Читать книгу Кахрог. Перерезать пуповину - Станислав Евдокимов - Страница 3

Здесь не было поселения, всего лишь стайка существ, прибитых к случайному островку общей бедой и страхом перед открытой трясиной. Никаких сложных построек, только рваные навесы из промасленной кожи и гигантских листьев. Костров не жгли, но в центре площадки жила и дышала гигантская грибница – её шляпка, покрытая сизыми язвами, испускала тусклое багровое сияние и волны удушливого сладкого тепла. Это и был очаг.

Лагерь был живой иллюстрацией безразличия Порчи к форме. Кахрог остановился в десяти метрах, позволяя Скрип войти первой. Она кивнула стражу – гуманоиду с руками, раздутыми до нелепых размеров и покрытыми коркой, похожей на потрескавшуюся глину. Он стоял, оперевшись на свои руки, как горилла. Существо промычало что-то, его маленькие глазки-бусинки скользнули по фигуре Кахрога, и оно отступило, пропуская их.

Первый, кто бросился в глаза – женщина у грибницы. Её кожа от ключиц до поясницы была прозрачной, как лёд. Под ней, в желтоватой жировой прослойке и между мышечных волокон, плавно извивались толстые бледные черви. Они не пожирали её, они были частью активной живущей системы. Она время от времени проводила ладонью по прозрачной пленке, успокаивая их движение. Рядом было двое детей: у одного из спины росло несколько тонких конечностей, похожих на конечности паука, у другого – с ритмично открывающимися на шее рядами розовых жаберных щелей. Они игрались камешками. Дальше – сгорбившийся мужчина, на его спине, сросшись с позвоночником и ребрами, висел его брат-близнец – маленькое недоразвитое тело с закрытыми глазами и вечно открытым слюнявым ртом. Каждое движение мужчины заставляло безжизненные конечности близнеца болтаться, а рот беззвучно шевелить губами, как будто вторил своей тихой боли. Здесь не было ни торговцев, ни алхимиков, ни соглядатаев за иными, чуждыми людской натуре, существами. Был только тяжкий молчаливый труд по выживанию и смирение с тем, что, возможно, мутация пойдет дальше, превратив в нечто нежизнеспособное или заставит устрашиться даже самих себя. Было и ожидание того, что когда-нибудь их настигнет тот мир, который их принять никогда не сможет.

Скрип казалась здесь своей. Её встречали сдержанными кивками, иногда сиплым приветствием. Её чешуя и змеиные глаза здесь были не клеймом, а просто ещё одной формой бытия. Она повела Кахрога к самому большому навесу, находившемуся у громадного чёрного дерева, давно мертвого, но не сгнившего. Оно будто застыло в вечной предсмертной агонии. Под навесом, в странном симбиозе с деревом, сидел старый мутант. Его прозвали Корень. Имя было буквальным. Его ноги от колен вниз превратились в плотные узловатые древесные корневища. Они не просто походили на корни, они были ими, врастая глубоко в землю и переплетаясь с корнями дерева. Он не мог сдвинуться с места. Его тело, иссохшее, покрытое лишайниками и мхами, казалось естественным продолжением ствола. Но глаза под нависшими седыми бровями горели острым выстраданным разумом.

– Скрип, – сказал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев под ветром. – Вернулась. И привела с собой друга. Не слыхал я, чтоб глыбы ходили в плащах.

Он смотрел прямо на Кахрога, его взгляд был тяжелым и оценивающим.

– Он не из Очистителей, Корень, – быстро проговорила Скрип. – Он ищет путь к Сердцу.

– Все, кто идут к Сердцу, ищут погибель, – отозвался старик. – Кто-то – гибель Порчи, кто-то – гибель своим страданиям. А он… я чувствую его. Ты же знаешь, Скрип, я – Корень, а корень сожительствует с грибницей, а грибница распространяется дальше к другим корням, к другим грибам. Мы чувствуем, мы передаем. Я знавал его силу. Подойди поближе, камень, я бы хотел видеть тебя своими глазами.

Кахрог сделал несколько шагов, остановившись в шаге от границы, где земля под навесом кишела мелкими корешками. Он медленно снял капюшон. Бледное изможденное лицо, морщины под глазами и мелкие шрамы, отголоски минувшей жизни, глаза цвета мокрого пепла. Но Корень смотрел не на лицо, он смотрел на его руки. Кахрог после долгой паузы снял перчатку. Мерцающий шрам-молния предстал во всей своей красе.

