Читать книгу Книга IV: Дети Мирнобога - Станислав Евдокимов - Страница 1

Лабораторный комплекс «Сон», орбита Европы, спутник Юпитера.

Тишина здесь была иной. Не отсутствием звука, а его поглощением гигантским ледяным телом под станцией. Воздух пах озоном, стерильностью и едва уловимым, сладковатым запахом рециркулируемых отходов жизнедеятельности. На мониторах операционного центра «Кальпы» пульсировали данные: телеметрия с глубинных зондов, спектрограммы подлёдного океана, геномные карты организмов, извлечённых из чёрных курильщиков.

Доктор Эми Като не спала тридцать семь часов. Её глаза, подпитанные каплями с кофеином и ноотропами, были сухими и горячими. На главном экране – изображение с камеры «Проникателя-7». Он опускался в бездну, где давление способно раздавить атомную субмарину, а его прожекторы выхватывали из вечного мрака нечто.

Не просто жизнь. Архитектуру.

Структуры, похожие на кристаллические решётки, но пульсирующие. Сети сосудов, переплетённых с чем-то, напоминающим оптоволокно. И свет. Мягкий, перламутровый, исходящий изнутри. Это не биолюминесценция. Это было похоже на свечение мысли.

«Спектральный анализ, – её голос был хриплым от молчания. – Сейчас.»

Рядом техник, Кенсуке, щёлкнул клавишами. «Состав… углерод, кремний, следы тяжёлых металлов в необычных изотопных пропорциях. Структура… неорганическая основа, но с внедрёнными органическими матрицами. Как нейросеть из… кости и света.»

«Они спят, – прошептала Като. – Всё это время они спали в этой ледяной утробе. А мы… мы бурили, сверлили, вводили зонды. Как комары.»

В этот момент телеметрия «Проникателя-7» дрогнула. Показатели давления и температуры резко пошли вверх. Не из-за среды. Камера зафиксировала движение. Огромный, в сотни метров, сегмент «архитектуры» раздвинулся, как веко. Из темноты на них уставилось нечто. Не глаз. Скорее, сенсорная матрица, состоящая из миллионов самоорганизующихся кристаллических ячеек. Они мерцали, подстраиваясь под свет прожектора, словно изучая его.

И пошёл сигнал. Не через радиоволны. Он прошёл сквозь корпус зонда, через толщу льда и воды, прямо в электронные системы станции.

Мониторы операционного центра взорвались данными. Не цифрами. Образы. Потоки визуальной и сенсорной информации, не предназначенной для человеческого мозга. Кенсуке вскрикнул, схватившись за голову – из его носа потекла кровь. Като увидела…

…бесконечный сад из плоти и света, где существа, лишённые постоянной формы, перетекали друг в друга в танце симбиоза.

…холодную, мёртвую пустоту и далёкую, синюю точку – Землю. И к ней – тоску. Не эмоциональную. Биологическую. Голод шаблона, лишённого материала для копирования.

…себя. Свою ДНК, разобранную до нуклеотидов, проанализированную, отмеченную как «потенциальный субстрат для вариаций».

«Они не спят, – выдавила она, падая на колени. – Они… смотрят. Смотрят на нас. И на дом.»

Сигнал усилился. Станция «Кальпа» содрогнулась. Лёд под ней треснул. Системы жизнеобеспечения вышли из строя, одна за другой. Аварийное освещение окрасило центр в кроваво-красный.

Като доползла до панели связи. Её пальцы, липкие от крови, нащупали клавишу глобальной тревоги. Она знала, что сигнал дойдёт с опозданием в десятки минут. Что помощи не будет. Но нужно было передать. Предупредить.

Она прижала губы к микрофону, глотая солёную кровь.

«Всем… Всем, кто слышит. Это доктор Эми Като, комплекс «Сон»… на Европе. Они… проснулись. Не понимают… они не понимают границ. Они видят планету как… как пустую чашку. Они…»

Грохот. Потолок зала проломился. Не металл и пластик. Что-то чёрное, блестящее, похожее на жидкий обсидиан, смешанный с жилами биолюминесцентного мха, ворвалось внутрь. Это не было существом. Это был щупалец среды. Сама станция, лед, океан – всё начинало менять состояние.

