распространяться с тобой на эту тему, – возразил, улыбаясь, Джеймс. – Ну, дитя мое, согласен ли ты делить участь пленного?.. Гердсброу, ты совершенный пророк! Генрих настаивает на своем и слышать не хочет, чтобы я действовал по своему усмотрению! Он желает возвратить меня Шотландии не иначе, как с помощью своего оружия, лишь только окончит затеянную им борьбу с Францией. Я чуть было не высказал все, что у меня накипело на душе, и не объявил ему прямо, что ни за что не соглашусь, чтобы английский меч посадил меня на престол Брюсов! Но в этом Генри Мортимере есть что-то до такой степени привлекательное, что невольно поверишь ему скорей даже, чем ангелу, вооруженному мечом справедливости.

– Ангелу тьмы!.. – пробормотал Нигель себе под нос.

– Это говорит в тебе одна лишь злоба, Берд. Вникни только во все его действия. Возьми хоть Нормандию: кто освободил ее от тирании и различных бесчинств и водворил в ней порядок и спокойствие? Не Генрих ли? Взгляни на этот народ: был ли когда король любим своими подданными больше его? Иначе решился ли бы он так резко поступить, как сегодня?

– Боже, избави наше отечество от подобного управления! – вскричал Берд. – Я охотней бы согласился остаться здесь навсегда, чем возвращаться на родину, если там будет воспрещено свободно защищать собственное право. Ребенок этот и тот не мог не прийти в ужас, видя такое обращение.

– Бедная Шотландия! – сказал со вздохом Джеймс. – Горе той стране, где такие мысли зарождаются не только в седых головах, но даже в таких юных, как у этого мальчика! Верь мне, кузен, что это так называемое право чести и есть корень всех бед нашей несчастной страны, бед, вследствие которых даже этот бедный воробушек жмется к решеткам клетки из боязни встретиться с ястребами и воронами.

– Увы, сэр! Дозвольте мне следовать своим наклонностям, – сказал Малькольм. – Я не способен к борьбе. Отдайте сестру мою со всеми землями Патрику Драммонду, – поверьте, вы не будете внакладе!..

– Я все это знаю, – сказал добродушно король. – У нас еще много времени впереди. Развлеки мое одиночество, а там успеешь сделаться попом или монахом, если на то будет твое желание. Ты мне нужен, дитя, – продолжал король, ласково положив руку на плечо юноши, – я нуждаюсь в товарище одной со мной крови, ведь я совершенно один…

– О, сир! – вскричал Малькольм.

– Ты не будешь нуждаться ни в книгах, ни в учителях, – продолжал сэр Джеймс. – Будут ли они рассуждать о церкви, о государстве, о монастыре или же о поле сражения, – в любом случае они помогут тебе сделаться хорошим человеком. Если же по прошествии нескольких лет желание твое поступить в монастырь не изменится, то даю мое королевское слово не препятствовать тебе привести его в исполнение. Тем временем живи у меня и будь мне братом.

С этими словами король сжал Малькольма в своих объятиях. Такая теплая ласка вызвала в юном шотландце невольное чувство радости, несмотря на его твердое решение ни на шаг не отступать от обещания, данного им Патрику и Лилии. Не странно ли было ему – унижаемому, пренебрегаемому своими недостойными кузенами и видевшему ласки только от самых близких – вдруг сделаться товарищем, другом короля, да еще какого короля? «Не могло же это быть происками Сатаны, – думал Малькольм, – потому что сэр Джеймс дал ему слово никогда не препятствовать его свободной воле?» Впрочем, он решил на первой же исповеди потолковать обо всем со священником. Между тем он всецело предался радости, доставляемой ему новым положением, и признательности к доброте короля, внимание которого простиралось на малейшие подробности. Так, заметив недостатки в одежде и вооружении Малькольма, потому что гленускские произведения, пополненные некоторыми покупками, сделанными в Эдинбурге, были настолько оригинальны, что могли привлечь к Малькольму лишь пренебрежительные взгляды толпы, сбежавшейся в Йорк на встречу короля, Джеймс приказал Бревстеру экипировать его самым лучшим образом. Бревстер так постарался, что в скором времени весь пол комнаты, где находился Джеймс с Малькольмом, был совершенно завален куртками, сапогами, шапками, седлами, уздечками и шпорами; так что когда герцог Бедфордский вошел к ним, то стал смеяться над Джеймсом, говоря, что тот хочет разрядиться перед дамой своего сердца; затем герцог стал вспоминать об их холостой жизни, прибавив полушутя-полусерьезно, что Генрих так страстно влюблен в свою молодую жену, что в скором времени всю тягость французской кампании непременно сложит на него, Бедфорда, и на брата Тома. Джеймс весело отвечал на его шутки нападками на небрежность его, Джона, туалета.

Вдруг в галерее старого замка, где они находились, раздался голос:

– Джон! Джон! Сюда! Где герцог?