Старик не моргнул. Ему не было страшно, он лишь видел ещё одного страдальца, симптом этого пугающего мира.

– А, – выдохнул он. – Так вот ты какой. Ещё одна заблудшая душа. Присядь со мной. – Он сделал знак Скрип. – Девочка, принеси-ка нам настой на тех зелёных грибах.

Скрип исчезла и вернулась с тремя грубо выдолбленными чашами. Внутри была густая зеленая жидкость, от которой шел кисловатый запах. Кахрог едва заметно мотнул головой. Скрип выпила, не моргнув, будто это была вода.

– Ты идешь нести погибель, – заявил Корень, не спрашивая. Кахрог не стал отрицать. – Не думаешь, что, убив мать, убьешь и детей? Если мы повязаны одной жизнью, то что же будет с нами?

– Я лишь хочу остановить это, – глухо сказал Кахрог, впервые обращаясь к нему напрямую.

– "Это" – теперь воздух, которым мы дышим, земля, по которой ты ступаешь. Это теперь наша жизнь, наша боль, наша пища. Сможем ли мы жить без всего этого? Перегороди реку, и рыба останется на суше.

Он помолчал, дав словам висеть в спертом теплом воздухе.

– Ты говоришь так, будто знаешь, что я сделаю, и что будет, – заметил Кахрог.

– Я знаю, что ты можешь сделать, – поправил Корень. – Я видел Шепчущую Трясину. Ты заткнул её теперь навсегда. Я понимаю, что мои слова кажутся догадками. Но если придет конец движению, если ты дотронешься до Сердца, то, что тогда будет с сердцами тех, чье сердцебиение было, лишь эхом тех пульсаций?

Он смотрел на Кахрога не с ненавистью, а с усталой ясностью обреченного. В лагере притихли. Мутанты, подошедшие ближе, слушали. Кто-то смотрел на Кахрога как на спасителя, а кто-то – как на новую непонятную угрозу. Но все хотели понять тишину, которую он несет за собой.

Ответа не последовало. Разговор оборвал пронзительный нечеловеческий свист с дальнего поста, звук полой кости, в которую дуют, рвя глотку, и тут же тяжелый звук падающего тела.

Тишина прервалась.

Из тумана, как призрачные пловцы из молочной воды, вышли фигуры в одинаковых просмоленных плащах. Шлемы с длинными изогнутыми клювами-фильтрами скрывали лица. Очистители. Два десятка. В руках не мечи, а тяжелые топоры на длинных древках. В левых руках – факелы, горевшие ярким, почти белым пламенем. Они шли молча, строем, без криков. Их тишина – это организованная дисциплинированная смерть.

Первый факел, описав дугу, упал на навес над женщиной с прозрачной кожей. Сухая листва вспыхнула с ярким треском. Женщина вскрикнула, пытаясь сбить пламя, её дети завыли. Лагерь превратился в муравейник, по которому ударили палкой. Кто-то побежал, кто-то застыл, кто-то схватил то, что было под рукой – кости, палки, камни.

Кахрог встал. Двинулся навстречу строю, оставляя меч в ножнах. Его руки были оголены. Первый Очиститель, не меняя шага, занес топор. Кахрог не стал уворачиваться. Он сделал резкий шаг вперед, внутрь дистанции, и его левая рука, со вспыхнувшим тусклым светом шрамом, схватила древко ниже лопасти. Не было грохота, звона металла, лишь тихий хруст, будто ломали сухую ветку. Древко под его пальцами почернело, покрылось сетью глубоких трещин и рассыпалось в труху, сухой коричневый порошок осыпался сквозь пальцы. Лезвие топора с глухим стуком упало в грязь. Солдат застыл на мгновение, его разум отказывался понимать, что только что крепкая просмоленная жердь превратилась в пыль. Этого мгновения хватило. Тут же Кахрог толкнул его в нагрудник.

Кожаный доспех, прошитый стальными клёпками, начал иссыхать на глазах. Кожа съёжилась, потеряв всякую эластичность, и превратилась в ломкий коричневый пергамент, который развалился под собственной тяжестью. Ужас был под ним. Плоть не обуглилась, не пошла кровью. Она поблекла. Цвет ушел, оставив серый сухой рельеф мышц. Второй удар пришелся в живот. Очиститель согнулся, и Кахрог с силой втолкнул его в грязь. Человек не закричал. Его тело, полностью посеревшее, испустило последний воздух, отдававшийся сухим шепотом. Его тело, мгновенно лишенное влаги, осело, превратившись в кучу серого пепла.

