Читать книгу Морок - Татьяна Доброхотова, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Фильм закончился, на экране замелькали титры, почему-то на английском языке. Стас выключил телевизор.

— Круто, да? Как думаешь, что все-таки Артур сделал?

— Какой Артур?

— Да Джокер же! Ты что, спала?

— Нет, я смотрела. Но ты же другой фильм поставил, совсем с другим названием.

— Каким?

— Про Сонечку.

— Ты что, про какую Сонечку? Мы с тобой Джокера смотрели.

— Да нет же, я же видела, — у Эльки на глазах заблестели слезы, ей стало страшно. Опять что-то не то. Словно она попала в какую-то сказку или книгу, которые еще не читала. Или как в детстве, когда боишься темноты, вдруг из нее сейчас кто-то выпрыгнет? Но тогда можно было побежать к родителям. Куда бежать ей сейчас?

— Я не понимаю, что ты видела? — Стас попытался обнять ее, но Элька метнулась в сторону, как напуганный зверек.

— Я видела фильм про Сонечку. Все происходило в Москве, и там был тот дом, где мы вчера с мамой…

— Не понимаю, о чем ты, правда! Смотри, — Стас включил фильм с начала. На экране был «Джокер». Элька вздрогнула и зажмурилась. — Ты просто проспала все это время и видела сон. А я так увлекся и не заметил, что ты задремала. Пойдем, я тебя ужином кормить буду, вкусным, я старался.

Вообще-то Элька уже решила ехать домой. Ей сейчас ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни даже разговаривать со Стасом. Хотелось забиться в свою нору и там, в одиночестве, обдумать, что с ней такое произошло сейчас, а самое главное — что делать дальше. Но Стас был таким милым, таким галантным, смотрел на нее с таким обожанием, что она не устояла.

За действительно вкусным ужином она слегка расслабилась и даже стала получать удовольствие от беседы. А Станислав рассказывал о себе.

— Мама меня поздно родила. Есть еще два старших брата. У нас в семье, знаешь, много интересного было. Мою бабушку во время войны в Германию угнали. Она там работала у какого-то немца в доме. Он вдовец был. На войне ранение получил, домой вернулся. И там у них такая любовь случилась, как только в кино показывают, — при слове «кино» Элька вздрогнула. — Мама моя родилась в июне сорок пятого года, представляешь? В Германии. Уже после нашей победы.

— Бабушка там осталась жить?

— Нет, в том-то и дело. Дед очень этого хотел и ее уговаривал, да и она тоже только об этом и мечтала, любила его сильно. Но у нее родители здесь остались, сестры. Она решила съездить проведать их, с середины войны ничего про них не слышала, даже живы ли. Не знала, что ее ожидает тут.

— А что было?

— Да, может, и лучше, чем в других таких случаях. В лагерь не попала. Сначала в Тобольск сослали жить, позже сюда вернуться смогла, домой. Но больше ее туда, в Германию, конечно, не выпустили. Здесь осталась, дочь растила. Как у всех.

— А как же любовь? Замуж потом вышла?

— Нет, никогда. Так и осталась верна своему Гансу.

— Гансу? — Элька почувствовала, как к щекам прилила кровь.

— Да это я так, образно. Я не знаю, как деда звали по-настоящему. Даже мама не знает. Бабушка скрывала и вообще старалась эту историю посторонним не рассказывать, времена такие были, ты понимаешь….

— Ты немецкий язык знаешь?

— Знаю. И мама, и братья. Учились. Вроде, дань памяти вот предку.

— Да, времена тяжелые были. А ты больше ничего про деда не знаешь, как его жизнь дальше сложилась?

— Говорили, бабушка сначала имела какие-то контакты с ним, в первые годы. Они переписывались и надеялись на встречу, ждали. А потом он, вроде, женился и дальше уже я не знаю.

— Вот, а ты говоришь, любовь. Какая же это любовь, если он потом женился, да и до этого был, вдовец же?

