Читать книгу Старость - Симона де Бовуар - Страница 5

Любое человеческое общество обладает определенной культурой, на какой бы ступени своего развития та ни находилась; деятельность, сопряженная с использованием орудий труда, и есть труд, из которого, в свою очередь, формируется по крайней мере зародыш социальной организации. Поэтому бессмысленно пытаться представить, как выглядело бы естественное старение человека. Впрочем, мы можем взглянуть на то, как складывается ситуация в животном мире, несмотря на всю неоднозначность самого слова «естественный» даже в этом контексте. Многие виды животных – чем более они развиты, тем это утверждение справедливее – склонны превозносить, наделять авторитетом своих долгожителей, передающих богатый опыт потомкам. Положение, занимаемое в группе ее членами, напрямую зависит от количества прожитых членами этой группы лет. В связи с этим зоологи делятся кое-какими любопытными сведениями. Так, молодая галка, испугавшись, не привлечет к себе почти никакого внимания со стороны стаи, а вот если сигнал тревоги будет подан старшим самцом – разлетятся все птицы. Определять угрозу стаю галок учит наиболее опытный самец. Коллеги зоолога Йеркса обучили молодую особь шимпанзе добывать бананы при помощи сложного устройства – никто из сородичей шимпанзе не пытался подражать неопытному члену стаи. То же самое было проделано со старшей, следовательно, самой уважаемой другими шимпанзе обезьяной; за этим действом наблюдала вся стая, после чего она попыталась повторить увиденное. Общий принцип заключается в том, что стая шимпанзе подражает исключительно сородичам более высокого ранга.

Особый интерес вызывает жизненный уклад обезьянообразных – животных, которые больше всего похожи на человека. В любой стае старший самец занимает доминирующую позицию по отношению к самкам и молодняку. Порой сразу несколько самцов делят между собой власть в стае и самок; иногда наличествует только один вожак, согласный делиться нажитым. Но ни в первом, ни во втором случае стаи не относятся к этим самцам враждебно, позволяя им умереть естественной смертью. Бывает и так, что старший самец присваивает себе всех самок стаи, из-за чего остальным, более молодым особям, приходится взаимодействовать с ними лишь украдкой, притом подвергая себя серьезной опасности. Выносливый и крепкий вплоть до 50 лет, такой вожак по-прежнему будет защищать самок и приплод от хищников. Претендующие на его место более молодые самцы, однако, постепенно взрослеют и набираются сил, а авторитет вожака оказывается под сомнением. С этого момента он будет неуклонно терять свои позиции. Силы покидают его, а клыки, некогда грозные, крошатся и гниют – он обезоружен. И как только молодые самцы почувствуют, что его время на исходе – не столь важно, из-за суровой ли схватки с хищником или из-за наступления необратимой судьбы, – старший из них тут же набросится на него. Для последнего, вероятно, это кончится гибелью. Даже если раны не смертельны, он будет сломлен и напуган. Затем примату придется покинуть стаю, во главе которой отныне встанет победивший его соперник. Гонимый, он обречен на голодные скитания. Зачастую он становится мишенью для диких зверей – либо смертельно заболевает, либо выматывается настолько, что теряет способность поддерживать жизнь; истощение сулит ему гибель. Он по-прежнему крепок, когда более молодые самцы избавляются от него. Он не бремя для своих сородичей, потому, во-первых, что всё еще активен, а во-вторых, потому, что не требует многого; учитывая ту легкость, с которой передвигается стая, и богатства окружающей ее природы, проблем с тем, чтобы прокормить всех членов, у нее попросту не возникает. И причина жестокого обращения со старым вожаком, как и с его предшественниками, кроется вовсе не в его возрасте; из стаи его изгоняют за то, что он монополизировал самок и давил на детей. Прочих постаревших приматов сородичи не убивают ни при каких обстоятельствах: стая заботится о них.

Мы увидим, что накопленные знания и опыт человеческих обществ, как и многих других видов, являются преимуществом пожилых людей. Затем мы убедимся, что стариков нередко изгоняют из общины так же, как это делают приматы, или с меньшей жестокостью. При этом возрастная драма в случае человеческого социума разворачивается не в сексуальной, а в экономической плоскости. У обезьянообразных постаревшим считается тот примат, который не способен более постоять за себя; у людей же – тот, который больше не может работать, став, таким образом, лишним ртом. И его положение никогда не зависит исключительно от биологической составляющей: в дело вступают культурные факторы. Для примата, охотящегося за самками, старость – абсолютное зло, делающее его зависимым от своих собратьев и лишающее возможности защищаться от внешней агрессии. Следствием оказывается жестокая гибель или одинокая смерть. Для человеческих обществ старость – бедствие естественное, встроенное в цивилизацию, которая всегда, хотя бы и в малой степени, носит характер антифизиса и, следовательно, может глубоко изменить значение старения для человека. Случается и так, что в некоторых обществах старики, даже ослабевшие, могут удерживать власть над женщинами благодаря престижу, который защищает их от насилия.

И всё же, независимо от контекста, окружающего старение, биологические факторы никуда не деваются. Старение пугает каждого человека, поскольку оно сопряжено с распадом, с разрушением. Оно вступает в противоречие с представлениями молодых и взрослых людей об идеальных мужчинах и женщинах. Непроизвольно люди отрицают старость, определяемую ими через уродство и немощь. Немедленное отвращение вызывает и чужая старость: даже у того человека, чьи нравы подавляют, сдерживают это чувство. И преодолеть такого рода первичную реакцию очень непросто. Здесь кроется источник противоречия, с которым мы столкнемся, разбирая большое количество примеров.

* * *

Стремление к жизни и к ее продлению – общая тенденция для всех обществ; люди превозносят связанные с молодостью силу и плодовитость; они боятся разрушения и бесплодия старости. Об этом, помимо прочего, говорится в работах Фрэзера. По его свидетельству, во многих сообществах вожди черпают свой авторитет из воплощенной в них божественности, которая переселяется после смерти своего носителя в его преемника; если возраст ослабит божественность, она больше не сможет защищать общину. Поэтому вождя убивают до того, как он состарится. Этим Фрэзер объясняет и убийство жреца Неми в древние времена, и убийства, которые всё еще практиковались в начале века у шиллук Белого Нила: вождя лишали жизни, как только он ослабевал, заболевал, становился беспомощным[28]. В Конго дела обстояли таким же образом: верховного жреца читуме убивали, как только его здоровье ухудшалось; умри он, обессиленный, естественной смертью, это означало бы гибель находившегося в нем божества и всего мира. Так был убит король в Каликуте. Божественный дух вождя, убитого в расцвете сил, не потеряет своей мощи и перейдет его наследнику.

Согласно Фрэзеру, схожие убеждения заставляют стариков на островах Фиджи и в некоторых других местах добровольно уходить из жизни: они верят, что со смертью жизнь не заканчивается насовсем, а тот возраст, в котором они покинут этот мир, закрепится за ними; этим они отводят от себя дряхлость, которая в ином случае стала бы их вечным уделом.

Наряду с этими обычаями следует упомянуть практику «погребения заживо», к которой, по разным свидетельствам, прибегают динка[29]. Некоторые старики – шаманы, вызывающие дождь, или искусные рыбаки с копьями – играют в общине роль настолько существенную, что считаются ответственными за само ее существование, но стоит этим старикам проявить признаки слабости, их похоронят живьем на церемонии, в которой они добровольно примут участие. Считается, что, если бы они испустили последний вздох естественным образом, вместо того чтобы сохранить его при себе, с ними угасла бы и жизнь всего сообщества. Поминальные обряды, напротив, возрождают, омолаживают жизненные начала общины.

