Читать книгу Несколько дней её жизни - Стас Канин - Страница 1

Оглавление

Первый день после…


В больничном коридоре было непривычно пусто и тихо, словно все куда-то попрятались, боясь попасться на глаза женщине, стоящей напротив двери заведующего онкологическим отделением. Она не подходила ближе, не стучалась и не заглядывала ежеминутно внутрь, она просто ждала, пытаясь осознать услышанное несколькими часами ранее, но больше всего ей хотелось ещё раз взглянуть в глаза человека, подписавшего смертный приговор её мужу. И вот дверь открылась. Яркий солнечный свет, заполнявший кабинет, ворвался в тёмный коридор, очертив в проёме силуэт доктора, который уже никуда не мог скрыться от устремлённого на него взгляда.

– Алина Фёдоровна, я же вам ещё утром сказал, не стойте здесь, не тратьте время, ничего уже не изменится, – произнёс он, пытаясь выдавить из себя сострадание и одновременно с этим быть строгим. – День-два максимум. Просто побудьте вместе с ним. Подготовьте мужа. Ему дома будет лучше чем здесь. И зачем, скажите, портить смертью наши показатели.

– Неужели ничего нельзя…

– Ничего нельзя, милая моя. Ничего. Мы бессильны. Он всё равно умрёт.

– Но ведь это не по-людски, взять и вышвырнуть человека на улицу.

– Что вы такое говорите? – возмутился доктор. – Кто вас на улицу вышвыривает? Я даю машину и санитаров. Его отвезут домой, сделают укол. Он хоть выспится, и вы отдохнёте. Не можем мы ничего сделать. Это конец. Прошу вас, идите в палату, вас там давно ждут.

Он взял Алину под руку, пытаясь оторвать от стены, и она поддалась, обречённо двинувшись за ним.

– Я не верю вам, – прошептала она.

– Не верите мне, ознакомьтесь с результатами, – доктор передал ей папку. – Здесь всё: анализы, МРТ, биопсия. Любой онколог скажет вам, что с такими показателями борьба бессмысленна.

– И всё равно, я вас ненавижу, Геннадий Иванович, – тихо сказала Алина, высвободив руку и прижав папку к груди, – Отпустите… Дальше я сама.

– Зря вы так, – в сердцах произнёс он, глядя ей вслед, – Мы старались сделать всё возможное и невозможное. Даже жена генсека умерла с таким диагнозом, а уж поверьте, ею занимались светила с мировым именем… Не то что мы.

Алина даже не оглянулась. Она спустилась на этаж ниже, постояла немного возле палаты, протёрла краешком рукава слипшиеся от засохших слёз глаза, и натянув на лицо подобие улыбки, вошла внутрь. Как она ненавидела этот запах, именно так, в её понимании пахла смерть. Какая-то смесь аммиака, нашатырного спирта и человеческой плоти. Никакое проветривание и никакое дезодорирование не способно было вытравить этот запах из палаты, он въедался в одежду и в волосы, и потом сопровождал повсюду, не давая забыть о бренности всего сущего. У двери, рядом с каталкой, уткнувшись в свои телефоны сидели два санитара, откомандированные завотделением для транспортировки больного. Их ничего не раздражало и не смущало: ни запах, ни присутствие смерти, ни стоны лежащего на кровати человека, они всецело были поглощены мобильными забавами, и явно были довольны тем, что решение вопроса затянулась так надолго, и можно просто сидеть и ничего не делать. Алина не успела ступить и пары шагов, как рвотный спазм заставил её скрутиться пополам, и она, схватившись за край раковины, вырвала. Только после этого санитары встрепенулись.

– Вам помочь? – участливо спросил один из них, подойдя ближе.

– Нет. Не нужно. Сейчас всё пройдёт, – смущаясь своей слабости ответила Алина. – Что-то я переволновалась.

Она открыла кран и ополоснула раковину. В палате, к уже привычному запаху, примешалась ещё одна составляющая, явно не добавляющая оптимизма.

Погрузка больного не заняла много времени, на дороге тоже было свободно, хотя водитель мог включить сирену и пронестись по городу с ветерком. Он даже предложил это Алине, но та отказалась, не нравился ей зловещий вой, распугивающий водителей и оглушающий пешеходов.

– Притормозите, пожалуйста, возле аптеки, – попросила она, – я на минутку.

– Без проблем, дамочка, – любезно ответил водитель, свернув с оживлённой магистрали. – Можете не торопиться.

Алина выпрыгнула из скорой помощи, расплющив сапогом комок серой подмёрзшей жижи, и вдохнув морозный воздух, смешанный с выхлопными газами, согнулась пополам и снова вырвала. Она, отплёвываясь, отошла чуть в сторону, собрала на газоне немного чистого снега, и протёрла им губы. Проходящая мимо парочка подозрительно посмотрела на странную женщину. А ей хотелось кричать от бессилия и ненависти ко всему окружающему, от злобы на саму себя и на того, кто беспомощно лежал в машине, ожидая своей смерти. Это было предательство с его стороны. Он не мог, не имел права вот так взять и бросить её одну посреди этого безумного мира, в котором для неё так и нашлось места.

Алина помнила как ехала к Виталию в больницу, и всю дорогу разговаривая с ним по телефону, натужно хохотала, изображая беззаботность и всячески показывая, что бояться нечего, что это мелочи, пару недель в стационаре – и всё будет как прежде. Она без умолку болтала, а душа в это время разрывалась на части не только от осознания безысходности, но и от тщательно скрываемой тайны, которая при обычных обстоятельствах не так уж сильно и тревожила бы, но сейчас кромсала острым лезвием изнутри, заставляя признаться в содеянном. Алина пыталась себя убедить в нелепости предположений, что всё с Виталием случилось из-за неё, что это она своими необдуманными поступками накликала беду и тогда ещё не верилось, что беда эта может быть такой осязаемой. И только надпись над входом в онкологическое отделение, вывела Алину из состояния натужной эйфории.

– Геннадий Иванович, вы только скажите, я привезу столько денег, сколько нужно, – уверенная в том, что именно это станет решающим фактором в лечении, произнесла она, усевшись в кресло напротив доктора. – Не ограничивайтесь, делайте всё, что нужно. Я всё оплачу.

– Простите, Алина Фёдоровна, деньги, конечно, важны и иногда их наличие помогает в лечении, но бывают случаи, когда не спасают даже они.

– Что вы имеете ввиду? На что намекаете?

– Я ни на что не намекаю. Я пока даже диагноз точный поставить не могу. Придут анализы, посмотрим, обсудим, и я всё вам подробно изложу. Утаивать ничего не собираюсь, ни от вас, ни от мужа, мы не в Советском Союзе живём. С болезнью нужно бороться совместными усилиями. Иногда помочь может самая невообразимая случайность.

– Вы это о чём? – не поняла его Алина.

– Я о вере.

– В бога, что ли?

– Нет. При чём тут бог. Раз уж ваш муж попал сюда, то на бога уповать уже нет никакого смысла. Только терапия и вера в себя. Я об этой вере говорил. Нужно верить в себя.

– Может быть ещё и в чудо поверить? – съязвила Алина.

– Вера в чудо… А почему бы и нет. Осталось только в этом больного убедить.

– Надеюсь до этого не дойдёт. Напишите мне, сколько нужно на первое время, чтобы вывести его из кризиса.

– Алина Фёдоровна, всё завтра. Ждём анализы. Со своей стороны могу только пообещать, что мы сделаем всё возможное, – он посмотрел в карточку, – чтобы поставить Виталия Давидовича на ноги.

– Вы мне его не на ноги поставьте, а сделайте так, чтобы он был прежним, – она положила на стол пухлый конверт. – Это для начала. И запомните, я никаких отчётов о расходах требовать не буду. Мне нужен результат.

Геннадий Иванович открыл ящик стола, и не прикасаясь к конверту пальцами, словно боясь оставить на нём отпечатки пальцев, столкнул его туда.

– Повторюсь, сделаем всё возможное.

Это были самые мучительные тридцать дней в её жизни: ожидание, надежда, нежелание воспринимать правду, снова надежда, которая очень скоро сменилась унынием, и вот теперь безысходность. Геннадий Иванович долго утешал Алину, уговаривал принять данность, такой как какой она есть, даже вернул все не потраченные деньги, но ничто не могло заставить её принять жестокую правду о скорой кончине мужа.

– Так не должно быть, – захлёбываясь в слезах твердила она, с надеждой и одновременно со злобой глядя в глаза доктору. – Вы, что-то не так сделали… Какой-то препарат не ввели…

– Мы всё сделали правильно, но болезнь в такой стадии, что наши усилия оказались бесполезны и бессмысленны. С каждым днем ему будет становиться хуже и этих дней у вашего муже не так уж и много осталось. Простите за цинизм.

– Вы всё ещё считаете, что я способна вас простить? – едва сдерживаясь, чтобы не набросится на доктора с кулаками, произнесла Алина.

Но тот пропустил мимо ушей её обидные слова и продолжил втолковывать то, что должен был донести, а сводилось всё к одному – нужно сделать всё возможное, чтобы больной умер вне стен больницы. Таковой была негласная установка вышестоящего начальства. И Геннадий Иванович прикладывал невероятные усилия, чтобы выполнить её, ведь если затянуть прибывание ещё хоть на день, исправить ситуацию не будет никакой возможности. Поэтому он торопился, подыскивая новые слова и новые аргументы, а когда они закончились, применил силу, и просто приказал освободить палату не позднее чем сегодня. Больной был отключён от всех систем, снят с довольствия и лишён возможности ухода за ним местным медперсоналом, а Алине было запрещено входить в кабинет заведующего отделением. Точка поставлена.

Аптекарша равнодушно собрала по разным ящикам всё, что было заказано, упаковала и протянула пакет сквозь полукруглый вырез в стекле. Было полное ощущение, что ей нет никакого дела до стоящей напротив женщины с заплаканными глазами, хотя взглядом она сопроводила покупательницу, которая выйдя из аптеки, направилась к стоящей у обочины, скорой помощи, и только этот факт показался аптекарше странным.

Дома ничего не было готово, Алина даже не представляла где и как расположить Виталия, но была полна решимости быстренько всё обустроить, пока в её распоряжении находились два санитара.

– Ребята, вы же не уедите? – с надеждой в голосе спросила она парней. – А сама не справлюсь.

– По тысячи в час, – безэмоционально ответил один из них.