— А ты считаешь, любовь одна должна быть, раз — и навсегда? Так только в сказках, не?

Элька вспомнила Лукаса. Тогда ей казалось, что да, навсегда. А если бы он был жив, может, так и было бы все? Навсегда. Сейчас ей уже так не кажется. Она запуталась.

— Я не знаю, возможно, я вообще очень мало знаю того, в чем могу быть уверена. — Стас удивленно глянул на нее, но промолчал.

Утром Стас перед тем, как отправиться на работу, завез Эльку домой. Но ей не захотелось сразу в пустую квартиру. Солнышко светит, раннее утро, давненько она в такое время не оказывалась на улице. Она устроилась на лавке недалеко от собственного подъезда. Можно все не торопясь обдумать.

И так. Что же все-таки это было. Она действительно заснула и увидела сон про Сонечку? Смешно, сон-Сонечка, слова почти одинаковые. Сонечка жила как раз в том доме, возле которого они сидели с мамой на лавке. Там на улице ей стало плохо, потому что она увидела, как наяву, тот момент, когда Левинсоны только подъезжали к дому, где собирались жить. Непонятно. Или тут вот наоборот. Сон ей приснился после того, когда что-то показалось там, возле дома. И еще тот мамин рассказ про вазы, секретики. Но вот она сама поклялась бы кому угодно, что вовсе не спала. Она отлично помнит громадный экран телевизора перед собой. Она пила чай, на блюдце остались фантики от конфет и огрызок яблока, отчетливо помнит. Но как такое может быть? Стас смотрел, получается, один фильм, а она в нескольких сантиметрах от него другой? Опять чертовщина какая-то. Морок. Если бы ей кто-то попытался такое рассказать — она бы ни за что не поверила. Пора к врачу? Какому? С кем можно посоветоваться? Да такое и не расскажешь никому, засмеют или в психушку отправят. Только не маме! Она точно с ума сойдет.

Кто-то хлопнул ее по плечу. Элька чуть не подпрыгнула от страха, даже сигарету выронила. Перед ней стоял мужчина средних лет с грязной бородой, в разодранном сбоку плаще. Бомж.

— Хозяйка, подай на хлебушек.

Элька вытащила полтинник. Бомж сграбастал деньги и нагнулся за оброненной ей сигаретой. А она поспешила в квартиру. Еще таких встреч ей не хватало. Дома она шлепнулась в кресло и включила телевизор. Фильм про Сонечку пошел ровно с того кадра, на котором остановился вчера у Стаса.

Стараясь хоть немного отвлечься от тягостных для души раздумий, теперь Сонечка старалась как можно больше времени проводить вне дома. Сама подолгу гуляла с детьми, водила их в располагавшийся совсем недалеко зоопарк, где они с удовольствием рассматривали запертых в клетках диковинных животных. Потом дети катались на маленьких пони под строгим присмотром добродушного деда с кнутом, засунутым за голенище сапога, а Сонечка поджидала их на лавке возле входа. Вокруг нее галдели чужие дети, скользили под руку с кавалерами барышни и дородные матроны, которых мужья привели полюбоваться зверюшками и просто погулять. Все были счастливые и довольные, какой была недавно и сама Сонечка. Но сейчас места в этой смеющейся толпе для нее не было. Ей казалось, что она выброшена на обочину, где и будет оставаться всегда, покинутая и непонятая всеми.

Когда дети занимались уроками или отдыхали, Сонечка, если погода позволяла, выходила одна и долго слонялась по улицам, бесцельно глазея на витрины и людей вокруг. В плохую погоду — одиноко сидела в спальне, наблюдая сквозь дождь за окном, как качаются деревья в находящемся через улицу от них маленьком парке, в котором терялся затейливо отделанный каменный особнячок. Хозяева особняка в Москве почти не жили, наезжая только временами, и Сонечка с ними знакома не была.