Ход времени влечет за собой износ и упадок; убеждение это живет в мифах и обрядах о перерождении, столь значимых для обществ (древних, примитивных и даже более развитых сельских), чей опыт повторяется из поколения в поколение; отличительной чертой любого такого общества является технологический застой; выросшим в этой среде человеком течение времени будет восприниматься не как что-то приближающее будущее, но как нечто отнимающее у него юность; ему нужно вернуть отнятое. Во многих мифологиях говорится о том, что причиной, по которой природа и человеческий род обладают силой жить и поддерживать жизнь, оказывается возвращенная им в определенный момент молодость; древний мир был разрушен, а вместо него появился этот. Так думали вавилоняне: потоп погубил человечество, но на всплывшей из-под воды земле вновь закипела жизнь. Похожий на этот миф встречается в Библии. Ной – это новый Адам, звери в его ковчеге – животные Эдема, радуга – предзнаменование новой эры. Населяющие сегодня тихоокеанское побережье народы верят, что потоп случился в результате допущенной во время ритуала ошибки; они ведут свой род от легендарного существа, избежавшего катастрофы. В вечное перерождение верили и египтяне, чью землю время от времени орошала выходившая из нильских берегов вода; Осирис, бог плодородия, ежегодно умирал во время жатвы, но воскресал во всем расцвете своей силы и вечно возрождающейся молодости вместе с первыми всходами[30].

Задачей многих обрядов являлось – или по сей день является – уничтожение истекшего в рамках определенного цикла времени: стерев его, мы можем вступить в новую жизнь без бремени прошлых лет. Во время новогодних церемоний вавилоняне декламировали поэму Творения. Хетты вспоминали сражение змея с Тешубом, богом, чья победа принесла ему власть над миром. Много где существуют праздники, на которых конец старого года отмечается тем, что год этот повергается в прах: люди сжигают изображающее его чучело; тушат одни костры и разводят другие; они устраивают оргии, чтобы возвратить изначальный хаос. Римляне, переворачивая социальные иерархии на время сатурналий, также отрицали установленный порядок; общество и мир распадаются, затем их воссоздают в первоначальной новизне. Подобные торжества устраивали в течение всего года, в том числе в самом его начале; весне эти праздники придают значение космического омоложения. Приход к власти нового правителя нередко знаменует собой начало новой эры. Китайский император, вступая на престол, устанавливал новый календарь: прежний порядок рушился, новый зарождался. Идея перерождения объясняет один из обычаев синтоистского культа в Японии: периодически синтоистские храмы необходимо полностью перестраивать, целиком обновлять их мебель, убранство. Это относится, в частности, к великому храму Исэ, центру синтоизма, перестраиваемому каждые 20 лет; впервые храм был перестроен при императрице Дзито (686–689), и с тех пор сам храм, ведущий к нему мост и 14 дополнительных святилищ обновлялись 59 раз. Синтоистские храмы – наглядное свидетельство кровных уз, роднящих человека с целым миром; обновлять храм – значит предотвращать ослабление этого единства. Еще более значительными представляются описанные Фрэзером церемонии, во время которых члены общины символически прогоняли старость. В Италии, во Франции и в Испании в четвертое воскресенье Великого поста полагалось «пилить старуху», то есть разыгрывать распиливание пополам настоящей пожилой женщины. Последняя из такого рода образных казней произошла в Падуе в 1747 году. В иных случаях чучела, изображавшие стариков, сжигались.

На мифическом уровне такие общества опасаются возможности того, что в упадок придет либо сама природа, либо ее отдельные явления; они испытывают страх перед этим временем и защищаются от него. Не устремленные к новизне будущего, они хотят сохранить нетронутым прошлое, каждый раз ритуально его оживляя; они почитают прошлое, ведь именно туда уходит корнями настоящее.

Иного рода проблема возникает, когда община имеет дело с людьми из плоти и крови: с ними она должна устанавливать реальные отношения. Старость презирают и изгоняют. Но в случае, если стареющий человек не является воплощением старения самой общины – а он обычно им и не является, – априорных причин для неприязни к нему нет. Статус этого человека будет установлен эмпирически, в зависимости от обстоятельств. Ставший непродуктивным в силу возраста, он отягощает жизнь общины. Однако, как было сказано ранее, своим отношением к старости молодой человек определяет собственное будущее; в этом отношении кроются его личные долгосрочные интересы. Бывает, что очень крепкие эмоциональные узы связывают его с престарелыми родителями. И опять-таки, с возрастом пожилой человек мог приобрести навыки, делающие его незаменимым. Человеческое первобытное общество устроено сложнее, чем общество животное; поэтому оно в еще большей степени нуждается в знаниях, хранимых и передаваемых лишь устной традицией. Пожилого человека почитают, если он оказывается, благодаря своей памяти, хранилищем знаний о прошлом. Более того, уже находящийся одной ногой в царстве мертвых старик становится посредником между двумя мирами – земным и загробным; он обретает грозную силу. Его статус будет определен этими факторами. Надо отметить, что среди первобытных людей те, кто доживал до 65 лет, встречались крайне редко: число их, как правило, не превышало 3% от всего населения. По этой причине пожилыми или даже очень старыми, престарелыми людьми в таких обществах считаются уже пятидесятилетние. В этой главе «старыми», «пожилыми» и «престарелыми» я буду называть тех людей, которых таковыми считает общество, и тех, к которым в большинстве своем эти определения относятся и биологически.

Чтобы изучить их положение, в своем повествовании я буду опираться на работы этнологов. В основном стану пользоваться данными из «Ареальной картотеки человеческих отношений», которые были мне любезно предоставлены Лабораторией социальной антропологии. Подчас эти данные оказываются сильно устаревшими, иногда неполными, порой они не наделены осязаемой ценностью. Потому прибегать к ним следует с некоторой осмотрительностью. Немногие из описывающих племенные отношения наблюдателей принимают их ценности. Воспринимают и оценивают они их с позиций собственной цивилизации, не подозревая о том, что их норм и нравов кто-то может избегать вполне осознанно. Редки и те, кто последовательно обобщает свои наблюдения касательно старости, – они не слишком заинтересованы в этом; предоставляемая ими информация часто непонятна, если не противоречива. Меня же беспокоит сопоставление имеющихся у нас данных о положении стариков с целым социальным строением. Я осведомлена о рисках, сопутствующих такому сопоставлению; выборка может оказаться произвольной, и всё же сама по себе статистика – альтернатива не лучше: она вообще не освещает проблему. А вот соотнесение данных и оттенение различий между ними позволяет нам надеяться на то, что мы сможем выявить важные аспекты их взаимосвязи.

Условия жизни примитивных людей делают из них либо охотников и собирателей, либо скотоводов, либо крестьян; первые две категории ведут кочевой образ жизни, третья – оседлый; есть также и те, кого можно назвать полукочевниками; встречаются скотоводы, располагающие более чем одним кровом; фермеры, упорно расчищающие разные участки леса. В моей классификации примитивные сообщества разделены не географически, а по способу их работы и по окружающей их среде: между австралийскими и африканскими собирателями больше сходств, чем между африканскими собирателями и их соседями-крестьянами.

* * *

Между рожденными народом мифами и его реальными обычаями порой встречаются значительные расхождения. Особенно когда речь идет о пожилых людях в примитивных обществах. Многие из наиболее бедных общин мифически превозносят старость. Эскимосы придумали немало легенд о чудесном спасении старейшин: задумывавшихся о том, чтобы от них избавиться, постигала страшная кара. В других легендах пожилых изображают могущественными магами, изобретателями и целителями. Нередко первобытные общества представляют своих богов в облике великих старцев, мудрых и могущественных. В эскимосской мифологии богиня Нерривик – престарелая женщина, живущая под водой вместе с духами умерших; порой она отказывается защищать охотников на тюленей до тех пор, пока шаман не придет и не расчешет ее волосы. В других мифах это старушка, управляющая ветрами. У индейцев хопи ремесла были изобретены старухой-пауком. Примеров можно привести бесчисленное множество. И тем не менее мы убедимся, что эти легенды никак не влияют на повседневную практику.