– Хороший у вас тариф, – попыталась сыронизировать Алина.

– Вам бы нашу зарплату.

Алина не стала отвечать, а побежала в спальню готовить кровать. Через минуту туда заглянул санитар.

– Ну так что – мы остаёмся?

– Конечно остаётесь.

– Тогда я засекаю время.

– Засекай, милый мой помощник, засекай, – вздохнула Алина.

Только сейчас она поняла как правильно сделала, убедив когда-то Виталия купить не одну большую семейную кровать, а две полуторки. Теперь одна стояла возле окна, рядом был столик со светильником и кресло, напротив телевизор. Получился очень уютный уголок. И тут Алину прорвало, она ничком упала на кровать и в голос зарыдала. Уют. Какой, к чёртовой матери, уют, когда счёт уже идёт на часы. Кому он нужен этот уют?

– Ну что, хозяйка, можно завозить? – услышала она за спиной.

– Завозите, – вставая произнесла Алина, утерев краем рукава слёзы. – Завозите. Всё уже готово.

Санитары вкатили в комнату каталку и аккуратно переложили Виталия на его новое место. Тот осмотрелся, и сквозь боль попытался изобразить на лице нечто похожее на улыбку.

– Я сейчас вколю морфий, – сказал санитар, готовя шприц для инъекции. – До утра ему будет хорошо. Пусть поспит.

– А мне что делать завтра? – растерянно спросила Алина.

– Вы умеете делать уколы?

– В институте учили, но это было очень давно.

– Тут нет ничего сложного. Просто попадите в вену. Ему не будет больно. Вот ампула.

– Только одна? – как-то растерянно произнесла Алина. – Может ещё оставите? На другие дни.

– Начальник сказал, что больше не понадобится. Да и нет у нас больше. Под отчёт выдали только две ампулы. Я и так нарушаю, позволяя вам самой сделать укол.

– Ладно, колите. Устала я. И, кстати, вот ваши деньги.

Алина отвернулась, чтобы не видеть лицо Виталия, в это мгновение острый приступ снова скрутил всё внутри, и зажав рот руками она выбежала из комнаты. Санитары не стали дожидаться её возвращения из ванной, крикнули «спокойной ночи», и захлопнув входную дверь пошли к воротам, где их ждала скорая помощь.

– Ну что там? – поинтересовался заспанный водитель.

– Не жилец, – равнодушно ответил один из санитаров, и отсчитав 500 рублей, сунул деньги водителю в нагрудный карман. – Твоя доля. Поехали.

Алина умылась, и после этого долго смотрела на своё отражение в зеркале, замечая не совсем приятные изменения, но какой это было мелочью по сравнению с тем, что её ждало в ближайшее время. Она ещё раз плеснула водой в лицо, чтобы приободриться, и решительна вытрусила содержимое аптечного пакета прямо в раковину. Отодвинув в сторону, таблетки и какие-то тюбики, взяла упаковку с тестом на беременность, задумчиво повертела её в руках, не решаясь вскрыть. Именно за ним Алина забегала в аптеку, всё остальное взяла для прикрытия. Она должна была развеять сомнения или принять данность. Терпеть больше не было никаких сил. И уже через минуту, открыв глаза, Алина увидела то, что так давно хотела видеть – две чёткие полоски. Она уже готова была упасть в обморок, снова разреветься или начать безудержно материться и крошить всё, что попадётся под руку, но вместо этого в голове прозвучали слова доктора: «Вера в чудо… А почему бы и нет…». Так вот же он – чудо!

Алина ополоснула под струёй воды тест, и зажав его в руке, вошла к мужу в комнату. Он лежал с блаженной улыбкой на лице, наслаждаясь отсутствием заглушённой морфием боли.

– Не спишь?

– Не хочу, – тихо ответил Виталий. – Боюсь не проснуться.

– Прекрати. Ты не должен так говорить и уж тем более так думать. Доктор сказал, что нужно верить в себя и в чудо.

– Откуда ей взяться вере этой. Сил нет даже говорить. А ты ещё о каком-то чуде…

– Виталя, не нужно ничего говорить. Я тоже послала тогда доктора так далеко, насколько можно, а он всё своё толдычил – надо верить, только в этом спасение. Не понимала я о чём это он. А вот теперь понимаю и хочу, чтобы ты тоже знал. Вот смотри, – Алина разжала ладонь, на котором лежал тест.

– Что это?

– Это тест на беременность.

Виталий недоуменно посмотрел на жену.

– Да, это тест на беременность, и как видишь, на нём две полоски. А что это может означать?

– Что?

– Господи, какой же ты дурак. Что это может означать? Только одно – я беременна.

– Как?

– Мне снова обозвать тебя дураком? Ты забыл как это делается?

– Но я же…

– Месяц назад ты был ещё вполне работоспособный. Забыл ту ночь, когда я засиделась у подружки? А я не забыла.

– Мы же тогда чуть не развелись из-за…

– Чуть не считается. Не развелись ведь, а сделали кое-что интересное. Помнишь как у нас тогда всё было, почти как в молодости. И страсть откуда-то взялась, и потенция твоя вернулась, и на работе у тебя всё было нормально, и даже голова не болела. Может это и было чудо, о котором доктор говорил. Или это…, – Алина снова разжала кулак с тестом.

– И в чём же здесь чудесность? – уже почти ничего не соображая спросил Виталий. – Тебе скоро 45-ть… Я скорее всего не сегодня-завтра сдохну. Что будет с ребёнком? Как ты будешь рожать? Как жить потом?

– Ты не имеешь права теперь умирать. Ты обязан увидеть своего ребёнка. И не надо тыкать мне в нос моим возрастом. Возраст нормальный, рожу без проблем. А потом ещё одного заведём.

– Не говори глупости… Я настаиваю, чтобы ты обязательно сделала аборт…, – Виталий запнулся, подбирая нужное слово. – Потом…

– А вот и нет. Я буду рожать, а ты будешь ждать нашего ребёнка. Понял!? Будешь ждать! И только посмей умереть! – крикнула она.

Виталий посмотрел на Алину, и его глаза медленно закрылись, не осталось сил даже разговаривать.


Первый день до…


С недавних пор Алина перестала любить свои дни рождения. Раньше, чтобы считать себя счастливой, ей хватало коробки заварных пирожных, бутылки ситро и пластмассового пупсика, подаренного крёстной, но то время безвозвратно ушло, оставив лишь воспоминания и кариес на зубах. Беззаботное детство уже давно сменилось скучной обыденностью взрослой девушки, у которой не было ни только парня, но и нормальных друзей, хотя в шумном общежитии и в коридорах института можно было с лёгкостью найти и тех, и других, но Алина не искала, она ждала. И это ожидание, по мнению мамы, как всегда приехавшей поздравить дочь с днём рождения, сильно затянулось.

И снова всё свободное пространство в комнате занимали сумки, заполненные банками с солёными огурцами и помидорами, свёртками с салом, потрошёнными курами, кульками с домашней картошкой и бутылками с домашним вином. Мама меры не знала, она везла всё, что было в доме, считая, что дочь голодает, и от этого худеет, а кому нужна худосочная девица из деревни, вот и старалась откормить как тёлку перед базаром, чтобы стала она такой же холёной как окружающие её городские красавицы. Но ничего не помогало, Алина как была худенькой простушкой, приехавшей в город учиться на архитектора, такой и осталась, бессмысленно проучившись здесь почти пять лет. Почему бессмысленно? Да потому что поступала она в институт по требованию мамы вовсе не ради учёбы и будущей престижной профессии, а ради любви, которой в Старомихайловке днём с огнём не найти. А если какой-нибудь механизатор и позарился бы на неё, то ждала бы Алину та же участь, что и её мать: работа до упаду на ферме, кухня, вечно пьяный муж, побои по выходным и почти ежегодная беременность, которая заканчивалась бы то выкидышем, то абортом, то родами. Потом непутёвый муж замёрз бы спьяну в сугробе, оставив её одну с кучей детишек. И доживала бы она свой век, сидя на лавочке перед домом с кулёчком жаренных семечек, так и не поняв, что же это такое – бабье счастье.

Не давал покоя и пример соседки по комнате, которая решила однажды, что пора брать судьбу в свои руки, и надев всё самое лучшее, распустив белокурые волосы и накрасившись по моде, стала на самом оживлённом перекрёстке внутри институтского лабиринта, и уже на второй день в её сетях трепыхался солидный карась. И не беда, что звали «карася» Азиз, и родом он был из Ливана, и что нос у него был размером с чебурек, и по русски знал он не больше десяти слов да и те матерные; главное, что он смотрел на Лизу влюблёнными глазами и готов был потратить на неё все деньги, присланные отцом на обучение. Их любовь протекала бурно и сопровождалась шумными соитиями, которые Алина пережидала на общей кухне, упиваясь холодным чаем и слезами, а в те вечера, когда свободных мест за столом не было, она запиралась в туалете, и усевшись на крышку унитаза, с надеждой смотрела в карие глаза Вахтанга Кикабидзе, плакат которого был кем-то намертво приклеен ко внутренней стороне двери. С недавних пор этот плакат стал для Алины чем-то сродни иконы, у которой она пыталась выпросить хоть немножечко любви, но в минуты свободные от молитвы её душила зависть, заставляя ненавидеть не только счастливую соседку по комнате, но и себя, за неспособность быть кому-то нужной. Лиза всё это чувствовала и даже пыталась помочь, договорившись с Азизом, что тот подыщет для Алины жениха из своих.

Ровно год прошёл после этого. Любвеобильная пара успела не только официально оформить свои страстные отношения, но и родить ребёнка. Однако его появление на свет вызвало шок у всего медперсонала роддома, ведь ещё толком не развеялось радиоактивное облако, образовавшееся после катастрофы в Чернобыле, и многие ждали, что вот-вот начнутся мутации. Мамочку успокаивали и не приносили младенца на кормление, уговаривали пока не поздно отказаться от появившегося на свет уродца. Лиза плакала, умоляла показать ей ребёнка, но доктора были непреклонны.

– Девочка, моя, – присев на край кровати, ласково произнесла заведующая отделением, – природа сделала ошибку. У такой красавицы как ты, должны быть такие же красивые дети, и мы не в праве испортить тебе жизнь, отдав то, что случайно сотворил создатель. Подпиши бумаги на отказ. Поверь, так будет лучше для тебя. А родить нормального ещё успеешь.