Где-то через неделю, ночью, когда в доме все уже спали, вдруг позвонили с центрального парадного. Заспанная горничная открыла. Прислали за Львом Аркадьевичем. У Лизоньки началось.

Домой доктор вернулся через день с серым от усталости лицом. На вопросы Сонечки только отмахнулся:

— Плохо все. Родила с грехом пополам девочку. Сама — не жилица, думаю, совсем ослабла, не восстановится.

Лизонька прожила еще только неделю. Хоронили ее на Ваганьковском. Николай Михайлович стоял бледный и потухший. Холодный ветер теребил его длинные вьющиеся волосы. Еще в церкви, когда Лизу отпевали, Сонечка заметила, как дрожат у ее мужа руки, а серые глаза смотрят куда-то внутрь себя, где видит он не то, что вершится вокруг, а, наверное, другое, всем вокруг невидное и недоступное.

— Как бы с собой чего не сделал, совсем плохой. И чего убивается, не пойму, возьмет себе другую, вон сколько барышень подросло, — тихо прошептал рядом Лев Аркадьевич, и такое отвращение почувствовала к нему Сонечка, что чуть не вырвала руку, не забилась в истерическом припадке, с трудом только обуздав себя.

Недели через три после похорон Лев Аркадьевич, немного простудившийся в последние дни, приказал Сонечке навестить Николая Михайловича, извинившись за его болезнь, одной:

— Положено, дорогая, мы же общались. Принесешь еще раз соболезнования, посочувствуешь и от меня передашь.

Сонечка противиться мужу не могла и покорно поехала на Молчановку, где в деревянном добротном доме жил Николай Михайлович.

Хозяина она нашла постаревшим и измученным. Все в доме выглядело каким-то тусклым, заброшенным без заботливой руки хозяйки. Николай Михайлович слонялся по комнатам как неприкаянный, оживившись только раз, когда няня принесла крохотную прелестную девочку, чтобы показать гостье.

— Я ее тоже Лизонькой назвал, как маму.

— Как же вы теперь будете, — не сдержалась Сонечка, — не надо так убиваться, у вас дочь, о ней надобно думать.

— А я и думаю, и днем думаю, и ночами, — вздохнул хозяин, — все вокруг одно только твердят: женись, девочке мать нужна. Но нет, какая мать, матери у нее уже никогда не будет, не вернуть Лизоньку, никогда. А я уж сам как-нибудь справлюсь.

— Не мучайте себя, не надо, все как-нибудь наладится со временем, вы ж молодой еще совсем, перемелется.

— Ох, Софья Сергеевна, вы — ангел, жалеете меня, Лизоньку. Какое счастье, что у вас самой все хорошо, дай Бог вам на всю жизнь всего самого лучшего, такие женщины как вы — заслуживают.

И тут Сонечка, нервы которой всё последнее время были расстроены, не сдержалась. Слезы мгновенно подступили к глазам и хлынули потоком, который решительно невозможно было остановить.

— Что вы, Сонечка, что с вами? Возможно ли, я вас обидел? О чем вы? — растерялся Николай Михайлович. В естественном порыве сочувствия он прижал Сонечку к себе, поглаживая по спине, как маленькую девочку. Повинуясь импульсу, Сонечка, захлебываясь слезами, неожиданно даже для себя самой, поведала этому почти незнакомому человеку о том ужасном, что случилось с ней за последние месяцы. Как живет она сейчас, опустив глаза вниз, потому что боится увидеть на лицах знакомых осуждение или насмешку. Николай Михайлович бережно усадил ее в кресло:

— Я не ведал, до меня не доходило. Каков подлец! Не знаю даже, что вам и посоветовать. Вы уж терпите. А когда совсем невмоготу будет — приходите вот ко мне, мы с вами чаю попьем.

— Спасибо вам, Николай Михайлович, за сочувствие, вырвалось у меня невзначай, не сдержалась, рассказать-то некому, маменька — далеко, да и не поняла бы. Вы уж извините, что в вашем горе я вас еще и собой обременила.