Столкнувшись с крайней нищетой, люди оказываются в плену непредсказуемости: настоящее становится их единственной реальностью, а будущее – жертвой момента. В условиях сурового климата, лишений и ограниченных ресурсов старость человека подчас напоминала старость зверей. Таковой была участь якутов, которые вели полукочевой образ жизни на северо-востоке Сибири; занимаясь разведением крупного рогатого скота и лошадей, они сталкивались с лютыми зимними морозами и летним зноем. Большинство голодало на протяжении всей жизни.

В этой малоразвитой цивилизации знания и опыт не имели никакой ценности. Религиозные убеждения практически отсутствовали, зато магия играла важную роль, особенно в форме шаманизма[31]. Шаманское посвящение обычно происходило в зрелом возрасте, и полученные в его рамках способности закреплялись за человеком до конца жизни. Только старейшины пользовались уважением как опытные шаманы. Семья была патриархальной, отец владел стадами и располагал абсолютной властью над детьми, включая право продавать или убивать их; девочек часто лишали наследства. Если сын оскорблял отца или нарушал его авторитет, отец лишал наследства и его тоже. Тираническая власть отца над семьей ослабевала лишь тогда, когда ослабевал он сам. Тогда же сыновья отнимали у него всё нажитое, оставляя его на произвол судьбы. Воспитанные в жестоких условиях своего детства, они не испытывают сострадания к состарившимся родителям. Один якут, которого обвиняли в жестоком обращении с матерью преклонного возраста, говорил: «Пускай плачет! Пусть голодает! Из-за нее я тоже постоянно плакал, ей было жалко на меня еды. Она колотила меня без причины». По словам Трощанского, прожившего 20 лет в качестве ссыльного среди якутов, стариков выгоняли из их домов и заставляли побираться; сыновья могли сделать из них прислугу, их избивали и обрекали на тяжелый труд. Другой исследователь, Серошевский, сообщает: «Даже в домах относительно достаточных я встречал таких живых скелетов, худых, морщинистых, полунагих, а то и совсем голых, прятавшихся по углам, откуда они выползали только в отсутствие посторонних, чтобы погреться у камина, подбирать вместе с ребятами крошки брошенной пищи»[32]. Если дело касалось дальних родственников, складывалась еще более плачевная ситуация: «Они оставляют нас медленно умирать от голода и холода, как зверей – не людей». Чтобы избежать этой ужасной участи, порой старики могли попросить своих детей заколоть их ножом в сердце. Недостаток пищи, низкий уровень культуры и порожденное патриархальными устоями презрение детей к своим родителям – всё это сыграло против стариков.

Схожее положение вещей наблюдалось у айнов до того, как этот народ попал под влияние японской цивилизации. Очень холодный климат и скудный рацион, состоявший в основном из сырой рыбы, привели к тому, что их общество оставалось до крайности неразвитым. Они спали на земле, охотились на медведей или рыбачили, у них было мало посуды. Имевшийся у пожилых людей опыт высоко не ценили. Религия айнов сводилась к грубому анимизму: храмы и культы отсутствовали, но богам они подносили ритуальные веточки ивы, инау, которые считались священными. Айнами было придумано несколько песен, но никаких торжеств или церемоний у них не было. Их главным и, по сути, почти что единственным развлечением было употребление спиртных напитков. Таким образом, у старших поколений не было традиций, которыми можно было бы поделиться с потомками. Кроме того, по достижении детьми половой зрелости матери отворачивались от них, теряя всякую привязанность. Пренебрегали айны и одряхлевшими родителями. К женщине на протяжении всей ее жизни относились как к изгою; она много работала и не участвовала в общих молитвах, и в старости ее положение лишь ухудшалось. В 1893 году Лэндор[33] побывал в хижине айнов и рассказал об увиденном: «Подойдя поближе, я обнаружил массу седых волос и два крючка – две тощие человеческие ступни с длинными, загибавшимися ногтями; вокруг на полу были разбросаны горстки рыбьих костей, повсюду в этом углу скопилась грязь; запах стоял отвратный. Из-под груды волос слышалось чье-то дыхание. Я убрал волосы, дотронувшись, и тут, с ревом, две кости – чьи-то иссохшие руки – потянулись в мою сторону и схватили мое запястье… От нее остались лишь кожа да кости, эти длинные волосы и ногти ужасали меня… она почти ничего не видела, была глуха и не могла вымолвить ни слова; она, очевидно, страдала от ревматизма, сковавшего ее руки и ноги; свой след на ней оставила проказа. Это зрелище было до того кошмарным, что смотреть было противно и унизительно. Ни деревенские жители, ни ее сын, живший с ней в одной хижине, не обращались с ней дурно. И всё же она была никому не нужным предметом, отбросом, и относились к ней соответственно; время от времени ей подкидывали рыбу».

Крайнее неблагополучие является определяющим фактором: оно душит всякое сочувствие. Индейцы сирионо, живущие в лесах Восточной Боливии, никогда не губят своих младенцев, несмотря на то что многие из них рождаются косолапыми; они любят своих детей, которые платят им тем же. Но этот полукочевой народ страдает от постоянного голода. Сирионо живут в дикой природе, не имея ни украшений, ни инструментов, почти без одежды; они спят в гамаках, умеют делать луки, но не каноэ, потому передвигаются пешком. Они не умеют самостоятельно разводить огонь, поэтому повсюду носят его с собой. Домашнего скота у них нет. В сезон дождей они прячутся в пыльных хижинах; они умеют выращивать некоторые растения, но в основном питаются дикими овощами и фруктами. В сухой сезон они занимаются рыбалкой и охотой. У них нет мифов, нет колдовства, они не умеют ни считать, ни измерять время. У них отсутствуют социальные и политические организации; никто не занимается правосудием. Недостаток пропитания вызывает серьезные разногласия: каждый борется за свою жизнь. Это существование так безжалостно, что к тридцати годам силы начинают угасать; к сорока годам человек оказывается изнеможенным. Дети пренебрегают родителями: когда дело доходит до распределения пищи, о них просто забывают. Медлительность стариков мешает племени передвигаться. Холмберг делится таким случаем: «Накануне перед походом мое внимание привлекла старая женщина, лежащая в гамаке, слишком больная, чтобы говорить. Я спросил у вождя деревни, что с ней будет. Он направил меня к ее мужу, который сказал, что ее оставят умирать здесь… На следующий день всё село ушло, даже не попрощавшись с ней… Три недели спустя я нашел гамак и останки той женщины».

Менее бедствующие, чем сирионо, фанг, численностью около 127 000 человек, проживают в северных районах Габона и в большинстве своем находятся в очень неустойчивом положении. Частично обращенные в христианство, испытавшие влияние европейской культуры, они находятся на этапе перехода от утраченных традиций, более непригодных, к новой этике, еще не сформировавшейся.