– Я ничего не буду подписывать, – уверенно ответила ей Лиза.

– Ты ещё пожалеешь об этом, девочка, – выходя из палаты, сказала строгая докторша. – Напиши своему мужу, чтобы зашёл ко мне, может быть он будет сговорчивее.

– Хорошо, – сказала та, и черкнув несколько строк на листочке, швырнула его в форточку, прямо под ноги стоящему внизу Азизу.

Когда заведующая отделением взглянула на вошедшего в её кабинет мужчину, то ни сказав ему ни единого слова, тут же подняла трубку и приказала дежурной медсестре принести проблемной роженице её младенца.

– Простите, – виновато произнесла она, не в силах оторвать взгляд от его огромного арабского носа, – мы ошиблись… С вашим ребёнком всё нормально.

После роддома Алина осталась в комнате одна, Лиза съехала на новую квартиру, снятую любящим мужем, и только тогда, успокоившись и расслабившись, она вспомнила о желании помочь подруге. Азиз тут же откликнулся, и пообещал обеспечить как минимум двух претендентов. Приближающийся день её рождения был хорошим поводом для знакомства.

Дежурный по общежитию постучал в дверь, и не дожидаясь пока Алина откроет, крикнул:

– Гринченко, тебя к телефону. Спустись на вахту!

– А кто звонит?

– Откуда я знаю, – раздражённо ответил дежурный, поспешив обратно. – Быстро иди, нельзя долго телефон занимать.

Алина набросила куртку и побежала вслед за ним.

– Привет, – услышала она в трубке весёлый голос Лизы. – Готова принять гостей с подарками?

– Каких гостей?

– Ты день рождения отмечать собираешься?

– Собираюсь. Мама приедет, – ничего пока не понимая ответила Алина.

– Ну вот мама в этот раз будет лишней, – рассмеялась Лиза.

– Почему?

– С тобой хотят познакомится два парня. Придут к тебе на день рождения. Поздравить. Ну и… Сама понимаешь…

– Не понимаю.

– Какая же ты дура, Алька. А вдруг понравится один из них.

– Кто они такие? Я их знаю?

– Друзья Азиза. Говорит, что хорошие ребята. Ты же хотела познакомиться с кем-нибудь.

– Хотела.., – задумчиво произнесла Алина.

– Вот тебе шанс. Не упусти. Во сколько им завтра прийти?

– Я стол накрою часам к восьми. Вы будете с Азизом и маленькой?

– Думаю, заскочим на минутку. А потом сама.

Алина не находила себе места, перевозбудившись задолго до того как, что-то могло произойти, и не известно, произошло ли вообще. Она чётко для себя решила, что сегодня обязательно должно свершиться, то к чему она так долго шла и к чему так долго готовилась. Ей было всё равно, кто они и как выглядят – один из них, в любом случае, должен был сделать её женщиной. Тянуть дальше не было никаких сил. Неожиданный звонок Лизы только усилил это желание, сделав его почти осязаемым. И впервые за много лет приезд мамы не радовал, не хотелось, чтобы она узнала о планах на этот вечер или каким-то образом помешала их осуществлению, но привезённые из деревни продукты были очень кстати.

– Ма, у меня сегодня вечером будут гости, – начала Алина издалека, когда сумки были уже распакованы.

– Ты хочешь спросить, во сколько я уеду?

Дочь смутившись прозорливости матери, кивнула.

– Не волнуйся, в семь последняя электричка. Накроем стол и я уйду. Сколько человек будет?

– Думаю, что десять.

– Я их знаю?

– Ну, Лиза и Ализ с малышкой придут. Наташку, Юру, Жорика и Тому ты тоже знаешь. Будут ещё два парня…

– Надеюсь, что скоро с одним из них ты меня познакомишь? – хитро прищурившись, поинтересовалась мама.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала Алина и крепко обняла её.

Даже по городским меркам стол был просто великолепен. Алина собрала по всему общежитию самую красивую посуду, застелила кухонный стол белоснежной скатертью и всё красиво расставила; до этого они вместе с мамой наварили и нажарили всяких вкусностей, нарезали салатов и наделали несметное количество бутербродов с колбасой, сыром и салом. Домашнее вино аккуратно перелили в красивые бутылки из-под Вермута, постав их вместе с минералкой и ситро на противоположных углах стола, и всю эту вкусно пахнущую композицию накрыли чистой простынёй, чтобы не заветрилось.

– Обалденно получилось, – восторженно произнесла Алина. – Спасибо, мамуля.

Та взглянула на часы, и довольно потерев руки, встала:

– Пора. Не провожай. Я позвоню в воскресенье, расскажешь как всё прошло.

Мама сложила пустые сумки в одну большую, поцеловала дочь и ушла. Алина открыла окно, помахала ей рукой на прощание, а потом долго стояла, не обращая внимания на холод, и смотрела маме вслед, размышляя о том, стоило ли поделиться с ней своими планами или это должно навсегда остаться её тайной. И логичным был ответ, что не стоит терзать сердце матери лишними проблемами.

Как и у любой взрослой девчонки, не познавшей сполна всех прелестей любви, у Алины в душе бушевали одновременно два чувства: желание и страх. И в этом противостоянии страх брал верх над желанием, подавляя его занудливым нытьём о плотской боли и девичьей чести. Но что такое боль, и уж тем более девичья честь, в сравнении с переживаниями о том, что ты навсегда можешь остаться никем не тронутой и никому не нужной. И снова логика была простой: пусть хоть первое случиться, а второе, глядишь, и само собой подтянется.

Азиз не обманул, за столом, напротив Алины сидели два небритых красавца и пожирали её взглядами, а ведь выбрать нужно было только одного. Тот, что повыше представился Саидом, второго, который был немного красивее, звали Анваром. По тому как оба арабских гостя с удовольствием выпили по бокалу маминого крепкого вина, закусили бутербродами с салом и ещё свиными котлетами, стало ясно, что они уже адаптировались к чуждому для них миру. Азиз и Лиза отбыли чисто формальный номер: поздравив и приняв поздравления, они тут же попрощались, даже не попробовав ничего из приготовленного.

– Давайте я вам с собой соберу, – засуетилась Алина, явно смущённая перспективой остаться наедине с новыми друзьями.

– Алька, не нужно ничего. Не беспокойся, лучше иди к гостям, – сказала Лиза, и приблизившись, шепнула на ухо. – Присмотрись к Анвару. Классный парень.

– Да ну тебя, – наигранно отмахнулась от неё Алина, всё же бросив оценивающий взгляд на гостя.

– Алька, ты лучше нам собери, когда ещё такой вкуснятины поедим, – крикнул Жорик, и тут же получил подзатыльник от Томы. – А что, разве я не прав? Ты же готовить совсем не умеешь.

– Нашёл место, где жену унизить, – почти не разжимая губ злобно прошептала она в ответ.

– Я тебя не унижаю, а мотивирую, – улыбнулся Жорик и обнял Тому, – не обижайся, я научу тебя сациви делать.

После ухода Азиза и Лизы в комнате повисла напряжённая тишина. Гости, приглашённые Алиной, понимали, что им тоже не стоит задерживаться, но не могли придумать повод, и весомым аргументом посидеть ещё немного, была куча нетронутых блюд. Обстановку разрядил Юра, он наполнил бокалы, и встал, чтобы произнести тост.

– Алина, большинство здесь собравшихся хорошо тебя знают. Ты классная. И готовишь так, что пальцы можно съесть, и учишься лучше всех и друг хороший. Хотим пожелать, чтобы в этом списке твоих достоинств, появился ещё один пункт. И ты сама знаешь какой. Поэтому предлагаю выпить за любовь!

– Юрка, ты меня просто до слёз довёл. Спасибо вам всем, – шмыгнув носом, произнесла Алина, и снова бросила взгляд на Анвара. – А любовь… Она обязательно будет. А уверена в этом.

Гости быстренько опустошив свои тарелки, и выпив ещё по бокальчику, начали собираться, одаривая напоследок именинницу не только поцелуями, но и многозначительными взглядами. Остались только друзья Азиза. И теперь Алина должна была сделать решительный шаг, отправив одного из них домой, чтобы с другим познать ту самую любовь, о которой она только что говорила. Станет ли любовь плотская любовью настоящей, покажет время, а пока ей нестерпимо хотелось удовлетворить потребности страждущей плоти.

Вино закончилось быстро, и захмелевшие парни предложили включить музыку и потанцевать, по очереди сменяя друг друга, так что уже через несколько минут Алина выбежала в коридор красная не только от количества выпитого, но и от смущения, ведь в танце парни позволяли себя такие вольности, от которых у неё перехватывало дыхание и кружилась голова.

– Зачем стоишь? – услышала она голос Анвара за спиной. – Хороший музыка. Пошли.

– Я сейчас. Мне на минутку нужно…, – уклончиво ответила она, и скрылась за дверью туалета.

Алине не терпелось взглянуть в глаза Вахтанга Кикабидзе и спросить, а можно ли ей согрешить. Или может быть он какой-то знак подаст, что не стоит этого делать сегодня, что нужно ещё немного подождать и поискать. Неужели свет клином сошёлся на этом Анваре? Не поторопилась ли она в своём желание поскорее стать женщиной. Может нет ничего плохого в её девственности и скоро появится на пути наш нормальный парень, влюбится и всё будет хорошо. А может и не появится? И ничего хорошего не будет? И улетят синицы чернявенькие в неизвестном направлении…

Она захлопнула дверь, и развернувшись, уселась на унитаз, чтобы все эти вопросы задать своему кумиру… Но вместо карих грузинских глаз с хитроватым прищуром на неё смотрели подведённые чёрным брасматиком похотливые глазки Томаса Андерса. Ну вот тебе и знак, подумала Алина, решительно вышла из туалета и почти лоб в лоб столкнулась с Анваром. Он подхватил её на руки и понёс в комнату, где тот самый Томас Андерс во всю глотку орал фальцетом: «Ю май хат, ю май сол», заглушая сначала мольбы, а потом и стоны Алины.

