Читать книгу Сказ о Владе-вороне - Светлана Кузнецова - Страница 3

– Вот, посмотри на своего малохольного, – высказывал князь няньке тем же вечером. – Как я его в дружину возьму, если он с коня валится?

– Не пойду я в дружину твою, князь, – отозвался Влад, с трудом приподнявшись на локте. Он не хотел говорить, да словно кто за язык потянул. – Уеду сразу после праздника совершеннолетия.

– Для начала я тебя отпустить должен, – князь нахмурился, сощурился нехорошо, окинул долгим взглядом и ушел.

– Зря ты, чадушко, отказал прямо да резко, – прошамкала нянька, когда закрылась за ним дверь. – Князь наш злопамятен и очень не любит, когда не по-егойному делается. Молчал бы уж лучше, как раньше, – может, и сумел бы уехать.

– Не могу молчать, – прошептал Влад. – И врать не в силах, хоть режь. Если слышу неправду, рот открывается словно сам собою.

– Ай, не сглазил ли кто?! – ужаснулась нянька, положила руку на лоб, головой покачала.

– Скорее, сам виноват, – проронил Влад и взмолился: – Только не спрашивай, как умудрился. Прошу! Я ж отвечу сейчас, а тебе с того лишь горе будет.

– Не тебе меня, старую, горем пугать, – проворчала нянька. – Но так уж и быть, не стану выспрашивать для твоего же успокоенья. Ты смотри, побледнел, будто умертвие. Я ж тебя с младенчества растила, нашел кого бояться. На вот, попей лучше. Травки заговоренные, всю хворь из тебя выпустят.

Она поднесла чашу. В руки не дала – видать, подозревала, что не удержит. В губы уперся твердый обод чаши, и Влад не стал противиться. Зелье оказалось на удивление приятным, со вкусом земляники и кислицы с клюквой, а больше ничего распознать он не сумел.

– А вообще хорошо, что ты в горенке отлеживаешься, – заметила нянька. – Ты ж, сокол мой, всюду летаешь, а в Киеве нынче приключилась беда великая.

Влад попробовал сесть, но руки в локтях подломились, а голова кругом пошла.

– Лежи! – прикрикнула нянька. – И так расскажу, без твоих очередных подвигов.

Влад вздохнул и лег удобнее.

– Сказывай.

– Значит, посватался вечером к дочке купеческой, Настасье, Иван Годиныч, да Дмитрий ему от ворот поворот дал, сказал – мужем ее будет сам Кощей Бессмертный, поскольку слово купеческое крепкое, а договор дороже денег, – начала нянька. – Потом, конечно, смирился, решил у дочки спросить, кто ей более люб.

– А она? – вмиг севшим голосом проговорил Влад, тайно надеясь, что все у Настасьи с богатырем сладилось, а Кощей… Может, взъярился, с Дмитрием поссорился, терем ему пожег и уехал из Киева, но по-прежнему свободен как ветер в поле. Раз свободен, то Влад его непременно отыщет и в ученики попросится, уговорит-убедит под руку принять.

– А что с нее взять? – продолжала нянька. – На лицо смазлива, в голове воет вьюга, а нутро – гнилое. Все равно за кого идти. Она и в девках гуляла, и при муже собиралась. Кощея, правда, побаивалась немного: чародей все-таки. Да только Годиныч не столь богат, у него хрустального замка нет. Опять же слово батюшкино дадено – осерчает еще. Решила она идти за Кощея, о чем и сказала, но так, чтобы и Годинычу не отказать: мол, не вольна я, не могу отцу перечить.

– Ох, нянюшка, неужто все девицы в Киеве такие? – проронил Влад.

– Девицы не такие, – наставительно проговорила та, – вот девки – случаются, а Настасья сама не особо и виновата, уму-разуму ее никто не учил. Дмитрий постоянно повторял, что ума бабе не надобно: коли сарафан красный да побрякушки на шее и в ушах, и так сладится все. Добрые да умные, мол, лишь в сказках, да еще те, которые ничем иным мужика прельстить не в состоянии, а любовь вообще выдумали кощуны.

– Князь только о том и говорит, – заметил Влад, – но Забава не слушает.

– Забава – гадючка умная и жаждет сама сесть княгиней в Киеве, – тихо-тихо произнесла нянька, лишь по губам прочитать и удалось. – Настька – нет. К тому же Забава – племянница, это другое несколько. Ты вот князя тоже не слишком слушаешь.

– Я все же в неволе здесь, – напомнил Влад.

– Вот-вот, – покивала нянька, – и если с тобой сейчас что случится, войны не избежать. Да только ровно до восемнадцати годков, потом и воля, и все остальное – в твоих руках. Как разожгут в лесу большой костер, а там станешь ты либо дружинником княжьим, либо ляжешь в землю.

Влад вздрогнул.