Долгое время они обеспечивали свое существование военными и экономическими завоеваниями: старейшины обладали политической властью, но именно совет молодых руководил походами. Подвижный образ жизни, обусловленный такими походами, препятствовал созданию устойчивой иерархии, и посему лидеры этого народа постоянно сменяют друг друга по сей день. Фанг расселены по нескольким деревням с подвижными границами. В наши дни их основными занятиями являются охота и рыбалка. Существует также оседлое крестьянство, занятое в основном выращиванием какао и достигшее определенного благополучия. Во всех этих общинах наибольшим уважением пользуются их самые состоятельные члены. Прежняя религия фанг, почти утраченная из-за христианизации, основывалась на культе предков, которым поклонялись через их черепа, хранимые в специальных корзинах; тот, кто имеет такую корзину, обладает и властью. Корзина могла передаваться по наследству или доставаться за умственные и нравственные качества. Возраст (не считая глубокой старости) считался преимуществом, меньшим, впрочем, чем личные способности. Главой семьи являлся старший из трудоспособных взрослых. Его пожилые родители жили с ним и сохраняли моральный авторитет до тех пор, пока оставались «настоящими мужчинами» или «настоящими женщинами». Однако влияние женщин было ограничено: их роль сводилась к воспроизводству и труду; в пожилом возрасте тех, кого подозревали в колдовстве, сторонились, что могло обернуться против них; упадок для женщин начинался с утратой способности к деторождению. Мужчина, напротив, достигал своего расцвета, когда у него появлялись внуки, жившие с ним под одной крышей, приблизительно к 50 годам. Но затем, ослабнув, старейшины лишались престижа. Фанг считают, что человек за свою жизнь проходит восходящий путь до зрелости, а затем опускается на низшую точку, чтобы снова вознестись после смерти. Хоть богатство и магические знания могут скрасить немощь старости, в целом пожилые люди отстраняются от общественной жизни и ведут маргинальное существование, окруженные равнодушием. Тех, кто окончательно дряхлеет, презирают настолько, что после смерти их черепа не используют в обрядах. Бездетные пожилые люди особенно тяжело переносят свою участь. Даже среди тех, кто перешел в христианство, они остаются забытыми и бедствующими, особенно вдовы. Раньше их оставляли в лесу во время кочевья. Сегодня, когда деревня перемещается на новое место, что происходит довольно часто, стариков по-прежнему оставляют, обрекая на полное одиночество. Они смиряются с этой судьбой и, как говорят, даже иронизируют над своим положением. Некоторые из них признаются, что «устали от жизни», и просят, чтобы их сожгли.

Тонга – не кочевой народ; поселения этих банту рассредоточены на засушливых землях восточного побережья Южной Африки. Земли принадлежат вождю, который распределяет их среди членов общины. Каждый имеет полное право на плоды своего труда, будь то его собственный труд или работа, порученная женам, так как многие задачи традиционно считаются женскими. Тонга занимаются земледелием, выращивая овощи, в том числе кукурузу и фрукты, разводят скот, включая быков и коз, а также занимаются охотой, рыболовством, резьбой по дереву, изготовлением глиняной посуды. Их фольклор состоит из танцев и песен. Вызванный наводнениями или нашествиями саранчи голод время от времени сменяет периоды изобилия. Порядок совместных приемов пищи строг: первым ест муж, затем дети, потом жена; обычно едой делятся и с калеками, и со стариками. Ни с теми ни с другими, впрочем, особо не считаются: обездоленные, они едва ли вызывают сочувствие. В возрасте от трех до 14 лет дети живут со своими не слишком заботливыми бабушками и дедушками; эти дети, постоянно голодные беспризорники, начинают воровать; мальчикам предстоит пройти крайне суровое испытание – обряд инициации. Позже молодые люди обоих полов переселяются в специально отведенную для них хижину. Они не привязаны к родителям и обижены на халатно воспитавшее их поколение стариков. Взрослея, они черствеют в отношении пожилых людей. Дети, чья жизнь протекает в домах бабушек и дедушек, не любят их, потешаются над ними и нередко отнимают у них пищу. У тонга нет практически никакой культурной или социальной традиции; им ни к чему память о предках. Их религиозные воззрения примитивны. В семье старший из сыновей приносит жертвы духам умерших; те порой являются в сновидениях; им можно задавать вопросы с помощью гадальных костей. На некоторых церемониях зачастую встретишь непристойно танцующих пожилых женщин. Они избавлены от различных табу; только им и девочкам, еще не достигшим половой зрелости, дозволено есть плоть жертвенных оленей. Эти женщины и девочки избегают проклятия своего пола, но мужская община так и остается для них закрытой. Из-за этой необычной ситуации пожилая женщина может не остерегаться некоторых сверхъестественных опасностей – именно к ней обращаются за очищением деревни и оружия воинов. Однако, будучи уже не в состоянии работать на земле – а трудится она до тех пор, пока силы окончательно ее не оставляют, – она становятся обузой, ее немощь вызывает презрение. Нередко на церемониях служат пожилые мужчины. Это не наделяет их никаким особым статусом. Наибольшим уважением у тонга пользуются самые толстые, самые сильные и самые богатые люди; чтобы разбогатеть, мужчина должен жениться на нескольких женщинах, поскольку как раз они в основном выполняют всю работу. Тогда у мужа будет изобилие еды; он устраивает пиры для своих детей, принимает гостей, им восхищаются, его уважают, он имеет большое влияние. Но когда он стареет, становится морщинистым, иссохшим, слабым и бедным, с утратой своих жен он превращается в бесполезный и никому не нужный груз, который окружающие терпят стиснув зубы. Лишь за немногими можно заметить хотя бы тень преданности своим престарелым родителям, чья жизнь в целом полна лишений, так что они часто жалуются на свою участь. Перемещаясь, жители деревни стариков с собой не берут. Многие из них не выживают во время войн; в минуты паники, когда все обращаются в бегство, они прячутся в лесах: там их либо находят и убивают враги, либо они гибнут от голода.

И всё-таки большинство обществ не позволяет старикам подыхать, подобно скоту[34]. Их умерщвляют в соответствии с особым ритуалом, для проведения которого требуется их согласие (или его видимость). Так было, к примеру, у коряков[35], которые жили на севере Сибири, в таких же суровых условиях, как и якуты. Их единственным богатством были стада оленей, которых они перегоняли по степям. Зимы были жестокими, долгие походы изматывали стариков. Немногие из них вызвались бы дотянуть до полного истощения своих сил. Их убивали вместе с неизлечимо больными. И казалось это настолько естественным, что коряки гордились своим мастерством: они точно знали, куда нанести удар копьем или ножом, чтобы тот оказался смертельным. Убийство происходило на глазах у всей общины, после долгих и сложных церемоний.

У чукчей, сибирского народа, поддерживавшего связи с белыми торговцами, тем, кто занимался рыбным промыслом, было трудно прокормиться. При появлении на свет детей с физическими отклонениями чукчи убивали их, как и тех, кого им казалось трудным воспитывать. Некоторые старики, сумевшие наладить торговлю и накопить небольшой капитал, пользовались уважением. Другие же становились обузой, и их обрекали на такую тяжелую жизнь, что они соглашались ее покинуть. В связи с этим устраивалось торжество: чукчи ели тюленя, пили спиртные напитки, пели, играли на барабанах. Сын или младший брат подкрадывались сзади к старику и душили его тюленьей костью.

У народа хопи, индейцев кроу, криков, а также у бушменов Южной Африки существовал обычай отвозить стариков в специально построенную для них хижину вдали от деревни. Там им оставляли немного воды и еды, а затем бросали. У эскимосов, которые никогда не могли похвастаться богатством ресурсов, стариков просили лечь в снег и ждать смерти. Иногда их «забывали» либо на льдине во время рыбной ловли, либо в иглу, где они погибали от холода. Эскимосы Аммассалика в Гренландии, чувствуя, что становятся обузой для общины, шли на самоубийство. Вечером они публично исповедовались, а спустя два-три дня садились в каяк и уплывали в открытое море, больше не возвращаясь[36]. Поль-Эмиль Виктор описывает случай, когда один калека, не способный разместиться в каяке, попросил, чтобы его бросили в море, ведь смерть через погружение в воду – кратчайший путь в иной мир. Его дети выполнили просьбу, но из-за одежды тело не тонуло. Тогда его любящая дочь с нежностью произнесла: «Отец, опусти голову, так будет быстрее».