Не успела песня закончится как всё свершилось. Она поняла это не столько по боли, которая в начале, конечно, была, сколько по необычному ощущению внутри себя. Никогда раньше ничего подобного Алина не испытывала. Всё как-то смешалось в одну кучу: предвкушение, страх, музыка, вино, боль и разгорающаяся страсть. Голова кружилась от восторга, было мало воздуха, она хватала его губами, и со стороны это было похоже на попытки что-то сказать, но говорить не хотелось, хотелось продолжения, хотелось чувствовать внутри себя горячую твёрдую плоть, разрывающую её пополам. Может быть это и есть любовь? Её нужно терпеть. Ею нужно наслаждаться. Её нужно было так долго ждать.

Но вдруг всё закончилось, музыка ненадолго стихла готовясь к новому всплеску, и Алина приоткрыла глаза. Перед ней стоял голый Анвар и краешком простыни вытирал окровавленный член.

– Ты такой милый, – томно произнесла она, и провела пальцем к его волосатой ноге.

– Нэ надо. Я всё уже, – ответил он.

Анвар подошёл к столу, налил в бокал вина и протянул его Алине.

– Ещо надо пить.

– Я не могу… Я уже такая пьяная, – едва ворочая языком промямлила Алина.

– Пей, сказал.

Анвар приподнял её, и почти насильно влил вино в рот. Кисловато-сладкий напиток приятно обжёг горло и уже через секунду звон колокольчиков в голове усилился, комната поплыла в другую сторону, а силуэт стоящего рядом парня растаял. Алина снова закрыла глаза и рухнула на подушку, тут же почувствовав на своём теле крепкие мужские руки. На мгновение снова огнём обожгло между ног, но боль тут же сменилась блаженством, Алина подалась вперёд и обхватив руками Анвара, впилась в его спину ногтями. Тот ойкнул, но не прекратил движения, а только усилил их, с каждым разом проникая всё глубже и глубже, от чего сознание Алины отключилось, и только когда что-то взорвалось внутри и начало растекаться по всему телу волной непередаваемого наслаждения, она обмякла, издав напоследок стон, который не смогла заглушить даже орущая на всю громкость музыка.

– Господи, как хорошо, – прошептала она, не в силах остановить судороги, сотрясающие её ноги и живот. – Хочу быть с тобой, Анвар…

– Будэшь… Обязательно будэшь, – услышала она, и вдруг встрепенулась и открыла глаза.

На краю кровати сидел Саид.

– Вы что?! Так нельзя! Я так не хочу! – завопила Алина, натянув на себя одеяло.

– Хочешь не хочешь, а уже всё, – с улыбкой произнёс Анвар, появившийся из-за спины Саида. – Теперь ты женшин. Аж два раза. Хороший женщин. Азиз не обманул.

Он достал из бокового кармана бумажник, порылся в нём и положил на стол две бумажки по пятьдесят рублей.

– Это подарок тэбэ. Захочешь ещё, только скажи. Всё брошу. Здэс буду. Ты так кричал… Мне очень понравился как ты кричал.

Анвар наклонился, чтобы поцеловать Алину, но та с размаху вмазала ему пощёчину, и вжалась в стену, ожидая ответа. У того глаза налились кровью, но он сдержался, всё-таки подруга жены его друга.

– Глупый ты женщин. Будешь одна жить. Не приду я больше. И Саид не придёт. И никто не придёт

– Напугал, скотина!

– Не напугал, а прэдупрэдил. И молись, что у тебя есть такой друг как Азиз. Если бы не он…

– Что? Ты бы зарезал меня или ещё раз изнасиловал?

– Я нэ насиловал тебя. Запомни это. Ты ещё не знаешь, что такое настоящее насилие, – он сгрёб со стола оставленные деньги. – И это тоже нэ получишь. Нэ заслужила.

После их ухода Алина долго не могла встать с кровати, хотя опьянение прошло, словно его и не было, осталась лишь звенящая пустота в голове. Бобина на магнитофоне давно закончилась, и продолжая вращаться, хлопала свободным концом плёнки по пластиковой поверхности. Этот монотонный звук вводил в ещё больший ступор.

Алина проснулась почти в полдень. Тело ныло как после пыток, на нём не было ни одного участка, который бы не болел. Она с трудом приподнялась и протёрла слипшиеся глаза. Смотреть вниз было страшно, хотя она знала, что должна была там увидеть. Простыня с запёкшейся кровью прилипла к ногам так сильно, что её пришлось отдирать вместе волосинками. Хотелось смыть всё с себя, но выходить из комнаты было невыносимо стыдно. Алина была уверена, что все соседи, приложив стаканы к стенам, слушали этот спектакль, в котором ей была отведена роль грязной потаскухи. Но ведь она таковой не была, она просто хотела любви, а любовь почему-то не захотела одарить её своими чарами, позволив лишь на мгновение её почувствовать. А этого было так мало, не хватало даже для приятных воспоминаний, поскольку ту единственную светлую точку, которая сияла впереди, затмевала своей чернотой бесформенная грязная клякса, заполняющая всё вокруг.

Приоткрыв дверь, Алина прислушалась, в блоке было тихо, и она на цыпочках прошмыгнула в туалет. Ей нужно было сначала туда, а только потом в душ, и это была не физиология. Ей показалось, что взгляд Томаса Андерса стал ещё похотливее, а на губах застыла саркастическая ухмылочка. Алина поддела ногтем край плаката, и что есть силы рванула его вниз, освободив из плена Вахтанга Кикабидзе. Он взглянул на неё с каким-то отцовским укором, мол, что же ты, дурочка, наделала.

– Прости, – прошептала Алина, утирая градом катящиеся слёзы, – но ты тоже хорош… Почему тебя не было, когда ты был мне так нужен?

Она смотрела в глаза своего кумира, который предал её в самый ответственный момент, и ломая ногти сдирала намертво приклеенный к двери плакат, пока на поверхности не остались только ошмётки истерзанной бумаги и неровные наросты клея.


Второй день после…


Как и любая замужняя женщина, Алина ненавидела свекровь, которая в свою очередь не испытывала нежных чувств к своей невестке. Ситуацию облегчал тот факт, что Сара Исаковна давно жила в Израиле, и поводов видится у них было не так уж и много. И вот теперь такой повод появился.

– Я прилетаю завтра, – услышала Алина в трубке хрипловатый женский голос. – Надеюсь, что встретишь.

– Какой рейс, Сара Исаковна?

– Откуда я знаю, – проворчала та в ответ, – меня привезут и посадят в самолёт. Твоё дело встретить.

– Исчерпывающий ответ. Но всё же…

Алина хотела продолжить расспросы, но в трубке уже звучали гудки, свекровь и так превысила лимит бесконфликтного общения, которое когда-то тоже началось с конфликта. Казалось бы, мама должна радоваться, что сын после развода не остался один, а был согрет и обласкан женщиной, которая утверждала, что любит её Виталика. Хотя слово «женщина» с трудом ассоциировалось с тогдашней внешностью Алины, настолько несерьёзно она выглядела, а уж в глазах жены бывшего ювелира, знающей толк не только в камнях, и того хуже.

– Виталик, что ты нашёл в этой пигалице, – строго спросила Сара Исаковна, не опасаясь, что Алина, оставшаяся за столом в гостиной, услышит её. – Ты привёл её в наш дом. Для чего? Чтобы наш дом стал её домом?

– Мама…, – попытался возразить сын.

– Что «мама»? Знаю я таких. Пришла на всё готовое. Пальцем о палец не ударила, чтобы стать хоть кем-то, а уже возомнила из себя столичную штучку и крутит романы с теми, кого она не достойна. Не удивлюсь, если у тебя начнут пропадать вещи.

– Ма, это бред какой-то. Мне стыдно за тебя.

– Будешь стыдиться, когда начнёшь таскаться по судам и снова делить нажитое. Мало тебе того развода? Не жалко было лишиться квартиры и не стыдно было ползти к матери на коленях? Помнишь, я и тогда тебя предупреждала – не спеши, не любит она тебя, она деньги наши любит.

– Сейчас всё не так, мама, и я уже давно не мальчик, которого можно обвести вокруг пальца.

Алина слышала почти весь разговор, несмотря на то, что мама с сыном были на кухне, и ей нестерпимо хотелось встать из-за стола и громко хлопнув дверью, уйти, вычеркнув навсегда этих людей из своей жизни, такими обидными и злыми были слова старой еврейской матери, у которой в очередной раз пытались отобрать любимое дитя. Но ведь она тоже любила это «дитя», и любила без всяких задних мыслей, в наличии которых Сара Исаковна была уверена. Убеждать маму было бесполезно, поэтому Алина пошла иным путём, она ненавязчиво, но очень настойчиво подтолкнула Виталия к принятию решения, которое обсуждалось в его семейном кругу ещё с момента развала Советского Союза.

– Тебе нравится заниматься со мной сексом? – спросила она, сделав только что такое, чего никогда раньше не делала.

– Меня до сих пор колотит, – тяжело дыша ответил Виталий. – Что это было?

– Это называется минет, – утерев губы, уточнила Алина. – Тебе разве никто до этого не сосали?

– Издеваешься?

– Нет. Просто спрашиваю.

– Мне даже стыдно было думать об этом, не то чтобы просить.

– Я сама тоже в первый раз попробовала, – не моргнув соврала она.

– Не похоже, что в первый раз, – почти по лезвию прошёл Виталий, но Алина сделала вид, что не поняла сарказм, и приподнявшись на локте, отбросила в сторону одеяло.

– А хочешь, чтобы это случалось чаще?

Он посмотрел ей в глаза, пытаясь понять скрытый смысл соблазнительного предложения.

– Ты хочешь, что-то взамен? – как-то неуверенно спросил Виталий. – Боюсь я не смогу тебе отказать. Говори.

– Сделай так, чтобы твоя мама стала счастливой.

– Ты хочешь, чтобы я тебя бросил?

– Нет, дурачок. Я хочу, чтобы она уехала туда, где ей будет хорошо. Туда, где не будет меня. Ты ведь можешь это.

Виталий всё понял… Израиль манил Сару Исаковну, туда уже давно перебрались все её друзья и подружки, там мечтал жить её Давидик, но так и не дождавшись, унёс свои мечты в могилу. И когда сын положил перед ней на стол пачку иммиграционных документов и билет в один конец, она не стала сопротивляться, а лишь поцеловала сына в затылок и потребовала не женится пока она жива. Виталий утвердительно кивнул, зная, что впервые в жизни обманет маму.

В неведении Сара Исаковна прожила несколько лет, и когда увидела на пороге своей маленькой тельавивской квартирки сына, которого держала под руку та самая пигалица, с ней чуть не случился удар.

