Читать книгу Книга V: Конец стены - Станислав Евдокимов - Страница 1

Карта мира умерла. Её не сожгли и не порвали – она перестала соответствовать. Там, где по всем уцелевшим схемам должен был лежать мертвый Урал, теперь стояли баобабы. Не просто деревья. Баобабы, покрытые инеем, с сосульками вместо плодов, из коры которых сочилась маслянистая, тёплая смола, пахнущая гвоздикой и бензином. А между их корней, по земле, покрытой сибирским мхом, ползали скорпионы. Но и это было не главное.

Главное было – невесомость.

Участок диаметром метров триста просто забыл про гравитацию. Камни, обломки, клочья странной растительности висели в воздухе, медленно вращаясь, сталкиваясь с тихим, нелепым стуком. Птица, залетевшая в эту зону, билась в панике, не понимая, куда ей грести крыльями, и постепенно, с отчаянным писком, уносилась вверх, в бледное, смещённое небо, пока не превращалась в точку и не исчезала.

Илья, бывший учитель географии, а теперь – картограф-самоучка на службе у остатков Волынского Халифата, стоял на краю этого безумия и чувствовал, как рассыпается его разум. Не от страха. От невозможности описать.

Он достал свой главный инструмент – не компас (стрелка бешено крутилась, показывая одновременно на все стороны света), а детектор закономерностей, самодельную коробку с ворованной японской электроникой, которая должна была анализировать стабильность физических констант. Экран пылал алым. Не просто «аномалия». Бегущая строка показывала:

ГРАВИТАЦИОННАЯ ПОСТОЯННАЯ: 0. НЕ ОПРЕДЕЛЕНА. ТЕМПЕРАТУРА: СМ. ЭНТРОПИЯ. ЭНТРОПИЯ: РАСТЁТ. ЛОКАЛЬНОЕ ВРЕМЯ: ОТСТАЁТ НА 17 МИНУТ. ПРОСТРАНСТВЕННАЯ КОГЕРЕНТНОСТЬ: РАЗРЫВ.

«Разрыв, – прошептал Илья, и его голос пропал в странной, гулкой тишине зоны. – Не смещение. Дыра. В ткань… чего?»

Он сделал шаг вперёд, на твёрдую ещё землю. И тут же почувствовал, как его левая нога стала тяжелее. Нет, не так. Всё остальное тело стало легче. Он посмотрел вниз. Сапог будто врос в грунт. Он потянул ногу – с трудом, как из густого мёда. А когда вытянул, подошва была покрыта не грязью, а… мелким, розовым песком, которого тут отродясь не было. Песок тихо шелестел, осыпаясь, и пах морем. Чёрным морем, которого Илья никогда не видел.

И в его голову ударило воспоминание. Не его.

Жара. Полуденное солнце где-то на юге. Детские руки закапывают в тот самый розовый песок стеклянный бисер. Смех. Женский голос, ласковый, на незнакомом языке: «…посмотри, как блестит…». И затем – тень. Холод. Ребро чьего-то сапога, давящее на пальцы. Крик. Раздавленное стекло.

Илья ахнул, отшатнулся. Воспоминание ушло, оставив после себя солёный вкус слёз на губах и тупую боль в пальцах правой руки. Он сжал кулак. Его память была нетронута. Это было что-то чужое. Пришедшее из места, куда теперь вела эта горсть песка на его сапоге.

«Временной шов, – бормотал он, лихорадочно записывая в потрёпанный блокнот дрожащей рукой. – Не только пространственный. Информационный перенос. Эмоциональный отпечаток…»

Он поднял голову и увидел новую трещину.

Она висела в воздухе, в сотне метров от него, над полем невесомых камней. Не щель. Не разрыв. Сияющая граница, словно край гигантского зеркала, но зеркало это отражало не этот мир. Там, за гранью, плыли тёмные, бархатистые волны, и на их фоне мерцали фосфоресцирующие медузы размером с дом. Или это были не медузы? Очертания напоминали спиральные галактики, свёрнутые в биологические формы. Воздух оттуда тянуло солёной, древней свежестью океана, которому миллиарды лет.

А прямо под этой трещиной, на земле, лежал кусок Москвы.

Не руины. Именно кусок: фрагмент сталинской высотки, аккуратно срезанный, как ножом, от пятого до седьмого этажа. Из вырванных окон свисали оборванные провода и лианы неизвестных растений. У подножия, на асфальте (здесь тоже был асфальт, чужой, потрескавшийся), сидел человек в потёртом костюме и, не обращая внимания на ад вокруг, читал газету. Газета была датирована сегодняшним числом, но годом из прошлого, за десятилетия до Латрейля. Человек время от времени покачивал головой и цокал языком, как будто читал о курсе доллара или скандале в правительстве.

Илья понял, что это – призрак. Не дух. Отпечаток реальности, застрявший в шве между мирами. Человек, которого, возможно, никогда не существовало в этой линии времени, но чей момент был навсегда вписан в ткань того места, откуда пришёл этот осколок города.

Внезапно призрак поднял голову. Посмотрел прямо на Илью. Улыбнулся обычной, усталой улыбкой жителя мегаполиса. Поднял газету, показал заголовок. Тот был размыт, нечитаем. Призрак пожал плечами, махнул рукой – мол, ерунда, не стоит внимания – и снова углубился в чтение.

И в этот момент из трещины с океаном выплыла одна из «медуз». Она медленно, грациозно проникла в наш мир. Её щупальца, светящиеся нежно-голубым, потянулись к висящим камням. Там, где они касались, камень не двигался. Он перекраивался. Менял свою структуру, становясь прозрачным, как стекло, и начиная пульсировать в такт щупальцам. Это была не атака. Это было переписывание. Подгонка местной материи под законы той, иной реальности.

Великое Смещение не было катастрофой. Оно было тихой, неумолимой ассимиляцией. Миры не сталкивались. Они просачивались друг в друга, как жидкости с разной плотностью. И в местах просачивания рождались новые, гибридные законы, безумные и совершенные в своей безумности.

Илья отступил. Его детектор завизжал, предупреждая о новом разрыве прямо за спиной. Он обернулся. Там, где только что была степь, теперь зияла тёмная, сухая пещера, из которой тянуло запахом серы и старого железа. А из её глубины доносился мерный, мощный стук – то ли сердца гиганта, то ли молота по наковальне. И в этом стуке угадывался ритм, похожий на… на радиопомехи из его детства. На тот самый шум в эфире, что шёл перед важными сообщениями.

Он понял. Это была не карта. Это был симптом. Мир не ломался. Он заболевал. И болезнь эта меняла не тела, а самые правила игры. Законы физики, время, память, причинность – всё это было теперь лишь местными обычаями, которые можно было нарушить, если рядом открывалась трещина в иную юрисдикцию бытия.

С грохотом в его сознании обрушилась последняя опора – надежда на понимание. Нельзя описать то, что не имеет постоянной природы. Можно только фиксировать. Как он и делал. Он опустился на колени не из-за слабости. Из-за тяжести блокнота в его руках. В нём была уже не карта. Хроника конца географии. Начало чего-то, для чего у него не было слов.

А над ним, в разорванном небе, где сталкивались и смешивались атмосферы трёх, а может, и пяти разных миров, беззвучно сверкали молнии цвета ржавчины, крови и морской бездны. Они не несли грома. Они рисовали узоры – сложные, неевклидовы, гипнотические. Узоры нового мира, который уже рождался в муках этого великого, тихого, всепоглощающего Смещения.

Первая трещина была проявлением. Вторая – закономерностью. А третья, та, что только-только начинала мерцать на горизонте, обещала стать правилом.