Многие общества проявляют уважение к старикам, пока те сохраняют ясность ума и физическую силу, но отказываются от них, когда они становятся немощными и слабоумными. Так обстоит дело у африканских готтентотов, которые ведут полукочевой образ жизни. Каждая семья имеет свою хижину, свой скот и крепкие семейные узы. Слова «дедушка» и «бабушка» здесь используются как выражение дружеской привязанности, независимо от кровного родства. Сказания и легенды отражают глубокое почтение к старшим. Однако старение у них наступает рано: в 50 лет человек уже считается старым. Старики не могут больше работать, но их знания и опыт по-прежнему служат на благо общине. Совет всегда прислушивается к их мнению, а возраст служит им защитой от сверхъестественных сил. Это позволяет им играть важную роль в социальных ритуалах, особенно в обрядах перехода из одного состояния в другое. Человек, переходящий в иную ипостась – будь то вдовство или выздоровление после тяжелой болезни, – становится изгоем, опасным для общества. Лишь тот, кто прошел все этапы жизни и находится «по ту сторону добра и зла», может безопасно приблизиться к нему и возвратить в общество. Однако же, когда старики полностью теряют свои способности и начинают доставлять неудобства, ими пренебрегают. Более того, вплоть до начала прошлого века[37] сыновья могли просить разрешения избавиться от старых родителей – и им всегда давали согласие. Перед этим в деревне устраивался прощальный пир. Старика сажали на вола и сопровождали к одинокой хижине, где оставляли с небольшим запасом еды. Там он умирал от голода или становился жертвой диких зверей. Такой обычай был распространен в основном среди бедняков, но иногда наблюдался и среди богатых людей, поскольку старикам – особенно женщинам – приписывали магические силы, которые внушали страх. Эти обычаи демонстрируют двойственность отношения к старости: уважение и почтение соседствуют с беспощадностью и расчетливостью, когда речь заходит о выживании общины.

У северных оджибве, живущих возле озера Виннипег, сегодня заметно влияние западной цивилизации. Тем не менее в начале прошлого века они еще сохраняли свои древние обычаи, и между статусом пожилых, но еще крепких людей и положением дряхлых стариков существовала значительная разница. Они жили в регионе с суровыми зимами, но с плодородной землей, где в изобилии росли рис, овощи и фрукты. Летом семьи собирались в лагеря по 50–200 человек, а зимой разбивались на небольшие группы для охоты на пушных зверей, чьи шкуры затем продавали. Дети в этом обществе были окружены исключительной заботой. Их отнимали от груди лишь в возрасте трех-четырех лет, матери везде брали их с собой. К детям относились нежно, их никогда не наказывали, они росли в атмосфере полной свободы. Люди в этом обществе не притесняли друг друга. Больных лечили терпеливо, тщательно. Желание не обидеть соседа часто объяснялось опасением колдовства. Религия у оджибве в основном была направлена на защиту от злых чар и на удовлетворение личных желаний.

Старики обычно жили вместе с семьями детей, которые пользовались их советами. Именно старики давали имена новорожденным. Их отношения с внуками отличались ребячеством: дедушки играли с внуками, бабушки – с внучками, как со сверстниками. Несмотря на легкость этих отношений, внуки проявляли к старикам глубокое уважение, ведь их учили почитать старших. Старики входили в совет наряду со взрослыми, которые тоже их уважали. Уважение, впрочем, зачастую носило формальный и ритуальный характер. В некоторых племенах существовало сообщество целителей, лечивших травами: считалось, что они продлевают жизнь. Молодежь проходила обучение под руководством стариков, воспринимая их как носителей магических сил. Некоторые исполняли обязанности жрецов, другие были глашатаями, которые по ночам объявляли план следующего дня. Долголетие вызывало восхищение, если сопровождалось крепким здоровьем: племя верило, что оно достигается благодаря добродетели и знаниям.

С наступлением глубокой старости и немощности отношение к пожилому человеку менялось. Судьба стариков зависела от конкретной семьи, но ими нередко пренебрегали, а молодежь иной раз даже объедала их. Считалось, что в глубокой старости люди утрачивают магическую силу, а потому перестают внушать страх. Некоторых стариков бросали в хижинах на окраинах поселений или на пустынных островах. Если кто-то из родственников пытался помочь, над ним смеялись и противодействовали ему. Старики предпочитали умирать торжественно. В таких случаях устраивали пир, зажигали трубку мира, исполняли погребальные песни и танцы. В завершение церемонии сын убивал отца одним ударом томагавка.

Этнологи часто утверждают, что старики легко мирятся со смертью, которая им уготована; это обычай, их дети не могут поступить иначе; возможно, они и сами когда-то отправляли родителей на смерть; к тому же они чувствуют себя почитаемыми из-за праздника, устроенного в их честь. Насколько оправдан этот оптимизм? Ответить на этот вопрос сложно. Документов по этой теме крайне мало. Мне известны лишь два. Первый – знаменитая японская новелла Ситиро Фукадзавы «Нараяма», в которой автор, опираясь на реальные события, рассказывает о последних днях старой женщины. В некоторых уголках Японии вплоть до недавнего времени деревни были настолько бедны, что для выживания приходилось жертвовать стариками. Их относили в горы, известные как «горы смерти», и бросали там.

В начале повествования О-Рин, почти семидесятилетняя женщина с образцовой преданностью и благочестием, которую сын Таппэй очень любит, слышит на улице песню о Нараяме[38]. В ней говорится, что за три года человек стареет на три года – это своеобразное напоминание старикам о приближении их «паломничества». Накануне Праздника мертвых те, кому предстоит подняться на гору, собирают односельчан, которые уже когда-то отвели туда своих родителей. Это единственный большой праздник в году: едят белый рис, самый ценный из продуктов, пьют рисовое вино. О-Рин решает отправиться на гору в этом же году. Она завершает все приготовления, и ее сын женится снова – теперь в доме есть женщина, которая сможет о нем позаботиться. Несмотря на то что она всё еще полна сил и продолжает работать, ее тревожит, что у нее сохранились все зубы. В деревне, где еды недостает, старик с крепкими зубами вызывает осуждение. Один из ее внуков сочиняет песню, насмехаясь над ней и называя «старуха с тридцатью тремя зубами», и все дети ее подхватывают. О-Рин разбивает себе два зуба камнем, но насмешки не прекращаются. Старший внук женится, и теперь в доме две молодые женщины. О-Рин чувствует себя лишней и всё чаще думает о своем «паломничестве». Ее сын и невестка плачут, когда она сообщает им о своем решении. Праздник проходит, и О-Рин надеется, что на горе пойдет снег – это будет означать, что ее встретят в загробном мире. На рассвете она садится на дощечку, которую Таппэй несет на спине. По обычаю они покидают деревню незаметно и не обмениваются ни единым словом. Поднимаются на гору. У подножия скал виднеются кости и останки других стариков, кружат вороны. Вершина усеяна белыми костями. Таппэй ставит мать на землю. Она расстилает принесенный с собой коврик, кладет на него комок риса и садится. Широкими жестами она молча прогоняет сына. Он уходит в слезах. Пока он спускается с горы, начинается снегопад. Он возвращается, чтобы сообщить матери о снеге. На вершине тоже идет снег, он окутывает ее белым покрывалом. О-Рин шепчет молитву. Таппэй кричит ей: «Снег пошел, это добрый знак!» Она снова жестом велит ему уйти, и он покидает ее. Он любит мать, но сыновняя любовь проявляется в рамках, установленных обществом; поскольку обычай требует этого, его преданность проявляется в том, что он отнес О-Рин на вершину горы Нараяма. Как любящий сын, он таким образом исполнил свой долг.