– Я знала, что ты обманешь меня, – едва ворочая языком произнесла она, придерживаясь за стену, и делая вид, что произносит последние в своей жизни осознанные слова.

– Это вам, – улыбнулась Алина, и протянула свекрови огромный букет цветов.

– Ты не сказал ей, что у меня аллергия на эту вонючую гадость? – поморщив нос обратилась к сыну Сара Исаковна, словно рядом никого не было. – Ты точно хочешь моей смерти.

– Да прекратите вы, наконец! – не выдержала Алина. – Никто не хочет вашей смерти. Живите сколько вам вздумается, но только дайте и нам жить. Я люблю вашего сына. Он любит меня. И я очень хочу полюбить вас. Сделайте хоть один шаг для этого. Пожалуйста.

Они долго стояли посреди коридора и смотрели друг другу в глаза.

– Хорошо, – не выдержав эту дуэль произнесла Сара Исаковна, – я попробую.

Признаться честно, у неё ничего не получилось, и недавний телефонный звонок от невезучей соседки, не сумевшей обрести новую родину, только усилил тревожные чувства, бушевавшие в душе у пожилой матери на протяжении всех девяти лет, которые Алина прожила в браке с её сыном.

– Сарачка, тебе обязательно нужно приехать, – услышала она в трубке знакомый голос, – и как можно скорее, Сарачка.

– Что-то с Виталиком?

– Думаю, что да…

– Всё-таки не уберегла, сука, – в сердцах выругалась Сара Исаковна, и бросила трубку.

Подробности её не интересовали, достаточно было того, что сын в беде. Она собрала всё, что у неё было припасено на смерть, объявила израильской родне, что улетает спасать Виталика, и те ещё скинулись ей на билет.

– Сара Исаковна, вы в своём репертуаре – сказала Алина, попытавшись обнять свекровь, вышедшую из зоны прилёта

– Не я это начала, – ответила та, отстранившись. – Что с Виталиком?

– Вы всё скоро узнаете.

– Что за тайны мадридского двора? Я ненавижу тайны и ненавижу сюрпризы. Повторяю, что ты сделала с моим сыном?

– Вы считаете, что я способна на что-то такое, о чём вы думаете? – спросила Алина, открывая пассажирскую дверь машины.

– Да. Способна, – кряхтя ответила Сара Исаковна, усаживаясь на переднее сиденье. – Ты только одно неспособна сделать – родить мне внука. Сколько лет уже вместе. Вы что спите в разных комнатах? Как можно десять лет увиливать. Хочешь, чтобы я умерла так и не став бабушкой?

– Хорошо, Сара Исаковна, я работаю над решением этой проблемы. Ну а пока от шуток перейдём к делам серьёзным. Виталий действительно болен, – Алина повернула голову, чтобы посмотреть на реакцию свекрови.

– Всё-таки материнское сердце не обманешь, – вздохнула та. – На дорогу смотри, а то ещё и меня угробишь. Что с ним?

– Рак.

– Вот дерьмо! Виталик сейчас в больнице?

– Нет, он дома. Его выгнали месяц назад, сказали, что нельзя портить показатели.

– Не поняла. Какие показатели? Они что там с ума все посходили?

– По смертности, Сара Исаковна, по смертности. Он должен был умереть ещё тогда, на следующий день после выписки. Но он жив, – Алина незаметно смахнула слезу. – Понимаете, жив. Это чудо. Никто из докторов не верил, что такое может случиться, а я верила. Я знала…


Она, в ту первую ночь, которая могла стать последней для её мужа, так и не смогла уснуть, и неотрывно следила за тем как спит Виталий; как слегка шевелятся его ноздри, как подёргиваются прикрытые веки, как белеют костяшки на крепко сжатых кулаках. Он словно вцепился обеими руками во что-то невидимое и неосязаемое и не отпускал от себя. Алина каждой клеточкой тела ощущала эту борьбу и её сознание дорисовывало злобный образ аморфного существа, пытавшегося унести с собой остатки знакомой ей человеческой души, оставив на кровати лишь истерзанную болью плоть. Всё это время Алина держала в руке ампулу с морфием, готовая в любую минуту, принести с её помощью облегчение любимому человеку. Что делать потом, она не знала и думать об этом не хотела.

За окном только начинало светать, когда она увидела как Виталий приоткрыл глаза, но только чуть-чуть, осматриваясь и прислушиваясь к себе. Он пошевелил пальцами, ощупав измятую простынь, слегка повернул голову и тихо спросил:

– Ты почему не спишь?

– Не хочется. А как ты себя чувствуешь?

– Не могу понять, – тихо произнёс Виталий, боясь спугнуть давно забытое ощущение безмятежности. – Ты сделала мне укол?

– Нет. Вот ампула, – Алина разжала кулак.

– Странно. Может быть ещё действует вчерашняя доза? – он снова прислушался к себе, улавливая любые отголоски недавней боли. – Нет. Не похоже. Но всё не так…

– Чего-нибудь хочешь? Может воды или…

– Я хочу яичницу, – улыбнувшись ответил Виталий, – из трёх яиц, и так чтобы желток был не зажаренным, чтобы его можно было хлебом вымокать. И томатный сок.

Алина просияв, вскочила с места.

– Я сейчас. Только ничего не делай. Лежи. Я быстро.

Она выбежала из комнаты, схватила сумку и не заперев дверь помчалась к ближайшему магазину. Уж чего чего, а яиц в доме точно не было.

– Господи, какой аромат, – прошептал Виталий, когда Алина вошла с подносом, на котором стояла тарелка с ещё дымящейся яичницей, стакан томатного сока и два кусочка чёрного хлеба. – Я сам. Не надо мне помогать.

Никогда она не испытывала такого удовольствия от созерцания того как ест её муж. Обычно Алина одёргивала его – не чавкай, не жуй громко, не спеши, а сейчас она наслаждалась тем как стучит вилка о тарелку, как он вымакивает хлебом растёкшийся желток, не обращала внимание на крошки, прилипшие к его нижней губе и даже на капельки сока, которые капнули на простынь. Алина едва сдерживала восторг, опасаясь, что это всего лишь последний всплеск жизненных сил, что вот сейчас Виталий сделает ещё один глоток, замрёт и стакан выскользнет из руки, грохнется об пол, залив всё вокруг кроваво-красным соком. Но ничего этого не произошло, тарелка опустела, её даже не нужно было мыть, так она сверкала, сок допит, хлеб съеден и глаза мужа светились как у мальчишки, которому наконец купили желанное мороженое.

– Это была самая вкусная яичница в мире, – блаженно произнёс Виталий, погрузившись в мягкие подушки. – Как мне хорошо.

– Ты не преувеличиваешь? Тебе действительно хорошо? – с опаской переспросила Алина. – Укол не нужен?

– Нет. Мне хорошо…


Сара Исаковна уже несколько минут стояла под дверью, не решаясь войти в комнату к сыну, боялась увидеть его беспомощным и жалким. Она просто не умела жалеть, привыкла, что всегда жалеют её.

– Мама, да заходи уже, – донеслось изнутри, – ты так громко сопишь, что я аж проснулся.

Сара Исаковна всё равно сначала заглянула в приоткрытую дверь, и только потом, зачем-то согнувшись почти пополам и сделав скорбное выражение лица, вошла в комнату, ступая осторожно и бесшумно, словно боясь нарушить своими шагами покой сына.

– Что с тобой, ма? – с трудом сдерживая улыбку произнёс Виталий.

– Прости, сынок, я так переживала за тебя.

– А зачем же тогда делать такое лицо. Ты не на похороны пришла. Я живой, мама. Живой. Ещё чуть-чуть, и смогу с кровати вставать.

Сара Исаковна опустилась на колени, и обхватив руки сына принялась их целовать.

– Прости меня, сынок. Прости, умоляю, – не сдерживая слёз запричитала она.

– За что я должен тебя прощать, ма? Это ты меня прости, что заставил волноваться и думать о всяком.

– Я же ехала тебя хоронить, Виталик. Мне такого твоя наговорила… Рак… Выгнали из больницы… Один день остался… А ты живой… Милый мой, ты живой… Как же я счастлива.

– Вот даже здесь ты не смогла сдержаться, – перебил её сын, – опять у тебя Алина во всём виновата.

– А кто?

– Да я жив до сих пор только потому что она рядом. Если бы не Алина, тебе бы точно пришлось реветь на похоронах.

– И где же она сейчас? Высадила меня и куда-то умчалась ничего не сказав.

– Ты скоро всё узнаешь. Потерпи.

Гель приятно холодил живот, форма которого ещё ничем не напоминала, что внутри него растёт новая жизнь. Это было первое УЗИ, отсюда волнение и даже страх, а есть ли там вообще хоть что-то или всё это лишь ложные симптомы. Что предъявить Виталию, чем подтвердить, что он не зря остался на этом свете.

– Смотрите, Алина Фёдоровна, вот ваш ребёнок, – радостно произнесла доктор, проведя устройством по низу живота.

– Куда смотреть? – торопливо спросила та, шаря глазами по экрану монитора.

– Вот, справа вверху чёрная точка пульсирует. Видите? Это сердечко бьётся.

– Ух ты!

– Ритм пульсации нормальный, что говорит о положительной динамике в развитии плода. Для девяти недель очень даже хорошо. Крепыш будет.

– Я в кино видела, что это изображение можно распечатать на принтере.

– Конечно можно. Вам сколько копий сделать?

– Две, – не задумываясь ответила Алина.

Она мчалась домой, нарушая все правила дорожного движения, то и дело прикасаясь рукой к большому белому конверту, лежащему на пассажирском сидении, то ли проверяя, на месте ли он, то ли заряжаясь энергией, которая исходила от него. Именно её Алина и хотела сохранить, именно её и везла, чтобы передать Виталию.

Целый месяц прошёл с того дня как он увидел две полоски на тесте. Они сработали лучше любого лекарства, лучше всякой химиотерапии. И с каким удовольствием она звонила Геннадию Ивановичу, чтобы пригласить его в гости, и доказать, что он был не прав, подписав смертный приговор её мужу. Как ей хотелось послушать его оправдания и комментарии обо всём увиденном, что явно не укладывалось в рамки медицинских законов, вдолбленных в его голову в течение всех лет обучения и практики. И Алина испытала это наслаждение, и с нескрываемым злорадством приняла извинения Геннадия Ивановича, который тут же вызвался курировать Виталия, проводить еженедельные консилиумы со светилами отечественной онкологии, чтобы вырабатывать методики лечения и восстановления необычного пациента, на что получил отрицательный ответ. Он упустил свой шанс и утратил всякое доверие и уважение, выгнав тогда на улицу умирающего человека.