– Однако если устоишь и продержишься до рассвета – не тронет тебя князь, – сказала нянька. – Вступятся за тебя совсем иные силы и защитники.

– Какие?..

Тишина стала ответом, повисла под потолком хмарью тяжелой.

– Какие?.. – переспросил Влад, но так и не получил ответа.

– Много будешь знать скоро состаришься, – фыркнула нянька. – Узнаешь в свое время, а теперь спи.

– Постой, – Влад ухватил ее за руку, хотя веки уже начали наливаться чугуном. – Дорасскажи про невесту Кощея.

– Да было бы о ком! – нянька в сердцах сплюнула прямо на чистый пол. – Осерчал Годиныч и той же ночью сжег терем Дмитрия, а Настасью с собой увез. Дмитрий, правда, уцелел и наверняка весточку Кощею отослал. Вот. Дальше неведомо, спи.

Глаза закрылись сами собой, и Влад мгновенно во сне очутился. Оказался тот странным – слишком реальным.

Вокруг высились деревья, впереди раскинулся широкий луг с ручьем да озерцом круглым, словно тарелочка. Влад ощущал гарь от костра, холодный ветер трепал его крылья. В образе ворона, уже привычном и любимом, сидел он на ветке дерева, а внизу происходило паскудство.

Настасья сначала отбивалась, показывая, будто не желает полюбовника. Вырвавшись, кругами бегала, подол задирая намного выше, чем требовалось, хохотала звонко, когда Годиныч никак поймать не мог. На траве оскальзываясь, потом кошкой выгибалась да выла в голос, ноги раздвигая, прося не останавливаться, и называла Годиныча по имени. Тот рычал по-звериному, запускал пальцы в косу расплетенную, покрывал поцелуями кожу белую.

Любой птице или зверю безразлично совокупление человеческое, ворон и относился к этому ровно, зато Влад места себе не находил. И смотреть тошно, а взгляд отведешь – на душе делается еще муторнее. И взлететь неймется – если не убить обоих, то когтями исцарапать – да не выходит, будто смола лапы залила и к коре приклеила намертво.

«Что же выходит?.. – подумал Влад. – Я переживаю из-за Кощея? Его обманули, а у меня весь мир встал с ног на голову? Но это же неправильно, ведь я…»

Додумать он не успел. Дрогнула земля, и словно из ниоткуда возник на лугу вороной конь. Кощей оглядел происходящее, лицом грознее тучи и темнее ночи сделался, спрыгнул с седла, меч выхватил и к полюбовникам направился. Годиныч его не видел, зато Настасья глаза распахнула, рот раскрыла да заорала, будто кипятком ошпаренная. Тогда и Годиныч очухался, с нее скатился, первым делом потянулся к оружию.

– Уд прикрой, я подожду, – бросил ему Кощей. Рукой взмахнул и опустился на хрустальный трон, возникший подле него прямо из воздуха.

Годиныч от вида такого рассвирепел вконец, порты наскоро поправил и кинулся на Кощея, а тот сидел спокойно и молча наблюдал, пристроив меч на коленях.

– Дерись же! – Влад сам не понял, как вырвались из горла слова. Ядом разлилась боль в груди, сердце забилось раненым зверем, крылья сами собой расправились. Но когда он уже почти с ветки сорвался, чтобы если не заклевать Годиныча, то хотя бы прикрыть Кощея собственным телом, тот вскинул меч.

Клинки столкнулись и зазвенели. Годиныч держал оружие обеими руками и стоял, нависая над Кощеем. У того меч был немногим короче, однако управлялся с ним Кощей одной левой, по-прежнему сидел и улыбался одной стороной рта.

– Ворог проклятый, колдун бессердечный! – пропыхтел Годиныч, отступая и примериваясь, чтобы нанести удар сподручнее.

– Врешь. Сердце у меня, как у всех, в груди бьется, – ответил Кощей, – и от предательства больно ему нисколько не меньше, нежели любому другому.

– Значит, я вырву его, наземь кину и растопчу!

– Как кровожадно… – протянул Кощей и покачал головой. – Что ж я сделал тебе такого, добрый молодец, раз ты вначале невесту мою умыкнул, а потом и меня извести захотел?

– Не бывать тебе, проклятому, в Киеве!

Кощей перестал улыбаться, поднялся с трона, тотчас же растворившегося в воздухе, словно его и не было, играючи отбил очередной удар Годиныча и спросил:

– А не князь ли послал тебя бесчинствовать? Я же знаю, давно не дают ему покоя мои корабли.

Ничего не сказал Годиныч, только челюсти стиснул и снова кинулся на Кощея. Тот уклонился с легкостью, пропустил богатыря мимо, подножку поставил да ускорения придал, шлепнув клинком плашмя чуть пониже спины.