При звуке этого резкого голоса король с герцогом вздрогнули. Дверь с шумом растворилась, вошел Генрих и, подавая письмо, сказал:

– Посмотри, Джон! – Затем, обратившись к сэру Джеймсу, сказал с искаженным от гнева лицом: – Я бы вас тотчас отправил в Тур, мессир, если бы думал, что вы как-нибудь замешаны в это дело!

Малькольм, дрожа всем телом, приблизился к своему королю; что же касается самого сэра Джеймса, то он не менее гневным голосом ответил:

– Постойте, сир! Вы можете отправить меня куда желаете, но не имеете права касаться чести моего имени!

Затем, при виде убитого горем Генриха и услышав крик ужаса, вырвавшийся у Джона, он спросил:

– Ради бога, Генрих, скажи, что случилось?

– Томас умер… – ответил грустно Генрих. – Умер, предательски убитый двумя шотландцами.

– Убит! – с ужасом вскричал сэр Джеймс.

– Убит вопреки всем военным правилам, убит самым подлым образом на поле сражения! Ваш кузен Букан и старый Дуглас из Божэ внезапно напали на моих храбрецов, выбившихся из сил от путешествия, предпринятого для усмирения анжуйского грабежа. Они их атаковали и завладели Сомерсетом. Томас был впереди во время схватки, вместе с одним рыцарем, по имени Свентон, а этот разбойник Букан подъехал сзади и рассек ему голову. Вот как вы, шотландцы, воюете!

– Поведение, вполне достойное Олбени! – пробормотал сэр Джеймс. – О, почему только у меня отнята возможность отомстить ему!

– Да, ты его любил! – сказал Генрих, крепко сжимая руку сэра Джеймса, и ярость его растаяла в потоке слез. – Да, но кто же не любил моего храброго, великодушного брата? И подумать только, что я, откладывая со дня на день свою поездку… я оставил его одного на произвол судьбы и допустил, чтобы эти подлые шотландцы так изрубили его!.. – И король в совершенном отчаянии закрыл лицо руками.

Джон с сэром Джеймсом стали уговаривать его не винить себя, потому что присутствие его было необходимо дома, и, чтобы отвлечь его мысли, сэр Джеймс спросил, не случилось ли еще какого несчастья.

– Пока нет, – ответил Генрих. – Но во всем войске не осталось ни одного человека, не потерявшего головы. Я должен туда ехать, – надо выбрать кого-нибудь, способного продолжать борьбу. А вы, сэр, не попробуете ли усмирить ваших шотландцев?

– Из Виндзора? Нет, конечно нет, – ответил сэр Джеймс. – Дайте мне седло и научите меня сражаться под руководством такого командира, как вы, тогда, может быть, они покорятся мне. А если нет… то, клянусь Богом, убийца Кларенса раскается!..

– Хорошо, – сказал Генрих, сжав ему руку, – ты вместе со мной поедешь во Францию, Джеймс, и близко увидишь войну. Шотландцы, лишенные всякой поддержки, толпой соберутся вокруг своего пресмыкающегося Льва, а французы будут не лучше ланей под предводительством этого сумасброда и убийцы дофина! Впрочем, увы! Ни одна победа не возвратит мне брата, моего храброго, благородного брата… – прибавил он, снова принимаясь рыдать. – Это достойное наказание за то, что я отвлекся от великой цели! Мармион! Сообщи эту грустную весть декану и скажи ему, чтобы начал в монастыре заупокойный звон и отслужил панихиду о брате моем и о всех тех, кто пал с ним вместе. Мы сами будем присутствовать при панихиде. Надеюсь, что бургомистр не обидится, если мы откажемся от его пира. Впрочем, наверное, все подданные наши от души сочувствуют нашему горю!

И, обняв Джона, Генрих вышел с ним из комнаты.

Не успела затвориться дверь, как явился Нигель, удалившийся при появлении короля. Весть о смерти Томаса распространилась с удивительной быстротой, и Нигель, в качестве старого слуги, нисколько не стесняясь сэра Джеймса, воскликнул с торжествующим видом:

– Итак, милорд, наконец-то англичане напали на равных себе!

– Да, но не на слишком честных, – грустно ответил сэр Джеймс.

– Ба! В военное время все средства позволительны, лишь бы достичь цели! Не прямая ли их обязанность с радостью воспользоваться первым удобным случаем, чтобы отомстить хотя бы брату того, кто держит вас в заточении?

– Но ведь я любил его больше всех! – вскричал сэр Джеймс.

– Разве я осуждаю Кларенса? – возразил Нигель. – Я всегда считал его храбрым, честным и благородным молодым человеком; и умер он, как подобает всякому хорошему рыцарю – в седле, в полном вооружении. Я не желал бы иной кончины ни одному из этих принцев; и, кроме того, мне кажется, если бы у Свентона хватило разума вместо того, чтобы убивать, просто взять его в плен, тогда все получилось бы гораздо лучше: можно было бы обменять его на вас, милорд. Во всяком случае, схватка была знатная, – конюх, привезший весть, не мог не похвалить наших, сказав, что шотландцы сражались как истые львы!

– Если бы только Дуглас выказывал такую храбрость во всех сражениях! – со вздохом заметил король. – А что тебе хотелось бы знать, Малькольм? Не о кузене ли твоем Патрике? Вряд ли ты услышишь здесь о нем.