– Как вы тут без меня? – спросила Алина, входя в комнату.

– Мама, как всегда, во всех бедах обвинила тебя, – ответил Виталий, явно смутив этим Сару Исаковну.

– Не говори глупости, сынок. Ты всё не так понял. Никого я не обвиняла, я просто сказала, что жена должна следить за мужем. У хорошей жены муж не болеет.

– Только не начинайте, а то я припомню вам от чего умер Давид Аркадьевич, – парировала Алина, понимая, что этим поставила точку в нападках, ведь она знала, что стало причиной того фатального инфаркта; и даже не что, а кто. – Лучше посмотрите, что я вам привезла.

Он положила на журнальный столик тот самый белый пакет и уселась в кресло.

– Что здесь? – с опаской спросила Сара Исаковна.

– А вы откройте, – предложила Алина, – не бойтесь, там нет никаких компрометирующих вас документов.

Свекровь осторожно взяла конверт, повертела его в руках и передала сыну.

– Не понимаю как его открыть. Помоги.

Виталий оторвал липкую ленту и извлёк изнутри две одинаковые фотографии, испещрённые какими-то цифрами и надписями. Одну оставил себе, прижав к груди, а другую протянул матери.

– Что это? – спросила она, доставая из сумочки очки.

– Сара Исаковна, вы никогда не видели снимки УЗИ? – удивилась Алина.

– Нет. А зачем это? Что здесь изображено?

– Не думал я, что моя мать такая тёмная, – разочарованно произнёс Виталий, – мне казалось, что ты как только увидишь эти снимки, сразу запрыгаешь от радости. Кинешься целовать не только меня, но и свою, как ты говоришь, непутёвую невестку.

– С чего бы это?

– Подожди, Виталя, дай я сама объясню, – перебила мужа Алина. – Сара Исаковна, вы что мне сегодня говорили в машине, в чём упрекали?

– Что ты не умеешь заботиться о муже…

– Нет.

– Что ты плохая жена…

– Нет.

– Что ты не можешь родить ребёнка…

– Вот оно! Горячо! – радостно воскликнула Алина. – Я способна, Сара Исаковна! На фотографии ваш внук!

– Как это… Я не понимаю… Ты шутишь…

– Нет, я не шучу. Смотрите, вот он, – Алина ткнула пальцем в чёрную точечку. – Ему уже девять недель. Вы скоро его увидите. Вы скоро станете бабушкой. Присмотритесь. Похож ведь на вас, правда.

Сара Исаковна долго смотрела на фотографию, поглаживая её рукой, потом прижала к груди, и повернувшись к Алине тихо произнесла:

– Прости меня за всё, дочка.


Второй день до…


Нельзя сказать, что три года, которые Алина отработала после окончания института, пролетели незаметно. Она могла бы в красках описать своё пребывание в маленьком городишке, куда её заманил ушлый кадровик, приехавший на дипломирование специально для того, чтобы подыскать падких на обещания хорошей жизни выпускников, но это стало её второй в жизни тайной. Ну а тогда Алина не раздумывая ни секунды подписала все бумаги и побежала собирать вещи, ей поскорее хотелось скрыться от сплетен, опутавших её после того мерзкого инцидента на дне рождения. Она не просто чувствовала, а была уверена, что все в курсе её позора и никакого сострадания ей не дождаться, поскольку молва утверждала, что она сама спровоцировала парней. Вот как ей было выдержать весь этот шквал негатива? Теперь Алина знала ответ.

Поезд уносил её за сотни километров, от места преступления. Так она решила, что случившееся – это и есть настоящее преступление, которое было совершено ею в отношении самой себя. И никого не нужно искать, и не нужно ничего доказывать – улики налицо и признательные показания на столе и приговор оглашён: три года каторжных работ без права быть любимой. Жестоко, но справедливо. Только так можно было выбить дурь, которую порождала её неудержимая похоть.

Алина сидела на нижней полке уткнувшись лбом в грязное стекло и неотрывно следила за тем как сопровождающие поезд провода, то поднимались вверх, то снова плавно опускались вниз, и эта монотонная волна казалась бесконечной.

– О чём грустите? – услышала она за спиной мужской голос.

Алина оглянулась, прервав поток грустных мыслей. Это был кадровик, тот самый, что посчитал себя гением обольщения, почти без боя заполучив дешёвую рабочую силу для своего проектного института.

– Вам, Алина, радоваться нужно, что вырвались на свободу. Будете жить в сказочных условиях, вдалеке от городского шума и суеты. У нас природа такая, что можно умереть от красоты, – продолжил он, так и не выйдя из образа властителя человеческих судеб. – Меня зовут Глеб Константинович.

– Да помню я, – сухо ответила Алина. – А умирать от красоты я пока не собираюсь. У меня ещё есть планы.

– У нас тоже есть планы на вас.

– Как-то двусмысленно прозвучало.

– Не подумайте ничего такого, – начал оправдываться гость, опустив глаза в пол, – я просто имел ввиду, что работы у нас много, а рук не хватает…

– А что вы там прячете за спиной? – перебила его Алина.

– Да так.., – ещё больше смутился Глеб Константинович, и поставил на столик бутылку коньяка. – Это для знакомства.

И оно состоялось… Обет воздержания, торжественно данный самой себе, не продержался и нескольких дней. «Знакомство» затянулось до самого утра, пока состав не прибыл в пункт назначения и проводница не начала метаться по вагону, матерясь и грохоча кулаком в запертое купе.

– Через минуту отправляемся! Просыпайтесь!

Пришлось прыгать уже на ходу, а разбросанные сумки и чемоданы собирать по всему перрону. Алина потом так и не вспомнила, что же заставило её выпить сразу пол стакана коньяка, то ли невинные глаза Глеба Константиновича, которые говорили: «не бойся, я безвредный», то ли желание забыться и провести черту между тем, что было и тем, что будет. Как результат – пустая бутылка, абсолютная бесконтрольность и неудержимое возбуждение только от самого факта, что всё происходит в том месте, где происходить не должно. Как выяснилось, ритмичное покачивание, громкий перестук колёс и храп, доносящийся из-за перегородки, очень способствовали процессу спонтанного соития, да и кадровик оказался на удивление ласковым, внимательным и трепетным обладателем весьма солидного мужского достоинства. Почему-то именно эта картинка лучше всего отпечаталась в помутнённом сознании Алины. Его член был так внушителен и так твёрд, что она даже рискнула попробовать его на вкус, от чего утром было ужасно стыдно смотреть Глебу Константиновичу в глаза. Ей тогда казалось, что случившееся останется тайной и никогда больше не повториться. И вообще трудно было найти оправдание своей слабости, ведь она думала, что тот секс в общаге был последним в её жизни.

Она смотрела на стоящего перед ней заурядного мужчину, облачённого в убогий костюм и не понимала как под всей этой нелепой оболочкой может скрываться такой страстный любовник. За три года Алина так и не смогла разгадать его тайну, при том, что каждый месяц посвящала этому несколько часов, отдаваясь неистово и без оглядки на нравственные принципы. Она помнила каждую из этих 36-ти ночей. Они были одновременно и прекрасны, и унизительны. Алина старалась как могла, всякий раз придумывая что-нибудь такое, чего не было раньше. Казалось, что ещё чуть-чуть, и он снимет с безымянного пальца правой руки исцарапанное золотое кольцо и произнесёт слова любви…, но отведённое время истекло, и Алина, так ничего и не дождавшись, собрала чемоданы и уехала обратно, не оставив Глебу Константиновичу ни телефона, ни адреса, а себе ни единого шанса на повторение собственной глупости.

Сев в вагон в одной стране, через двадцать два часа она вышла на вокзале совсем другой страны, оказалось, что пока её поезд плёлся среди лесов и полей, преодолевая два часовых пояса, Советского Союза не стало. Алина долго ревела узнав об этом от таксиста, который довёз её до дома, где жили её институтские друзья.

Дверь долго не открывалась, хотя изнутри доносились звуки, наконец замок щёлкнул и в проёме приоткрывшейся двери показалось лицо Жорика, на его мокрых взъерошенных волосах были видны остатки не смытой пены.

– Алька, ты? – удивлённо воскликнул он. – Откуда?

– Оттуда, – улыбнувшись, ответила она. – Впустишь или тут поговорим?

– Ой, секунду подожди, я оденусь… Только из душа, – Жорик прошмыгнул в ванну и оттуда крикнул. – Заходи! Я сейчас!

Алина прекрасно знала эту квартиру. Сколько здесь было выпито и выговорено. Все страшно завидовали Томе и Жорику, когда им на свадьбу его родители подарили двухкомнатную квартиру. Студенты с собственной квартирой! Разве это не счастье. Только вот постоянные пьянки и непрекращающиеся посиделки очень сильно раздражали маму и папу. Они отдавали кровно заработанные деньги, чтобы дети с самого начала жили как люди, а получилось, что квартира превратилась в притон. И только после завершения учёбы, когда друзья, подруги и собутыльники разъехались кто куда, в этих стенах воцарилась тишина. Алина прошлась по комнатам, огляделась и ей стало совсем грустно от увиденного: хорошая мебель, техника, посуда красивая, книги, кассеты, ковры. Не то что раньше: матрац на полу и телевизор с видеомагнитофоном в углу. Не нужны были тогда ни стол, ни стулья, ни скатерть, даже стаканы не требовались, ведь портвейн прекрасно пился из горлышка.

– А вы, смотрю, совсем в жлобов превратились, – сказала она, увидев вышедшего из ванной Жорика. – Живёте как буржуи. Хотя, вы всегда были буржуями.

– Не завидуй, Алька. Буржуйство – это тяжёлое бремя. Особенно сейчас. И всё-таки, ты так и не сказала, откуда и куда.

– Закончилась моя каторга.

– Почему каторга? Ты же осознанно уехала.

– Осознанно… Ты прекрасно знаешь, почему я уехала, – Алина отвернулась, едва сдержав слёзы. – Там на кухне тортик на столе, поставь в холодильник, вечером съедим.

– В честь чего?

– Хм… Забыл… Сегодня же мой день рождения.