– Так как? Может, расскажешь все же? – спросил он насмешливо. – Я никуда не спешу, а тебе теперича спешить и некуда.

Годиныч встал и бросился в бой. Ругаться и то перестал, пыхтел только. Кощей тоже молчал: вряд ли дыхание берег – скорее, смысла в беседе не видел. Стремился измотать поединщика, потом и выспрашивать продолжит. Хватило того ненадолго, вскоре отступил, тяжело дыша и потом обливаясь. Кощей отдыху не дал, пошел вперед, последних сил лишая, а когда соперник, поскользнувшись на траве, на колено припал, размахнулся, ударил своим по мечу Годиныча и перерубил клинок пополам.

– Ах ты волчья сыть!.. – захрипел тот.

Ничего не ответил Кощей на оскорбление, лишь рукой повел. Сразу отросли у дерева, на котором Влад сидел, ветви длинные да гибкие, совершенно для дуба не свойственные. Вмиг дотянулись они до Годиныча и оплели, к стволу прижав.

– Почто не убиваешь?! – закричал тот. – Уж я бы тебя не помиловал!

– А зачем? – спросил Кощей и покачал головой, будто дивясь его глупости. – Обиду ты нанес мне большую, спорить не стану, но и показал, с кем я едва не породнился. За науку убивать я не привык. К тому же мертвый ты мне о князе не расскажешь, а я все знать хочу. Да и девице теперь идти вроде как не за кого.

Как только сказал, Настасья выпью завопила, бросилась к Кощею и повалилась ему в ноги. По пути чем-то на ладонь брызнула, нюхнула – Влад то отчетливо видел, пузырек запечатанный болтался у нее на шее, – и полились из глаз горючие слезы.

«Луковый сок, наверное», – решил Влад, а Настасья тем временем запричитала.

Сложно девичьи крики слушать да на слезы смотреть. Даже у князя сердце ныло, если Забава капризничала. Владу сделалось противно, а душу сковала тоска. Кощей же стоял спокойно, кривил уголок губ, ломил левую бровь, если и удавалось понять, что ему неприятно, то только по сильной бледности.

Настасья слезами обливалась, в любви клялась, уверяла, будто не по собственной воле, а силой взяли ее невинность девичью.

Тут уж Влад не сдержался и выкрикнул:

– Врешь! Я высоко сидел, все видел! Могу перед ясным солнцем и синим небом поклясться: не было над тобой никакого насилия!

Настасья вздрогнула, взвыла, вцепилась в колени Кощея еще сильнее прежнего.

– Будто я нуждаюсь в наблюдателях, – поморщился тот и потер висок. – Ты, птенец, сидишь на ветке и сиди себе. Радуйся, что высоко и тянуться мне за тобой лень.

Влад аж каркнул от этих слов.

– А ведь злокозненная черная птица правду сказывает, – все так же спокойно произнес Кощей, обращаясь к Настасье. – Кем бы ты была у Годиныча в тереме? Бабой далеко не боярских кровей. А я сделал бы тебя царицей.

Настасья принялась волосы на голове рвать – одной рукой, второй еще сильнее в ногу названного суженого вцепившись. Кощей с тяжелым вздохом выслушал и про «сокол мой ясный» и про «свет в оконце»; пальцы, в штанину вцепившиеся, оторвал и проронил:

– Оставь в покое волосы, мне жена с тонкой косицей без надобности.

Влад снова каркнул. В сердце словно каленая стрела вошла. Эдакую змею подколодную в царицы? Не бывать такому! Неважно сделалось, что Кощей ему никто по крови, а чародеев по земле много ходит, какой-нибудь в наставники да отыщется. Все неважно перед настолько вопиющей несправедливостью.

– Да как ты можешь?! – закричал он изо всех вороньих сил. – Видишь же, с кем век прожить собираешься! Зачем?!

Ничего не ответил Кощей: спиной к дереву повернулся, рукой повел, и выткался прямо из воздуха шатер, украшенный красным сургучом, черным бархатом да златом с серебром.

– Идем, – усмехнулся он, подхватил Настасью на руки и понес к шатру.

Владу подумалось: в тот же миг, как упадет за ними полог, он и сам грохнется с ветки на землю. Сердце в груди совсем раскалилось, того и гляди воспламенится и обратит ворона в феникса, однако никогда не возродиться ему из пепла.

– Не бывать тому! – выкрикнул Влад. – Не будешь ты с ней счастлив, Кощей! Погибнешь!

На краткий миг показалось ему, будто докричался, объяснил. Кощей на землю Настасью поставил, обернулся. Глаза нечеловеческими у него сделались, запылали синим огнем, а затем прямо средь ясного дня засверкало, раздался раскат грома, сорвалась ветвистая молния и ударила по дубу, да только не по нему самому, а угодила в ворона. Вроде бы и случилось все за одно мгновение, но то, как несется на него небесное пламя, Влад разглядел во всех подробностях, даже подумать успел: «Ну и пусть. Чему быть, того не миновать».