— В этом как раз ничего удивительного нет, горе людей сильнее ещё объединяет, чем счастье, это ж всегда так бывало, я вам точно говорю. А вы действительно, как совсем загрустите — не стесняйтесь, приходите, раз уж так оно получилось, что я наперсником, конфидентом у вас стал.

Так и случилось, что Софья Сергеевна и Николай Михайлович стали изредка встречаться. Относясь к одному кругу московского общества, они просто обязаны были появляться в одних и тех же общественных местах и на вечерах, чтобы сохранить статус людей светских, а значит, уважаемых. С грустью смотрела Сонечка, как вились на приемах вокруг Николая Михайловича мамашки московских барышень, стараясь вызвать у него интерес к прелестям своих дочек. Но Николай Михайлович пока держался, по крайней мере, о помолвке его слышно не было. На тех же приемах, иногда улучив минутку, молодые люди, бывало, уговаривались о встречах, но случались они не часто, раз в неделю-две. Софья Сергеевна и Николай Михайлович просто пили чай и болтали обо всём на свете, находя друг в друге все больше схожести и интереса. Крепли между ними от встречи к встрече невидимые узы, которые пока еще можно было считать дружескими.

Лев Аркадьевич же после упомянутой истории, не получив от Сонечки отпора и склонив ее к послушанию, совсем потерял чувство меры и такта. Бродила по всей квартире, хищно улыбаясь крупным ярким ртом наглая Дарья. Частенько Сонечка слышала, как в замке приемной поворачивался ключ, раньше Лев Аркадьевич себе запираться не позволял. Шествовали через всю квартиру, бывало, в сопровождении усмехающейся Дарьи, совсем уж непотребного вида женщины и оставались потом подолгу, по нескольку часов, в запертом изнутри кабинете.

Жизнь у Сонечки стала совсем мрачной и тягостной. Только проводя время с детьми, она еще становилась иногда самой собой, весёлой молодой женщиной, любящей и мечтающей о любви. Как-то в весенний непогожий день Сонечка сидела у себя в спальне с Машей, которая уже несколько дней покашливала, а потому капризничала. Стремясь отвлечь и развеселить загрустившую девочку, Соня придумала:

— Знаешь, когда я была маленькой, я часто делала секретики. Правда, на улице, в земле, но если ты хочешь, мы можем сделать секретик прямо здесь, в комнате. Я покажу тебе.

— Конечно хочу, мамочка, покажи скорее, мы с няней на улице тоже делали, но в комнате ведь невозможно!

— Посмотри, Мусечка, — Сонечка подвела дочку к самому углу комнаты недалеко от окна. Там, на последней паркетине, прилегающей почти к самому плинтусу, был дефект. Именно из-за него, видимо, мастер, паркет укладывающий, поместил эту досточку в самый незаметный угол. Посредине ее, наверно от сучка, было совершенно круглое отверстие, диаметром сантиметра три.

— Ой, мамочка, давай делать секретик, только я не знаю, как!

Сонечка достала из туалетного столика маленький шелковый лоскуток цвета фуксии, вырезала из него кружочек и уложила в ямку паркета. Потом они вместе с Машей вырезали из блестяще бумажки от конфеты цветочек и поместили поверх шелка. Теперь предстояло самое трудное. У Сонечки уже было припасено круглое стеклышко, приблизительно по размеру отверстия, поиграть с дочкой в секретик она собиралась давно. Но стеклышко не совсем точно совпало с ямкой. Возились они долго. Маше даже пришлось сбегать на кухню за деревянной скалкой, с помощью которой, наконец, они аккуратно, но очень плотно, вогнали стекло в ямку. У них получилось крошечное окошко в паркете, в котором на ярко-розовом лоскутке сиял серебряный цветочек.

— Здорово как, маменька, — бросилась на шею Сонечке Маша, — а давай мы никому-никому не будем говорить, это только наша с тобой тайна будет.