– О, господи! Действительно забыл. Вот урод, – Жора обнял её, и запричитал, уткнувшись губами в ухо. – Прости… Прости.. Прости дурака забывчивого.

– Да я и не обижаюсь. Столько времени прошло. У вас забот здесь и без меня хватает. А теперь ещё больше будет.

– Ты это о чём?

– Союза то нашего больше нет. Как теперь жить?

– Да, намутили, идиоты. Сам в шоке, – Жора посмотрел на часы и засуетился. – В общем так, ты располагайся, а мне нужно на работу сбегать.

– А Томка когда придёт?

– Она в командировке, будет только завтра к вечеру. Поешь, там в жаровне курица. Сам готовил. Ты портвейн не разлюбила?

Алина улыбнулась.

– Как же его можно разлюбить.

– Вот и отлично. Я буду в семь. Накрывай на стол, будем праздновать, – Жорик накинул куртку, и остановившись на пороге, крикнул. – И распаковывай свои чемоданы. На сколько я понимаю, тебе всё равно ночевать негде.

Алина выбежала из комнаты, но ничего не успела сказать в ответ, поскольку дверь уже захлопнулась и замок дважды щёлкнул. Она сама хотела попросить об этом, но только позже, когда появится повод. Ей просто нужно было пересидеть несколько дней, пока найдётся работа и какое-нибудь недорогое жильё, но проблема решилась сама собой. Осталось только договориться с Томой и сделать всё так, чтобы мама ничего не узнала о побеге.

В третий раз за свою недолгую жизнь Алине пришлось убегать; сначала от деревенской безысходности, потом от позора и наконец от засосавшего по самое горло лицемерного постоянства, когда ожидание последней субботы месяца превращалось в болевое ощущение. Она поняла это на тридцатом акте совокупления с Глебом Константиновичем, последующие шесть ничего кроме отвращения не вызывали, а только усиливали желание сбежать. Жаль было только расставаться с членом, уж его то Алина полюбила всем сердцем, всей душой и всем телом, он снился ей по ночам, она могла в деталях описать каждый его изгиб, каждую вздувшуюся венку, одним касанием губ отличить из сотен ему подобных, только ради очередной встречи с ним, она оттягивала расставание до самого последнего дня. И почему создатель распорядился так, что этот жалкий человек стал обладателем такого чуда. А уж как Алина ревновала к жене Глеба Константиновича, которой досталась возможность обладать им в любое время как только она того пожелает. Осознавать собственную глупость и слабость было тяжело, поэтому был выбран побег.

Накрыть стол не составило проблем. В холодильнике нашлись деликатесы, о которых Алина уже и подзабыла: балык, сервелат, сыр голландский, селёдочка, была даже банка красной икры, но открывать её она не решилась, зато в серванте лежала коробка конфет «Стрела», не говоря уже о бокалах, хрустальных салатницах и красивых тарелках. Получилось очень симпатично и аппетитно. Довольная собой, Алина взглянула на часы, до прихода Жорика оставалось почти два часа. Она достала из чемодана свежее бельё, полотенце и косметичку; времени у неё был предостаточно, чтобы привести себя в порядок после поезда и предстать пред старым другом во всей красе.

Горячая вода, заполнившая ванну и белоснежная пышная пена разнежили почти до беспамятства. Давно Алина не испытывала такого удовольствия от купания, ведь душевая кабинка в её малосемейке со звенящим металлическим поддоном и вечно холодной водой, которая пахла какой-то химией, не позволяла не то чтобы насладиться, а элементарно принять душ. От импортного Томкиного крема, который моментально впитался, кожа стала гладкой, а из запотевшего зеркала в глаза Алине смотрела совершенно другая женщина, в которую не грех было влюбиться. Она постояла ещё немножко, любуясь своим отражением и принялась накручивать на голове чалму из полотенца. В это время в коридоре хлопнула дверь и послышались шаги. А вот на это Алина не рассчитывала. Она посмотрела на трусики, лежащие на полочке, ну не в них же выбегать, приоткрыла немного дверь, высунула в образовавшийся проём руку, и крикнула:

– Жорик, дай мне, пожалуйста, что-нибудь накинуть. Я не думала, что ты так быстро вернёшься.

Через несколько секунд мягкая ткань коснулась её ладошки.

– Спасибо! – снова крикнула Алина, укутавшись в махровый халат.

Она крепко затянула поясок, подчеркнув тем самым талию, ещё раз бросила взгляд на своё отражение, и поправив выбившуюся из-под чалмы прядь волос, вышла из ванной.

– У тебя такое изобилие в холодильнике, я чуть слюной не захлебнулась.., – весело начала Алина, входя в комнату, где был накрыт стол, и тут же замерла, изменившись в лице.

Перед ней стояла мама Жорика и пристально смотрела ей в глаза, и этот взгляд прожигал насквозь. Такой концентрации ненависти и презрения она ещё никогда не встречала.

– Здравствуйте, – промямлила Алина, пятясь назад, – я тут стол накрыла… Жора должен скоро прийти…

– Стол, говоришь, накрыла… Ах ты блядина вонючая! Откуда ты взялась?! Я тебе сейчас такой стол накрою, шалава подзаборная! – она резко двинулась вперёд, столкнув бокал, который со звоном грохнулся об пол и разлетелся на тысячи кусочков.

Это взбесило её ещё больше.

– Не кричите так, Галина Степановна. Вы всё неправильно поняли.

– Да всё я правильно поняла, блядина. В ванной она уже плещется. Жрать мои продукты собралась. Имя моё откуда знаешь, сука?

– Галина Степановна, да посмотрите вы внимательно. Я Алина Гринченко. Мы вместе с Жорой и Томой в одной группе учились. Я сто раз здесь бывала. Вы же меня видели.

– Мало ли кто здесь бывал, – чуть поубавила пыл мама и внимательно присмотрелась. – Я еле-еле этот притон похабный разогнала. А ну, сними полотенце.

Алина размотала чалму и отбросила волосы назад.

– Узнаёте?

– Ну даже если и узнаю, это ничего не меняет. Томы нет, стол накрыт, ты голая, – она сгребла в охапку разбросанную на диване одежду и швырнула ею в Алину. – Тут даже представлять ничего не нужно. Всё шито белыми нитками. Понятно зачем припёрлась.

– А вот и не понятно. Я только с поезда. Вернулась после распределения…

– И больше тебе некуда было пойти? Почему не домой, к маме? Зачем к чужим людям припёрлась?

– Они мои друзья.

– Какие, к чёртовой матери, друзья? Да кто ты такая? Ты что им ровня? У тебя навоз под ногтями, а ты в друзья им набиваешься.

– Зачем вы так, – обиженно произнесла Алина, подняла с пола свою одежду и заперлась в ванной.

– Поплачь мне ещё там, – крикнула ей вдогонку Галина Степановна. – Шалава!

А слёз не было, только злость и обида. Что же не так с ней, почему постоянно попадает в дурацкие ситуации, чем провинилась пред богом, за что он так наказывает её. Стук в дверь прервал размышления.

– Алина, выходи, – донёсся снаружи голос Жорика, – мама извиняется.

– Ничего я не извиняюсь, – огрызнулась Галина Степановна.

Алина встала с ванной, отшвырнула в сторону халат и быстра начала одеваться в своё; руки тряслись не попадали в рукава, ноги в штанины, пуговицы застёгивались наперекосяк. Ещё несколько минут назад она видела в зеркале симпатичную мордашку, с каким-то шальным огоньком в глазах, а теперь оттуда смотрела потухшая взъерошенная баба, готовая снова сбежать. Она решительно вышла из ванной, и опустив голову, чтобы не видеть никого, протиснулась между матерью и сыном, заполнившими собою узкое пространство коридора.

– Ты никуда не пойдёшь, – скомандовал Жора, и опередив Алину, захлопнул чемодан.

– Отойди, пожалуйста, – спокойно произнесла Алина, – я не могу находиться в одной комнате с этой женщиной.

– Эта женщина – его мать! – жёстко отреагировала Галина Степановна. – И эта квартира куплена на мои деньги. И я вправе устанавливать здесь свои правила. Поняла, тварь!

– Прекрати! – крикнул Жора. – Не смей оскорблять её.

– Ты на мать голос повышаешь?! Из-за этой шалавы? Ноги моей больше здесь не будет! Траву будешь жрать, сынок!

Галина Степановна швырнула ключи на пол, и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

– Зря ты вступился, – угрюмо произнесла Алина, продолжая упаковывать чемодан.

– Ты знаешь сколько я терпел нападки. Мы с Томкой чуть не развелись из-за наездов матери. Ей всё было не так: плохо убирает, невкусно готовит, за квартирой плохо следит, мало зарабатывает, меня не любит. Я пытался с ней говорить. Бесполезно.

– Ладно, Жорик, спасибо тебе. Пойду я. День рождения получился то что надо. Проводишь до вокзала?

– Никуда ты не пойдёшь. Я тебя не отпускаю.

– Ой, да ладно тебе. Всё равно уйду.

– А вот и нет, – он выхватил у неё из рук чемодан, затолкал его в шкаф и запер дверцы на ключ.

– Легче будет, – спокойно отреагировала на это Алина, – он и так достал меня. Все колготки о него порвала. А тортик мой съешьте. Томка любит такие. Привет ей передавай.

Она набросила на плечо сумку и решительно направилась к выходу. Жора обогнал её, и расставив в стороны руки, упёрся спиной в мягкую дермантиновую обивку двери.

– Попробуй меня сдвинуть с места, – уверенно сказал он, глядя Алине в глаза. – Я сказал, ты никуда не пойдёшь.

Она подошла вплотную, так близко, что Жора почувствовал её прерывистое дыхание и восхитительный запах, который источали её волосы, он даже слышал как неистово колотится её сердце. Алина лёгким движением плеча сбросила сумку, постояла немного, не отводя взгляд, и вдруг, обхватив его голову руками, впилась губами в его губы. Этот поцелуй длился так долго, что у обоих чуть не случился обморок. Жора первым пришёл в себя, и сжав своими ручищами хрупкое девичье тельце, подхватил Алину и понёс в спальню.

– Не надо сюда.., – чуть слышно произнесла она.