Като увидела, как щупальце коснулось Кенсуке. Тело техника не было разорвано. Оно… растворилось, как сахар в воде, и было втянуто в чёрную массу, обогатив её всплеском его последних нейронных импульсов – страха, воспоминаний о жене, о Токио.

Последнее, что она успела крикнуть в микрофон, уже захлёбываясь сладковатым, медовым воздухом, который теперь заполнял помещение:

«ОНИ ИДУТ ДОМОЙ! ПРОСНИТЕСЬ! ПРОСНИТЕ…»

Связь прервалась. Но маяк аварийного передатчика, настроенный на широковещательную частоту, успел отправить в бездну пространства короткий, автоматический пакет данных. В нём, среди прочего, был образ, считанный с камеры в последнюю секунду: тот самый чёрный, живой материал, начинающий свой рост.

Спустя три недели. Близ бывшей границы Казахстана.

Ветер здесь не выл. Он шелестел. Не песком. Чем-то твёрдым и хрупким, как хитиновые крылья саранчи. Воздух, как и предсказывала атмосфера, пах сладковатой гнилью и свежей, химической свежестью, как после дождя в оранжерее.

Старый пастух-одиночка, Абыз, наблюдал за этим уже второй день. Он видел, как с неба, прочертив огненный хвост сквозь пелену вечного смога, упала звезда. Не взорвалась. Упала мягко, с глухим, утробным шлепком, вдали, за холмами.

Теперь оттуда шло… прорастание.

Он подкрался на рассвете, спрятавшись за обломками ржавого вагона. То, что он увидел, не укладывалось в его старческий, приземлённый разум.

Обломок был похож на гигантскую, смятую почку. Материал – не металл, не камень. Что-то среднее: тёмное, с металлическим блеском, но на поверхности пульсировали жилки, как у листа. И из этих разрывов, из «раны» обломка, стекала и тут же впитывалась в землю чёрная слизь. А вокруг…

Земля дышала. Она вздымалась мягкими буграми, и из них пробивались побеги. Но не растений. Структур. Они росли с чудовищной скоростью, сплетаясь в арки, колонны, непостижимые геометрические формы. Одни напоминали скелеты неизвестных зверей, другие – кристаллические решётки, третьи – просто абстрактные, пульсирующие узоры.

И запах. Тот самый, сладкий и едкий. Он висел над всей зоной, как одеяло.

Абыз увидел первого гибрида. Это была лисица. Или то, что от неё осталось. Её рыжая шерсть была усеяна тёмно-зелёными, фотосинтезирующими пятнами, которые слабо светились в предрассветных сумерках. Из раскрытой пасти, вместо дыхания, выходило лёгкое облачко золотистой пыльцы. Зверь не убежал. Он стоял и смотрел на старика пустыми, остекленевшими глазами. А потом открыл пасть и издал звук. Не лай. Обрывки слов на искажённом русском, смешанные с цифровым шипением, будто в него вселилась запись с разбитой рации: «…тёплый приём… частота… падает… мама…»

Абыз отшатнулся, споткнулся о камень. Его сердце, старое и изношенное, сжалось в ледяном комке. Он пополз прочь, назад, к своей лачуге. Он не знал, что такое ДНК, пси-сигналы или инопланетная биология. Он знал одно: земля заболела. И болезнь эта была живой, думающей, и она запоминала всё, до чего дотрагивалась – ржавчину вагона, страх в его сердце, обрывки эфира в воздухе.

А на месте падения, в центре растущего леса из хитина и света, чёрный обломок слабо пульсировал, как второе сердце, рассылая по мицелиальным сетям в почве не только биоматериал, но и память. Память о ледяной бездне. Память о чужих звёздах. И страстное, безличное желание найти здесь, на этой планете, другой кусок себя. Найти Колыбель.

Сигнал с Европы, искажённый и ослабленный, уже ловили на Земле. В бывших центрах власти, в подземных бункерах, в эфире циников. Но было уже поздно. Семя упало в благодатную, отравленную почву. Урожай должен был быть невиданным.