– Я не осведомлялся о нем, – сказал сэр Нигель. – Я только спросил о моем головорезе-кузене, Дэвиде Берде, которому, по правде сказать, путешествие во Францию должно принести большую пользу. Но посланный ответил мне, что он не герольд и потому не вправе давать сведения о всех негодяях, сражающихся за морем.

– Это мы увидим своими глазами, – сказал сэр Джеймс. – Я отправляюсь в поход…

– Вы? Вы, сир, против вашего же союзника, и под английскими знаменами! Подумали ли вы об этом?

На это сэр Джеймс ответил, что всякий, кто желает добра Франции, должен стоять за Карла VI; и плохую услугу ей оказывают те, кто поддерживает упорство Арманьяков и дофина, действующих скорее как разбойники, чем патриоты. Сражаться же под знаменами Англии – вовсе не значит унизить достоинства короля: не сражался ли в ереси богемский король, а также и король Сицилии во французской армии?

Креме того, сэр Джеймс чувствовал необходимость приобрести практическое знание в ратном деле; несмотря на то что он изучил теорию военного искусства по всем авторам, начиная с Цезаря и Квинта Курция до известного авторитета того времени Жана Паве, считавшегося Вобаном XV столетия, и с жадностью вслушивался во все наставления Генриха и его воинов, он пришел к заключению, что серьезный навык в этом деле ему необходим. К тому же и Генрих уверял его, что все сведения, приобретенные им в книгах, разлетятся в прах при первом же столкновении его с воинами, закаленными в боях. Но что более всего влекло его на поле сражения – это то, что он, дожив до двадцатипятилетнего возраста, должен был краснеть перед своими товарищами, которые более десяти лет принимают участие в боях, тогда как ему не приходилось целиться ни во что, кроме мишени. Этот аргумент несколько успокоил Бердсбери, хотя он сильно опасался, что такое решение не придется по вкусу шотландцам. Он высказал такое сильное неудовольствие, что сэр Джеймс предложил ему оставить службу и возвратиться в Шотландию.

– Нет, нет, милорд! – вскричал старик. – Я поклялся вашему отцу не оставлять вас до тех пор, пока вы, здоровый и невредимый, не возвратитесь в свое отечество… И с помощью Божьей я сдержу свое слово! Но что станется с этим несчастным юношей, которого вы взялись воспитывать в Виндзоре?

– Это зависит от его выбора, – ответил сэр Джеймс. – Он может отправиться в Оксфорд или Париж заканчивать свое образование, если не пожелает ехать со мной и смотреть, как берут города и выигрывают сражения. Но об этом еще рано – пройдет не один месяц прежде, чем распустится королевское знамя. У тебя, кузен, довольно будет времени на размышление. Теперь же передай мне черный плащ, что висит там, – все уже собрались к панихиде.

Малькольм, следуя за своим королем, к своему изумлению увидел, что на гордом победителе, Генрихе, был плащ из грубой саржи, голова его, с черными, коротко подстриженными волосами, была не покрыта и ноги босы. Войдя в монастырь, король бросился на землю и остался распростертым во все время, пока не кончилось пение заупокойных молитв, заунывно и торжественно раздававшихся под мрачными сводами храма. Торжественные звуки эти, утишая скорбь, в то же время пробуждали в нем смертельную тоску, но не от сознания, что он разорил беспокойную страну, управляемую безумцем, а что великий его план преобразования отложен на неопределенное время.

По окончании службы Генрих остался в монастыре, объявив Бедфорду и товарищам о своем желании не выходить до утра из этого мирного убежища, чтобы, исповедовавшись и отстояв раннюю обедню, скорей отправиться в путь.

«Неужели это та безнравственная жизнь, – думал Малькольм, засыпая, – что по моей неопытности мнилась мне всюду, кроме Гленуски и Холдингхэма?

На следующее утро Генрих хотя и облекся в прежнее свое одеяние, но по смертельной бледности, разлитой по его лицу, по блуждающим впалым глазам и судорожно сжатым губам скорее походил на монаха-аскета, чем на блестящего короля. Этой внезапной перемене немало способствовали, кроме гнетущего горя, леденящий холод утреннего тумана, ночь, проведенная без сна, и наистрожайший пост. Впрочем, ясный луч временами озарял его взор, но в луче этом не было признака надежды, а просто религиозное чувство души, всецело покорившейся воле Провидения.

Лошади уже были оседланы и ждали у западных ворот, потому что Генрих горел нетерпением скорее прибыть в Понтефракто, где оставил молодую королеву. Толпа жителей собралась вокруг лошадей, чтобы проводить своего монарха. Когда он явился, несколько женщин с маленькими детьми на руках стали умолять его прикоснуться своей целебной монаршей рукой к детям. Генрих милостиво остановился, снял себя одну перчатку и, приказав казначею выдать женщинам несколько золотых монет, – что было одним из самых целительных способов врачевания – приказал своему капеллану прочитать подходящую к этому случаю молитву.

Пленный лев

Подняться наверх