Измождённые, они уснули на растерзанном любовью диване только под утро. Как приятно было ощущать себя в объятиях сильного мужчины, который не испугался и не отступил. Алина уже проснулась, но глаза не открывала, её голова лежала на плече Жорика, который тихонечко похрапывал, и это было похоже на счастье. Она перебирала пальцами волосинки на его груди и пыталась сложить в голове пазл своей дальнейшей жизни. В этот момент, какая-то потусторонняя сила заставило её открыть глаза и повернуться… В дверном проёме стояла Тома, и не моргая смотрела на Алину. И вдруг из-за её спины показалась искажённая гримасой злорадства физиономия Галины Степановны, её ярко накрашенные губы приблизились к уху невестки и зашептали, видимо боясь разбудить сына.

– Я же тебе говорила, что эта блядина не просто так приехала. А ты мне не верила. Убедилась теперь?


Третий день после…


Два огромных тонированных джипа, держащие как в тисках красный Порше, припарковались возле дома, заглушив рёвом своих двигателей все остальные звуки. Не нарушая законы жанра, из грозно рычащих внедорожников выпрыгнуло несколько тел, облачённых в чёрные лоснящиеся костюмы, тут же выстроились по периметру кортежа и завертели головами, выискивая притаившуюся в кустах опасность. Поскольку таковой в этих краях не было отродясь, они замерли, напряжённо уставившись своими не моргающими взглядами куда-то в бесконечность, то и дело прикладывая пальцы к ушам, в которых торчали наушники от раций. Из строя вышел один, и обхватив своей ручищей тоненькую никелированную ручку, открыл водительскую дверь Порше. Никто из зевак не удивился, если бы из чрева элегантного автомобильчика показалась дамская ножка в красной лакированной туфельке, но оттуда, пыхтя и чертыхаясь, выбрался лысоватый мужчина в клетчатом пиджаке. Он был невысок, но всё равно с трудом помещался в салоне автомобиля, и всё из-за своего огромного шарообразного живота, который казался чем-то инородным на его весьма пропорциональном теле.

– Всё чисто, Ринат Ибрагимович, – отчитался о проделанной работе охранник

– Да вижу что чисто. Убери своих, а то людей в округе распугают. Пусть в тачках посидят. И проследи, чтобы пацаны машину не залапали.

– Будет сделано, Ринат Ибрагимович. Мне с вами?

– Я же сказал, проследи за машиной, – раздражённо ответил шеф, сплюнул сквозь зубы себе под ноги, и толкнув ногой калитку, вошёл во двор. – Я тут сам порешаю.

С самого начала Алина наблюдала за всем происходящим из окна своей комнаты, она знала, что Мурик приедет, он позвонил, не стал устраивать дурацкие сюрпризы больному. Но что ждать от этого бандюгана потом, ведь он остался единственным, кому известна её тайна. Он был единственным, кто остался в живых после 90-х. Всех его друзей и врагов перемолола безжалостная машина того времени. И Мурик не прятался по заграницам, не отсиживался под чужим именем где-то в глубинке, он оставался у всех на виду, вёл привычный образ жизни, но по странному стечению обстоятельств все пули, выпущенные в него, прошли мимо, не задев даже мягкие ткани его ягодиц. В течение нескольких лет Мурик ходил на похороны как на работу, провожая в последний путь как рядовую братву, так и вершителей человеческих судеб. Это даже вызывало некоторые подозрения в рядах ещё живых воров, бандитов и смотрящих. А не стучит ли он, не ссучился ли? Не дождавшись ответа, они уходили вслед за остальными. Последним отправился в мир иной Грек, самый главный и самый влиятельный урка этого города, именно под ним начинал свой «творческий» путь молоденький катала по имени Ринат, именно он дал ему эту смешную кликуху, а вместе с ней и путёвку в жизнь. Ринатом Ибрагимовичем Мурик стал сразу после похорон, когда не осталось никого, кто мог бы вспомнить, каким унизительным был его путь к вершине благоденствия.

– Привет, крошка, – игриво произнёс он, увидев идущую ему навстречу Алину.

– Ой, ну кто бы говорил, – съязвила та в ответ. – Ты всё ещё отовариваешься в Детском мире?

– Вот всегда ты была сукой, – улыбнулся он, приняв игру, – за это и люблю.

– С чем пожаловал? Ты же просто так не приходишь.

– Узнал, что Виталя чуть не откинулся, решил посмотреть на него, пока есть такая возможность. Подарок у меня для него…, – он сделал паузу и пристально посмотрел в глаза Алине. – От Грека…

Алина побледнела. Единственное, что мог предъявить Грек – это долговую расписку, которую когда-то, в очень тяжёлые времена, написал отчаявшийся вырваться из финансового тупика Виталий. Но она не должна была всплыть, ведь держатель разорвал её и пообещал Алине лично, что пальцем не тронет её мужа. И на следующий день был расстрелян из автомата в самом центре города.

Тот год был наполнен безумством и беспределом. Почуяв неладное, бандюки словно с цепи сорвались: они стреляли друг друга, резали, взрывали, носились по городу на своих чёрных «меринах» с гранатомётами на перевес и без лишних разговоров подминали под себя остатки бизнеса, пытавшегося казаться самостоятельным. Виталий, контактируя с этой братвой, как мог лавировал между чувством собственного достоинства и лизоблюдством. Спасало то, что всем этим новоиспечённым бизнесменам нужна была реклама. Не иметь хороший видео ролик считалось дурным тоном, а получить хорошую рекламу для телевизора можно было только в агентстве, которым руководил Виталий.

Грек в сопровождении Мурика появился за пару недель до Нового года, когда в агентстве все уже расслаблено готовились к праздничной вечеринке. Они вышли из лифта, и не обратив внимания на вскочившую с места секретаршу, направились прямиком в кабинет директора.

– Ну что, Виталя, настал твой звёздный час, – опустившись в кресло произнёс Грек. – Догадываешься о чём я?

– Удивлюсь, если ты пришёл ко мне с предложением купить уголь.

– Считай, что мы оценили шутку, – оскалив зубы вступил в разговор Мурик.

– И всё же, Виталя, твои предположения? – не унимался Грек.

– Тебе, наверное, нужна реклама…

– В точку. Нужна. И такая, чтобы крышу у всех сорвало. Чтобы говорили в каждой подворотне, что Грек шедевр замутил.

– И когда ты планируешь начать рекламную компанию? – деловито произнёс собеседник, открывая блокнот.

– Хочу, чтобы в новогоднюю ночь, сразу после курантов по первой программе пошёл мой ролик.

Виталий поднял голову и посмотрел на гостей как на умалишённых.

– Вот я тебе говорил, что она нас за придурков держит, – взбесился Мурик. – Посмотри на его морду жидовскую.

– Остынь, – осадил его Грек. – Виталя, я не знаю, что ты будешь делать и как, но ты меня услышал и надеюсь, что понял.

– Я могу сделать ролик, здесь вопросов нет, но как быть с трансляцией… Это невозможно даже теоретически.

– А ты попробуй, Виталя, – спокойно отреагировал на возражения гость, встал и не торопясь направился к двери. – Это тебе, – Мурик поставил на стол портфель, с которым пришёл. – Если не хватит, то добавим.

Виталий хотел возразить ещё убедительнее, подобрав железобетонные аргументы, но из коридора донёсся голос Грека, прервавший его порыв:

– Не подведи, Виталя!

Он выглянул из кабинета, но холле уже было пусто.

– Никого ко мне не пускать! – крикнул он секретарше.

– Постараюсь, если они не вернуться, – ответила та из-за стойки.

Виталий заперся в кабинете и долго сидел, уставившись на портфель, не решаясь его открыть. Было даже страшно к нему прикоснуться. И всё-таки любопытство побороло страх. Он расстегнул застёжку и заглянул внутрь. Там были деньги. Оказалось, что миллион долларов занимает не так уж и много места. Это даже рассмешило его.

На удивление, опасения Виталия оказались напрасны. Когда на том конце провода услышали о наличных, то ролику тут же нашлось место в новогоднем рекламном блоке, а после уточнения суммы, было гарантированно и первое место в списке. Ролик быстро отсняли и смонтировали, его даже не понадобилось утверждать.

– По телеку посмотрю, – подвёл черту Грек.

Поздравительная речь пьяного президента казалась бесконечной. И вот двенадцать раз пробили куранты, прозвучал гимн и начался рекламный блок: прокладки, стиральный порошок, зубная паста… Виталий налил себе стакан водки и залпом выпил его. Он понимал, что ему конец. И именно в эту секунду раздался телефонный звонок.

– Если ты думаешь, что я буду тебя убивать, то ты ошибаешься, – услышал он в трубке нарочито спокойный голос Грека.

– Я всё верну… Я разберусь…

– Естественно вернёшь. А как же иначе. Утром заезжай, обсудим твою дальнейшую жизнь.

В трубке раздались гудки. Виталий одеревеневшими от страха пальцами набрал номер Юры, который занимался передачей денег.

– Я не виноват! – услышал он в трубке его истошный вопль. – Я всё им отдал! Они пообещали!

Губы словно сковала судорога. Виталий с мясом вырвал шнур из телефонного аппарата и уставившись в одну точку замер, не шевельнувшись до самого утра.

– Алина, отвези меня в город, – попросил он жену, которая не стала ночью ничего расспрашивать и успокаивать его. – Боюсь, что я сам не доеду.

– Может в милицию позвонить.

– А смысл? Они же все на зарплате у Грека.

– Господи, что же теперь делать? – запричитала Алина.

– А ничего не надо делать. Бессмысленно что-то делать.

– Но должен же быть какой-то выход.

– Сомневаюсь. Поехали, Алька, – он посмотрел на неё глазами ребёнка, которому было плохо, и очень хотелось прижаться к маме, поплакать немножко у неё на груди и всю боль сняло бы как рукой…

Утро следующего дня началось с того, что в новостях сообщили о жестоком убийстве криминального авторитета по кличке Грек. Его тело, изрешечённое десятками пуль, лежало в луже крови у входа в ресторан «Центральный», где он, проснувшись, любил выпить чашечку кофе со сладкой булочкой, а вокруг суетилась милиция, репортёры, зеваки. Эта картинка одновременно радовала и пугала Виталия. Человека, который взял с него расписку о долге в миллион долларов, и на которого он теперь был обязан пожизненно работать, больше нет. И что теперь? Кого ждать с визитом? Но прошло несколько дней, потом несколько месяцев, потом несколько лет…, и никто не пришёл. Эту тему никто не поднимал, словно и не было ничего.

Несколько дней её жизни

Подняться наверх