Огонь опалил бы его, пеплом разметал, не оставил бы ни косточки, однако Влад не ощутил ни боли, ни жара, только испугаться и успел. Белая вспышка ослепила на мгновение, а потом прямо перед глазами возникла преграда из синих и серебряных искр, отразила молнию. Отскочила она, ударила в грудь Кощея, пошатнулся тот и как подкошенный повалился на землю.

«А Настасья цела. Лучше бы ее!» – мелькнуло в голове у Влада. Он застыл на ветке, не в силах даже дышать, лишь смотрел на распростертое тело и слушал.

– Действительно змея подколодная, – прошептал Годиныч. – Что ж, отвязывай меня, – сказал он уже громче, – все равно делать тебе больше нечего.

Настасья вздохнула, поглядела на шатер, подняла валявшийся недалече обломок меча Годиныча – к мечу Кощея, видать, прикасаться побоялась – и подошла к дубу. Только она примерилась к веткам – те вздрогнули и сами расступились, выпустив пленника.

– Знаешь, – сказал Годиныч, отойдя от дерева и потирая руки, – был я в граде стольном Константинополе, дивился на храмы высокие с золочеными куполами. Привечали меня люди святые, рассказывали о вере в единого бога: предал его на мучения и смерть один из учеников, а меня еще хуже – жена! – С этими словами выхватил он из рук Настасьи обломок меча и остаток клинка вогнал ей в живот. Вскрикнула Настасья и кулем на землю рухнула.

В тот же миг спало оцепенение с Влада.

Годиныч глянул на шатер, хмыкнул и направился к Кощею. Тут уж Влад не выдержал, сорвался с ветки, сделал круг и бросился Годинычу в лицо. Тот вовремя отпрыгнул и рукой закрылся.

– Не смей! – закричал Влад.

Годиныч кинулся было к Кощееву мечу, но передумал.

– Жаждешь падалью полакомиться, птица черная? – рассмеялся он. – А и лакомись на здоровье, мешать не стану, – и направился к своему коню.

Тот не убежал, топтался между озером и лесом, затравленно кося глазом на вороного жеребца Кощея.

– Ах, хорош! – Годиныч цокнул языком, вороного разглядывая, и было сделал шаг в его сторону, но передумал. – Хозяин твой мертв, собственным нечистым колдовством сраженный. Значит, мне теперь о тебе заботиться. Не обижу тебя, богатырский конь, коли станешь служить мне верой-правдою.

Вороной выгнул шею, всхрапнул, оглядел Годиныча с ног до головы и оскалился. Зубы у него оказались вовсе не лошадиные, а волчьи, глаза же вспыхнули, словно угли.

– С другой стороны, – произнес Годиныч, – от коня врага не жди блага. Оставлю тебя здесь на расправу волкам, – повернулся и быстро-быстро побежал, только каблуки засверкали, к своему коню.

Влад мог бы догнать его, клюнуть в темечко, но не захотел. Себя в смерти Кощея он винил всяко больше, нежели этого богатыря с насквозь прогнившей душой.

– Прости меня, – обратился он к Кощею, – если б мог, всю кровь отдал бы до единой капли, только бы ты ожил.

Вначале Влад решил, будто ему почудилось: грудь шелохнулась. Подпрыгал ближе, прижал голову к коже напротив сердца и ощутил неровный, словно неуверенный, стук.

– Почто мне кровь твоя, птица злокозненная? – прошептал Кощей, пока не открывая глаз. – Воды принеси напиться.

– Я мигом! – воскликнул Влад, не веря собственному счастью, и бросился к ручью. Впервые пожалел, что человеческое тело в тереме почивает. Сейчас перекинуться бы! В ладони воды много больше войдет, нежели в птичий клюв, однако делать нечего.

Носился Влад до самого заката от распростертого на земле Кощея до ручья и обратно. Усталость ощутил, лишь когда тот приподнялся на локте.

– Довольно, – произнес Кощей, и у Влада тотчас кончились все силы, словно не воду носил, а питал того собственной душой. Лапы подогнулись, но он вовремя взмахнул крыльями, удерживая равновесие.

– Устал? – поинтересовался Кощей равнодушно.

– Нет, – хрипло прокаркал Влад. Казалось, немощь, сковавшая недавно человеческое тело, переселилась и в птичье.

– Тогда перебирайся на плечо и пойдем. Охота мне посмотреть, какие гадости ты устроил, – велел Кощей, и Влад не решился перечить.

Крылья не подвели, но голова закружилась. Когтями в плечо слишком сильно вцепился, боясь упасть, и, похоже, пропорол вместе с одеждой и кожу. Кощей лишь фыркнул на это.