На этот раз нависла абсолютная тишина. Даже строй замер. Они видели смерть. Приносили её огнём и сталью. Но это… это не укладывалось в их понимании. Командир, человек в шлеме с вороньими перьями, опомнился первым.

– Дьявол! – его голос, искажённый фильтром, был полон первобытного ужаса. – Это не человек! В него! Все факелы в него!

На Кахрога полетели факелы. Он тут же вытащил меч и начал их отбивать. Плащ охватили другие факелы, и он его сбросил. Несколько Очистителей набросились на него, пытаясь зажать со всех сторон.

Тяжёлый двуручник стал напарником Кахрога в грубом танце сражения. Продолжение его воли, холодной и бездушной. Он парировал удары и в удобные моменты наносил ответ. Одно мгновение, и живот одного из солдат был пронзён. Кахрог вынул меч и затем таким же грубым движением вонзил его в нападавшего сзади. Справа от Кахрога топор прорезал воздух влево, вправо, и вот уже лезвие прошлось по плечу. Неглубоко, лишь задев. Солдат в ужасе и гневе мог лишь махать топором, забыв о своей дисциплине. Это его и сгубило. Меч с лёгкостью прошёлся по шее. Разворот и удар по ногам четвёртого. Повален.

Тем временем мутанты, видя это, нашли в себе ярость отчаяния. Нужно защищать свой дом. Человек с руками-дубинами вбивал фанатиков по одному, отбиваясь от ударов. Женщина с волосами-лианами опутала ноги двоим, повалив их. Их добивали камнями, когтями, зубами. Скрип металась, её хвост хлестал, как бич, вышибая оружие, а когти искали уязвимые места в доспехах. Солдаты хватались за шеи, пытаясь остановить кровь. Некоторые бежали в таком виде неизвестно куда, спотыкаясь и падая в грязь. Это была не битва, а короткая, жестокая мясорубка. Очистители, столкнувшись с неожиданным сопротивлением в лице Кахрога и отпором тех, кого они считали пассивным скотом, дрогнули. Их строй распался. Командир, увидев, как его люди терпят поражение, протрубил отход. Они отступили в туман, таща раненых и оставляя на земле догорающие факелы.

В лагере стояла тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием, стонами и треском догорающего навеса. Мутанты смотрели на Кахрога. Большая часть из них смотрела с благодарностью, кто-то был шокирован и напуган, увидев то, что он им показал.

– Видел, – сказал Корень, смотря из-под своего навеса. – Они представляют опасность, не хотят, чтобы такие, как мы, жили. Он тяжело дышал: – Они вернутся. За тобой. За нами.

– Так, значит, пора усилить свой лагерь. Залечить выживших, – Кахрог обернулся к нему. – Научитесь бороться.

Во время разговора Скрип, тяжело дыша, подняла с земли какой-то предмет, выпавший из руки павшего соперника. Это был не амулет. Грубо вырезанный из светлого дерева медальон. На одной стороне нарисовано детское лицо. На другой – одно слово: «Вестерк».

– Что это? – спросила она, прерывая болтовню, и протянула медальон Корню. Тот взял его дрожащими пальцами и посмотрел.

– Цена их веры, – хрипло сказал он. – Вестерк. Городок. Год назад там прорвался росток Порчи, мелкий, но ядовитый. Люди не мутировали медленно… Они прорастали. За часы. Многие из этих… – он кивнул в туман, где скрылся отряд, – …оттуда. Они видели, как их мир обращается в плоть и хаос. Не все из них воины. Они скорбящие, которые решили, что лучшая память о погибших – это выжечь всё, что хоть чем-то на них похоже. Даже если это другая форма.

Он бросил медальон обратно в грязь.

– Здесь нет правых. Есть только больные и мёртвые. Нас всех раздирает одна Порча, но по-разному.

Кахрог молча, поднял медальон, стёр грязь, на мгновение задержал на нём взгляд. Затем спрятал его в карман одежды. Он посмотрел на Корня, потом на Скрип. Подобрал свой плащ, наполовину сгоревший, и накинул его на плечи.

– Я пойду к Сердцу, – произнес он, и это прозвучало как приговор самому себе. – И узнаю, что он мне ответит. А сейчас, думаю, Скрип согласится, нам нужен всем отдых и покой.

Она лишь кивнула в ответ его словам. Им выделили место, где они смогли остаться, даровав друг другу тишину для раздумий.