— А мы никому и не расскажем, на то это и секрет, — закружила дочку Сонечка.

В июне тысяча девятьсот шестнадцатого Лев Аркадьевич решил отправить Сонечку с детьми на все лето в подмосковное поместье, чтобы подышали свежим воздухом и поздоровели. В другие годы они тоже иногда семьей ездили туда, но жили постоянно там летом только дети. Сонечка и Лев Аркадьевич, оставались дома в Москве, выбираясь иногда на несколько дней. Надолго оставить свою капризную клиентуру доктор никак не мог.

Сонечка отнеслась к такому решению супруга спокойно. Сначала она даже обрадовалась, что три-четыре месяца сможет пробыть без ненавистного мужа, который уж непременно устроит во время ее отсутствия в городской квартире невесть что. Огорчало только, что столь долгое время она не сможет свидеться с Николаем Михайловичем, встречи с которым заняли в ее жизни уже существенное место. Но, впрочем, как и всегда, все было решено за нее и без нее, оставалось только покориться.

На природе, рядом с прозрачной речкой, где они с Машенькой купались вечером в нагревшейся за день воде, проводя большую часть своего времени в обществе детей, читая им красивые сказки, Софья Сергеевна и сама приободрилась. Постыдные отношения с мужем как-то отодвинулись в ее сознании, отступили, перестали казаться столь ужасающими. Ее душа освободилась от позора, против которого бессмысленно бороться, но и от любви тоже. Глупо продолжать любить того, кому это не нужно и неинтересно. Отпустив от себя любовь к Лёвушке, вернее, вытряхнув из себя, как нечто надоевшее и вредное, Софья Сергеевна почувствовала некоторое облегчение, но почти сразу же ощутила себя пустой и никчемной, невостребованной и никому ненужной. Без любви оказалось проще, но скучнее. Молодой женщине казалось, что жизнь уже прожита, и единственное, что ждет ее впереди — все так же смиряться и терпеть, ни на что более уже не рассчитывая.

В начале июля в поместье явился Лев Аркадьевич и, какое счастье, не один, а с Николаем Михайловичем, которого сопровождала няня с его девочкой. Увидев похорошевшую на воздухе Сонечку, Лев Аркадьевич, отпустив комплимент ее цветущей внешности, сжал в объятиях и, указывая на прибывших, оповестил:

— Вот, Сонечка, гости к тебе, побудут тут с месяц на воздухе, девочке полезно будет, да и веселее.

Сонечка счастливо вздрогнула в объятиях мужа, что тот отнес на свой счет и впился в ее губы показушно-страстным поцелуем.

Когда Лев Аркадьевич уехал, жизнь в поместье для Сонечки полностью переменилась, наполнившись потаенным, опасным, будто ворованным, смыслом. Дни теперь проходили опять счастливые, принося радость, давно уже потерянную в московском существовании.

Они бродили с Николаем Михайловичем по саду, собирали в обществе детей цветы в лесу, подолгу пили чай в беседке после обеда, когда все вокруг замирало и засыпало, разнежившись от жары. Молодые люди говорили обо всем на свете, спеша поведать о себе столько, сколько просто знакомые узнают друг от друга за несколько лет. Очень скоро они обнаружили у себя общность взглядов решительно на все: на природу, общество, чтение, вопросы воспитания. С каждым днем Сонечке все больше казалось, что рядом с ней человек, который предназначен самой судьбой, и что только по какому-то случайному недоразумению они не нашли друг друга раньше, совершив в своих жизнях фатальную ошибку. С Николаем Михайловичем она, конечно, своими мыслями по этому поводу не делилась, уважая его горе, но по-женски заметила, что рядом с ней он как-то помолодел и стал меньше грустить. Иногда даже на его губах появлялась улыбка, пусть и не такая смешливая, как раньше, а мимолетная и грустная, но и это тоже уже было большим достижением. Дни летели стремительно, Сонечка даже забыла, что когда-нибудь придется возвращаться в Москву. Ей казалось, что она и будет жить всю жизнь среди знойного лета, рядом с людьми, которых она так любит. Да-да, любит. Это Софья Сергеевна поняла как-то сразу в один день, но отчетливо и бесповоротно.