В противоположность этой смерти, соответствующей традиции и благословленной богами, в книге рассказано о старике Матаяне, которому уже больше 70 лет, но который не готовится к уходу на гору. Сын, однако, хочет от него избавиться. В день праздника Нараямы он связывает отца соломенной веревкой. Отец перекусывает веревку зубами, разрывая тем самым отношения с сыном, общиной и богами, а затем убегает. Но сын догоняет его. На следующий день Таппэй, спускаясь с горы, видит старика, связанного по рукам и ногам, на краю обрыва. Сын сбрасывает его в пропасть, словно старый мешок, и над долиной кружат вороны. Это позорная смерть. Сын поступил как преступник, но отец заслужил эту участь, пытаясь уклониться от традиции, установленной богами.

Часто ли приносимые в жертву старики реагировали схожим с Матаяном образом, то есть отвечали испугом и противодействием? Хотелось бы знать. Если Фукадзава придает этому эпизоду такое значение, то это говорит о том, что поведение Матаяна не было исключением, а скорее отражало общий страх и отчаяние стариков перед подобной участью. Вполне возможно, что именно покорность О-Рин – исключение из общего правила.

Существует поразительный документ – подтверждение того, что старики часто проклинали свою горькую судьбу: это эпос о нартах, сложившийся много веков назад у осетин и переданный через устную традицию черкесам. Некоторые его отрывки[39] описывают страх стариков перед надвигающейся казнью. Нартов считали мифическими предками осетин, чьими устоями они и были наделены. Согласно эпосу, нарты делились на три семьи, которые жили на разных высотах горы. На вершине жили воины, у подножия – «богатые», а на средних склонах обитал род Алагата, славившийся умом и занимавший самые высокие посты. Все нарты собирались у семьи Алагата для обсуждения важных вопросов и проведения религиозных пиршеств. Во время таких праздников стариков из всех трех семей, выбранных так называемым собранием убийц стариков, приговаривали к смерти. Их либо отравляли, либо забивали насмерть. Плиний Старший и Помпоний Мела упоминают, что у скифов, родственников северных осетин, также практиковалось убийство стариков. Если насыщенность жизнью (satietas vitae) не побуждала их добровольно броситься в море с утеса, их сталкивали силой. Эпос о нартах описывает аналогичный случай добровольной смерти: «Урызмаг состарился. Он стал посмешищем для молодых нартов, которые плевали в него и вытирали о его одежду грязь со своих стрел… Он решил умереть. Он зарезал своего коня, сделал из его шкуры мешок, забрался туда, и его сбросили в море». Однако обычно старики не соглашались на такую участь: они подчинялись закону, основанному на религии и традиции. Пожилые люди пользовались уважением и играли важную роль в обществе, но, когда они достигали совсем преклонного возраста, каждого из них ожидало одно и то же. В эпосе говорится: «Стариков укладывали в колыбель, словно младенцев, и пели им колыбельные песни, чтобы они уснули».

Сноха – свекру:

Сноха – свекрови:

Старая женщина:

В другой сцене старик разговаривает с женой.

Жена:

Муж:

(Обращаясь к мужчинам, которые пришли, чтобы унести его):

Другая сцена рассказывает о последней ссоре двух пожилых супругов:

«Глава собрания убийц стариков спросил: „Кто из вас двоих старше?“ – „Конечно, старая женщина старше“, – сказал мужчина сквозь зубы. Тогда старушка не выдержала и разразилась словами, дергаясь так, что чуть не разорвала ремни колыбели: „Ах! Бог меня покарал! Разве можно говорить так, как ты говоришь? Когда пришло время быть убитым, он говорит, что я старше… Если вы мне не верите, посмотрите на наши зубы: мои зубы еще не выпали, а его выпали дважды, трижды…“ Тогда собрание осмотрело их зубы и решило, что муж старше. Его унесли, он всё ворчал, ему дали выпить пива и сбросили в долину».

Современные осетины, которые относятся к старикам с глубоким уважением, изменили некоторые эпизоды эпоса. Убийства стариков теперь представляются как преступные заговоры, а не как исполнение древнего обычая. Посреди пиршества появляется молодой герой, спасающий приговоренного к гибели.

Существуют крайне бедные народы, где стариков не умерщвляют: интересно, сравнивая их с предыдущими примерами, понять, откуда берется это различие. В отличие от жителей побережья, чукчи, живущие в глубине континента, уважают стариков. Как и коряки, они перегоняют стада оленей через северные степи; их жизнь настолько сурова, что старость наступает рано, но возрастное ослабление не влечет за собой социальной деградации. Семейные узы здесь очень крепки. Главой семьи и владельцем стад остается отец, и он сохраняет эту собственность до самой смерти. Откуда у него такая экономическая власть? Очевидно, это в интересах всей общины, будь то из-за нежелания молодых утратить свое имущество в будущем или ради желательной социальной стабильности. Зачастую старик играет важную роль в брачных обрядах: владение стадами или землями означает, что он распределяет их между зятьями и сыновьями согласно обычаю. Он выступает скорее посредником между законными наследниками богатства, чем его владельцем. Поэтому никто не пытается отобрать у него имущество, как это случается, например, у якутов. Как бы то ни было, богатство, которым старик продолжает владеть, приносит ему большой престиж. Бывает, что, почти впав в маразм, он по-прежнему руководит общиной: решает вопросы миграции и расположения летнего стойбища. При переезде стариков сажают в нарты; если не хватает снега, на помощь приходит молодежь и усаживает стариков на плечи. Один из таких стариков, рассказывает Владимир Богораз, каждую весну отправлялся к озеру Вулверин за товарами из арктических деревень. Он покупал без разбору, привозя кухонные ножи вместо охотничьих. Молодые люди смеялись с любовью: «Старик из ума выжил! Ну и ладно, ничего не поделаешь, старик есть старик». Богораз приводит пример хромого и сгорбленного шестидесятилетнего мужчины, который оставался хозяином стада и дома. Каждый год он ходил на ярмарку и тратил почти все свои сбережения на алкоголь. Но оттого уважали его не меньше.

Яганы, насчитывающие около 3 000 человек и живущие[40] на берегах Огненной Земли, принадлежат к числу наиболее известных нам примитивных народов: у них нет ни топоров, ни рыболовных крючков, ни кухонной утвари, ни гончарных изделий. Они не делают запасов[41] и вынуждены жить одним днем; у них нет ни игр, ни церемоний, ни настоящей религии, лишь смутное представление о высшем существе и о шаманах. У них есть собаки и каноэ. Они ведут кочевой образ жизни на воде, занимаясь охотой и рыболовством. Несмотря на крепкое здоровье, их жизнь крайне нестабильна: они почти всегда голодают и всё время ищут еду. Их семьи образуют временные лагеря, где отсутствует какая-либо централизованная власть. У яганов много детей, которые являются смыслом их жизни и предметом обожания. Старики тоже любят своих внуков. Детей убивают только в исключительных случаях: если мать покинута мужем или ребенок родился с серьезными отклонениями. Мальчики и девочки растут в любви, нежно привязываются к родителям и в лагере стремятся жить в одной хижине с ними. Любовь эта сохраняется до самой старости родителей. Вся община делит еду, причем сначала ее подают старикам; им же отводят лучшие места в хижинах. Их никогда не оставляют в одиночестве; всегда найдется ребенок, который о них заботится. Над пожилыми людьми никогда не смеются, их мнение уважают. А если они мудры и честны, то приобретают и большое моральное влияние. Встречаются старые вдовы, которые со смертью мужа начинают руководить семейными делами, и их беспрекословно слушаются. Жизненный опыт стариков играет на руку всей общине: им известно, как добывать пищу и вести хозяйство. Именно они передают неписаные законы и поддерживают их соблюдение, служат примером и при необходимости наказывают провинившихся.