Однажды, когда они с Николаем Михайловичем гуляли в дальнем углу сада, а Сонечка еще попутно срезала ножницами самые красивые розы для украшения гостиной, небо вдруг вмиг затянуло тучами. Хлынул ливень, как бывает только летом, словно кто-то вверху опрокинул огромную емкость с водой, которая неожиданно пролилась на ничего не подозревавших еще минуту назад прохожих.

Убежище молодые люди нашли в ажурной беседке. От дождя она спасала только условно, крупные капли залетали и сквозь боковые витые решетки. Сонечкино светлое шелковое платье уже через несколько минут стало влажным, как и темные волосы, сложенные в затейливую прическу. Но саму Сонечку все это занимало мало. Стена из дождя отделяла от всего мира, а рядом с ней находился тот, кого ее душа уже давно почитала лучшим и любимым. В беседке одуряюще пахло розами. Сонечка протянула руки и сразу же ощутила себя в уюте чужих объятий, таких родных, как будто она привыкла к ним еще сто лет назад. Совсем рядом были опушенные темными ресницами серые глаза, которые смотрели временами так дерзко. Мягкие губы коснулись ее губ, опьяняя и даря наслаждение, которое ей, верно, не удалось испытать за всю жизнь. Поцелуй длился долго, пока хватило дыхания. Оторвавшись, наконец, от губ любимого, женщина еле пришла в себя:

— Коленька, я буду любить вас вечно, знайте.

— И я люблю тебя, Сонечка, но мы не должны.

— Да, не должны, но по-другому теперь невозможно.

И они опять слились в страстном и нежном одновременном поцелуе.

— Что же нам теперь делать, Коленька?

— Не знаю, милая, Лев Аркадьевич никогда не отпустит тебя по-доброму. Давай подождем немного, я верю, что-то случится, и мы еще обязательно будем вместе, так не может быть, чтобы Бог забыл о нас, коли послал такую любовь.

Через пару дней Николай Михайлович уехал. Его ждали в Москве служба и дела. Софья Сергеевна прожила в поместье еще месяц, пока не зарядили нудные осенние дожди. Каждый день думала она о несравненном своём Коленьке, подробно вспоминая каждую минуту, проведенную рядом с ним.

В сентябре они всей семьей вернулись в Москву. Дома ничего не переменилось. Все так же шастали в кабинет Льва Борисовича подозрительные дамочки, и задирала нос при встрече противная Даша. Только Сонечку это все трогало уже меньше, поскольку все ее помыслы были о совсем другом человеке.

В Москве, меж тем, стало совсем неспокойно. Во всех гостиных только и говорили, что о войне, о военных школах, куда стремилось почти все мужское население Москвы. На улицах иногда постреливали, вечером участились случаи ограбления и смертоубийства. Лев Аркадьевич строго-настрого запретил Сонечке выходить по вечерам одной, а няньке приказал гулять с детьми только утром, и обязательно в саду за домом. Но Сонечка ничего этого не слышала, не видела, не замечала. В октябре она только дважды встретила Николая Михайловича, в театре и на вечеринке, но случая поговорить не выпало, как они оба ни старались.

Москва бурлила: жаловались на совсем отбившуюся от рук прислугу московские дамы, обсуждали какие-то непонятно-важные дела мужчины в курительных комнатах за коньяком, но Сонечка жила, вся погрузившись в себя и свои переживания. Пару раз ей все-таки удалось увидеться с Коленькой, но совсем ненадолго: один раз за кофе в кондитерской, другой раз у него, но вовсе коротко. Глаза у Коленьки ввалились и сияли каким-то тревожным огнем. Их встреча была полна трагизма.