Такое положение стариков не противоречит целостности всего жизненного уклада яганов, но гармонично присутствует в нем. Яганы удивительно приспособлены к суровой окружающей среде. Они любят общество себе подобных, охотно общаются, содействуют друг другу и радушно принимают чужаков. Борьба за выживание у них сложна, но лишена эгоистичной жестокости. Иногда они практикуют эвтаназию, чтобы сократить страдания умирающего. Однако на это решаются только в случаях полной безнадежности, с общего согласия.

Исследователи, описывавшие нравы яганов, не смогли объяснить идиллический характер их жизни. И всё-таки факт остается фактом: их случай не единственный. У алеутов, несмотря на бедность и сложные условия жизни, старики также счастливы. Вероятно, причина кроется в ценности их опыта и, главное, во взаимной привязанности, соединяющей детей и родителей. Алеуты – монголоидный народ, крепкий и выносливый, обитающий на Алеутских островах. Они перемещаются на каноэ и занимаются рыболовством, питаясь китами и ферментированными рыбьими головами. Запасов пищи они не делают, но, обладая исключительной выносливостью, могут обходиться без нее несколько дней. Каждый член общины получает свой кусок хлеба. Живут они в хижинах, работают медленно, при этом умело и неутомимо. У них отличная память; они способны воспроизводить русские ремесла и даже играть в шахматы. Некоторые наблюдатели называют их ленивыми: ценности алеутов отличаются от ценностей меркантильных обществ; алеуты не стремятся к накопительству; богатых уважают за мастерство, позволившее им разбогатеть, но не за сами владения. Впрочем, украшения для женщин у них стоят очень дорого; ради драгоценных камней или других редких материалов они могут отправляться в долгие экспедиции. Они устраивают праздники, танцуют, дают представления и пиры. Их религия скромна, но они верят в силу шаманов. Убийства младенцев среди них практически не встречаются. Детей они очень любят: всё делается для них, им же отдают и всё лучшее. Случается, что потеря сына или племянника доводит человека до отчаяния – и даже самоубийства. В то же время дети обожают родителей и стремятся облегчить их старость; оставить родителей – величайший позор, им помогают, делятся всем, а если нужно, жертвуют собой ради их блага; в особенности это касается матерей, даже если они немощны или дряхлы. Считается, что, если хорошо относиться к родителям и следовать их советам, это принесет удачу – богатый улов рыбы и долгую жизнь. Дожить до старости – значит подать достойный пример будущим поколениям. Старики обучают молодежь: в каждой деревне есть один или два пожилых человека, которые наставляют молодых; их слушают с уважением, даже если они повторяют одно и то же. Старики также следят за календарем, отмечая смену дней. Пожилые женщины лечат больных, и их помощь ценят. В целом у алеутов сложился удачный баланс между экономикой и любовью к старшим. Природа достаточно щедра, чтобы родители могли кормить своих детей и находить время для заботы о них, а те в свою очередь делают всё, чтобы пожилые родители ни в чем не нуждались.

Общества, которые мы рассматривали до сих пор, глубоко примитивны; религия и даже магия не занимают в них значимого места. Однако в тех случаях, когда экономическая жизнь требует более сложных знаний, а борьба с природой становится менее суровой, что позволяет людям некоторым образом от нее отдалиться, магия и религия начинают развиваться; в таких условиях роль стариков усложняется: они могут получить особую власть. Типичным примером являются аранда, в обществе которых до прихода миссионеров была установлена настоящая геронтократия. Аранда – охотники-собиратели, живущие почти нагими в лесах Австралии. Как правило, они хорошо питаются, хотя временами переживают трудные периоды. Каждая семья состоит из мужчины, одной или нескольких жен, детей и собак. Несколько семей объединяются в тотемные группы. В том случае, если мать не может вырастить новорожденного из-за необходимости кормить другого ребенка, они прибегают к детоубийству; убивают также близнецов[42]. Иногда младенца могут убить, чтобы спасти старшего ребенка с ослабленным здоровьем (в таких случаях мать может даже участвовать в церемониальном пиршестве). Тем не менее выживших детей воспитывают с любовью. Матери щедры, они никогда не отказывают младенцам в грудном вскармливании, которое может длиться очень долго; детям предоставляется большая свобода, и лишь в зрелом возрасте их начинают приучать к соблюдению половых табу. Однако ритуалы инициации сопровождаются болезненными испытаниями. Наиболее уважаемыми членами общества являются «седовласые люди». «Почти мертвые», то есть те, кто настолько ослаблен, что не может вести сознательную и активную жизнь, окружены заботой, хорошо накормлены[43], но уже не имеют влияния. А вот «седовласые» играют ключевую роль в жизни племени. Их практический опыт необходим для благополучия группы. Охотникам и собирателям требуется множество знаний: какие растения съедобны, как определить, созрел ли ямс, где искать скрытые источники воды, как подготовить некоторые виды пищи, чтобы устранить их вредные свойства. Такой опыт приходит лишь с годами. А если старикам известны тонкости священных традиций – песен, мифов, ритуалов, племенных обычаев, – то их авторитет становится огромным. Знание у примитивных народов неразрывно связано с магией; понимание свойств вещей позволяет использовать их как в соответствии с законами рациональной причинности, так и в соответствии с их магической природой; кроме того, практические умения у них тоже тесно переплетены с магическими ритуалами, без которых те считались бы неэффективными. Знания «седовласых» совпадают с обладанием магической силой, которая усиливается с возрастом. Став Йенкон, то есть практически немощными старцами, они достигают вершины своей власти. Они могут наводить болезни на целые толпы, и их боятся. Они освобождены от пищевых табу[44], так как считаются находящимися за пределами обычного человеческого состояния и неуязвимыми для сверхъестественных угроз, которым подвержены прочие. То, что запрещено обычным людям – в их же интересах и ради благополучия общества, – разрешено старикам. Их исключительное положение позволяет им исполнять религиозные роли. Человек, чей возраст приближает его к потустороннему миру, становится естественным посредником между этим миром и миром духов. Именно пожилые люди руководят религиозной жизнью, которая охватывает всю социальную жизнь племени. Они хранят священные предметы, используемые в церемониях. Только они имеют право прикасаться к чурингам – священным камням, которые символизируют одновременно мифических предков и тотемы. Чем древнее эти камни, тем они ближе к эпохе героических предков – и ценнее. Старики проводят церемонии, во время которых эти камни выставляются на всеобщее обозрение. Молодежь относится к старикам с глубоким почтением; на таких праздниках молодые люди могут говорить только в случае, если старейшины обратятся к ним. Старики обязаны обучать своих потомков, передавая им песни, мифы, ритуалы, но некоторые секреты они оставляют при себе[45]. Ритуалы перехода подчиняют молодежь старшим, и она начинает испытывать перед ними страх. В пользу стариков на молодежь накладываются строгие ограничения в питании. В некоторых племенах молодые люди даже дают старикам свою кровь, чтобы укрепить их; кровь берется из вены на руке, из кисти или из-под ногтя, а затем используется для обрызгивания тел стариков или дается им для питья. За свои знания о церемониях, за ритуальную активность и исполнение песен старики получают дары в виде еды. Их богатство и престиж делают их естественными лидерами общины. Обычно самый старший становится главой племени. Но когда его способности угасают, власть становится номинальной, и ему постепенно подбирают молодого помощника. Старейшины прислушиваются к людям своего возраста. Даже в тех племенах, где лидерство передается по наследству и глава может быть молодым, реальная власть принадлежит старейшинам. Они разрешают споры, указывают места для новых лагерей, организуют пиры. Ничего нельзя сделать без их согласия. Прежде они использовали свою власть, чтобы овладевать женщинами. Все молодые девушки должны были принадлежать старикам. Однако мотивы здесь были скорее экономическими и социальными, чем сексуальными. Девушки должны были выходить замуж сразу после достижения половой зрелости, тогда как юноши ждали инициации. Нередко пожилая супружеская пара стремилась прибрать к рукам молодую женщину, которая могла бы кормить супругов. Старуха говорила: «Несчастному старику нужна жена помоложе, носить ему мед да воду». В результате молодые люди зачастую оставались без возможности вступить в брак.

Практические умения, магия и религия являются краеугольными камнями культуры примитивных обществ. Эти три области тесно переплетаются: магия объединяет в себе элементы как прикладных знаний, так и религии. Все они служат благу сообщества, но магия сохраняет двойственный характер. У народа аранда старейшины воплощают все три аспекта. Они ценятся за свои знания и способность исполнять религиозную функцию. Их магические силы вызывают одновременно уважение и страх.

У суданского народа занде мы наблюдаем схожее положение вещей, но магия у них доминирует, а пожилые мужчины утверждают свою власть посредством страха. Занде живут в саванне, занимаясь охотой, рыболовством, собирательством и земледелием (они выращивают кукурузу, маниок, сладкий картофель, бананы). Их территории изобилуют дичью, ремесла достаточно развиты. Они верят в божество, носящее имя Мбори, но преимущественно они сосредоточены на магии. Считается, что каждый человек обладает силой, называемой мангу, находящейся в печени и усиливающейся с возрастом. Как и у аранда, пожилые мужчины занде обладают ценными знаниями, но они также являются самыми могущественными колдунами. Близость к смерти делает их менее осторожными в использовании злых чар, так как они меньше опасаются возмездия. Это обстоятельство позволяет им контролировать жизнь общины. Они благословляют охотничьи вылазки, которые в противном случае обречены на провал. Успешная охота сопровождается подношениями дичи, призванной умилостивить старейшин. Когда-то сыновья находились в строгом подчинении у отцов и старшие мужчины использовали свое положение, дабы присваивать женщин, из-за чего молодым было трудно жениться. Здесь, однако, к небольшим изменениям привели контакты с европейцами.

Именно под их влиянием между поколениями возникли различия в верованиях. Старшее поколение по-прежнему считает, что смерть вызвана колдовством. Если умерший очень стар, полагают, что его время на этой земле подошло к концу, что его погубило слабое действие мангу. Иногда смерть связывают с богом, говоря: «Его забрал Мбори»; жизнь сравнивают с палкой, которую Мбори постепенно истачивает до предела; но происходит это всё же не без вмешательства колдуна, и семья покойного стремится ему отомстить. Молодежь, напротив, связывает смерть с естественным процессом старения. Они говорят: «Он свое отжил». И хотя молодые люди верят в колдовство, они относятся к смерти старика как к естественному явлению и не считают нужным устраивать разбирательства, но формально исполняют свои обязанности перед умершими.

Роль магии весьма значительна у полукочевых племен региона Гран-Чако, индейцев чороте, матако и тоба. Обильные дары леса помогают им поддерживать жизнь, они разводят страусов. Их потребности невелики, так что, уверенные в завтрашнем дне, они не запасаются едой. Глава общины избирается из числа старейшин семьями после смерти предыдущего лидера, но его власть носит скорее условный характер. Влияние старейшин основано на священном статусе, которым их наделяет почтенный возраст. Благодаря легкости выживания, эти племена уделяют большое внимание религиозной жизни, возглавляемой пожилыми людьми. Они освобождены от пищевых табу, их магическая сила внушает страх: они могут наслать проклятия на врагов. После смерти, согласно поверью, они превращаются в злых духов; когда кто-нибудь из этих индейцев заявляет, что повстречал духа, то дух этот будет обязательно походить на старика. Считается, что с возрастом их вредоносность усугубляется: старика, ставшего слабым и беспомощным, убивают стрелой в сердце, а затем сжигают тело. По всей видимости, посредством полного уничтожения тела они надеются – совсем как в историях о зомби – предотвратить его дальнейшее превращение в призрака.

Особенно ярко связь знания и магической силы прослеживается у навахо, она же и обеспечивает некоторым старикам значительный авторитет. Это сложное общество с хорошо развитой культурой, испытавшей влияние белой цивилизации, с которой навахо поддерживают постоянный контакт[46]. Они живут на северо-западе Аризоны на обширной засушливой территории, которая тем не менее дает богатые урожаи благодаря обильным дождям и орошению. У них есть лошади и стада, а в зависимости от времени года и два-три основных места встреч. Это общество изобилия: они едят хлеб, мясо и консервы, купленные у белых. Их одежда украшена серебром и бирюзой; они обрабатывают серебро, ткут, пишут картины. Поэзия, пение, танцы и другие виды творческого самовыражения у них очень развиты. Семьи навахо матрилинейны, а женщин принято уважать. Принадлежащие им стада порой превосходят по численности стада, коими владеют мужья. Между бабушками, дедушками и внуками устанавливаются очень теплые отношения; особенно активно в воспитании детей участвуют родственники по материнской линии. Иногда дети начиная примерно с девяти-десяти лет живут с бабушкой и дедушкой и помогают им. Между дедом и внуком встречаются «шутливые отношения»: они соревнуются в беге, и победитель получает, например, седло для лошади. Зачастую мальчик предлагает деду посостязаться – поваляться в снегу, перепрыгнуть ров – и добродушно посмеивается над ним[47]. Дедушки и бабушки прекрасно обращаются с внуками, которые, впрочем, время от времени негодуют из-за возложенных на них обязанностей.

Забота о немощных, слабых и больных не чужда этому цивилизованному и процветающему обществу. Оно с трепетом относится к старикам, даже когда те начинают дряхлеть и терять ясность ума. Некоторые покидают свои жилища и бесцельно бродяжничают; их разыскивают, а затем возвращают обратно. Почитать стариков в этом обществе – обязанность. Но не отыгрываются ли на них в отместку? Молодежь и мужчины средних лет потешаются над их беспомощностью, но лишь украдкой, опасаясь мести. Это объясняется тем, что старение знаменует собой переход человека из мирской сферы в сакральную: со старостью связывают мощные сверхъестественные силы, в особенности когда речь идет о мужчинах. Известно, что во время суда над 222 колдунами среди них было 38 женщин, все в преклонном возрасте, и 184 мужчины, 122 из которых – старики. Старость пугает; страшно отказать нуждающемуся старику в приюте, как бы тот ни докучал, и готовых рискнуть смельчаков найдется не так уж много. Распространяется это, впрочем, не на каждого старика – некоторых вытесняют на обочину общества. Старый невежда особым почтением пользоваться здесь не будет. Навахо высоко ценят певцов – хранителей ритуальной музыки и традиций, то есть тех членов своего общества, которые способны сберечь его память, а затем и поделиться через свои песнопения рассказами, мифами, заклинаниями – а также своими знаниями об обрядах, церемониях и танцах – со следующими поколениями. Их почитают как священных существ, наделенных непомерной силой. Память этих певцов не позволяет угаснуть длящейся веками преемственности в общине. Их «песни», помимо прочего, обладают ценностью магических заклинаний; с их помощью можно вызывать дождь, разгонять тучи, исцелять болезни, предсказывать будущее. Эти песни находятся в персональной собственности того, кто их изучил; своему певцу-учителю молодые люди будут дарить лошадей и деньги. Разного рода дары им преподносят и тогда, когда они применяют свое искусство на благо отдельного человека, группы или всей общины.