Читать книгу Незваный гость - Татьяна Коростышевская - Страница 2

У Эльдара Давидовича на вечер были планы для него обычные – свидание с дамой, но он его отложил, дождался на перроне, пока поезд на Крыжовень тронется, одновременно любуясь тем, как страдает Крестовский. Семену вовсе не хотелось сейчас разделять скорбь подруги детства, он поминутно оглядывался на задернутое шторкой окно гелиного вагона. Молодец Попович, кремень-девка, не стала сантиментов разводить, четко границы обозначила. Вот здесь, шеф – наши личные отношения, а тут – служебная надобность. Головина все рыдала, вагонные проводники загрохотали дверьми и ступенями, последние припозднившиеся пассажиры едва успевали вскочить на подножки. Семен Аристархович проводил поезд долгим взглядом, Мамаев же, решив что миссия его окончена, поспешил уйти.

– Эльдар Давидович, – позвал Крестовский, – обождите меня, вместе в приказ вернемся.

Сыскарь ругнулся про себя, но покорно остановился. Семен поклонился Головиной, вручил букет противных будто восковых цветов:

– Явлюсь к вам с визитом, Ева Георгиевна, при ближайшей возможности, чтоб сызнова принести соболезнования вашей утрате.

– Ах, Сеня, – вздохнула вдовица, – ты как лучик солнца в беспросветной тьме, что окружает меня нынче.

Брют предложил ей руку колечком и графиня удалилась, сопровождаемая, кроме свиты канцлера, четверкой своих горничных.

– Присутственное время кончилось, – предупредил Эльдар начальство. – Поэтому давай ты меня на ходу обругаешь, чтоб я на встречу с дамой не опоздал вовсе уж неприлично.

– Обойдешься, – хмыкнул Семен, – и страдать будешь вместе со всеми. Дама у него, фу ты ну ты. Я нынче соломенный вдовец, ты, верный друг, мою беспросветную тьму будешь развеивать как солнечный зайчик.

– Как лучик, – тоненько пропищал Эльдар и добавил совсем уж глумливо. – Сеня-а!

Крестовский рассмеялся и хлопнул его по плечу:

– Ваньку сейчас, другого нашего соломенного вдовца, из приказа заберем, он в последнее время чуть не до ночи в кабинете засиживается, да отправимся кутить.

Мамаев подумал, что дам в Мокошь-граде еще много.

Зорин сидел за своим столом и встретил друзей рассеянным взглядом.

– Колдовал? – Семен сдернул с вешалки иванову шинель. – И, судя по всему, преизрядно. Собирайся.

Иван Иванович противиться не стал, движения его были преувеличенно осторожны:

– Да Гелюшке давно амулет один обещал исполнить, он как раз ей в Крыжовене пригодится.

– Амулет? – Крестовский покачал сокрушенно головой. – Сначала в побрякушку силы лил, а после по ветру Попович отправил? Ванька, ты в обморок сейчас брякнешься.

– На воздухе полегчает.

На воздух Ивана Ивановича выводили под руки, он запрокинул к небу бледное лицо и поймал губами снежинку:

– В баньку бы сейчас, да чтоб веником березовым отхлестали.

Крестовский друга поддержал:

– Либо можжевеловым.

– Могу предложить розги, – хмыкнул Мамаев, – немедленно и даже мокрые.

Его обозвали басурманином, поспорили, где именно пар жарче да банщики рукастее, пришли к выводу, что мокошьградские бани – одно расстройство, посему души не успокоят, и решительно отправились в ближайшую ресторацию.

Эльдар по дороге отлучился ненадолго, чтоб дама попусту его не ждала, и, когда присоединился к друзьям за накрытым столом в «Жарю-парю», те уже изрядно захмелели.

– …даже не попрощался, – говорил Ивану Крестовский, – болонку Брюта отыгрывал.

– О Геле разговор? – присел Мамаев, кивая разносчику, чтоб принес ему квасу. – Она, кажется, затруднения твои поняла.

– Лучше б не понимала, – криво улыбнулся Семен, – лучше б сцену ревности устроила, Головиной в волосы вцепилась, или мне.

– Африканских страстей возжелалось?

– А если бы и так? – горячился Крестовский. – Если мне надоело таиться? Как дети малые, право слово, любое словечко с оглядкой, что люди подумают. Надоело. Канцлер еще этот яд в уши льет. Ах, Семушка, послушай старика, не мальчик ты уже, о семье пора задуматься…

– Партию какую тебе присмотрел? – Если бы собеседники Мамаева были чуть более в форме, тон этого вопроса заставил бы их насторожиться. – Родственницу свою дальнюю?

Ответить Крестовский не успел, Иван вдруг хлопнул себя по лбу:

– Вспомнил, на что аркан твоего Блохина покойного похож.

– На что же?

– Посмотреть еще надобно… Эх, жаль, письмо в приказе осталось. Вернуться? Не к спеху, если я прав, Гелюшке это все одно не пригодится.

– Что за амулет ты ей изготовил? – Выслушав ответ, Семен изобразил аплодисменты. – Браво! Попович этим преимуществом воспользоваться не преминет.

– Думаешь, сдюжит?

– Уверен. Давай теперь про рунные плетения рассказывай.

Беседа со страданий сердечных свернула в служебное русло, и задуманной душевной попойки не получилось, Эльдар не раз пожалел о несостоявшемся свидании с очень дальней родственницей Юлия Францевича.

За ночь щиколотка распухла и в ботильон помещаться не желала. Перфектно! И что теперь делать прикажете? Часики тикают, а работа на месте стоит? По уму мне с такой неприятностью дней пять в постели с задранной ногой лежать надобно.

– Валенки? – предложила Дуняша жалостливо. – И Антипа с санями сей момент кликну.

– Давай валенки, – я вызвала в памяти накарябанный по объяснениям хозяйки план города. – А с извозчиком погоди, до главной площади, на которой все присутствия расположены меньше квартала, ежели с Архиерейской на Чистую свернуть, так вообще рядом.

– Лучше не на Чистую, – служанка протянула мне обувку, – а в Сапожный проулок.

– После мне надо посмотреть квартиру, где покойный Блохин проживал.

– Так при приказе казенка за ним была, на верхнем этаже.

– Ты лично его знала?

– Куда нам, – хихикнула Дуняша. – Степан Фомич по другим девкам выступал.

Она оглянулась на запертую дверь хозяйской спальни, Захария Митрофановна, как я уже знала, почивала обыкновенно до обеда, и продолжила шепотом:

– По продажным, в веселый дом хаживал.

– Неужели? А постоянная дама сердца у него была?

– Почем я знаю, – шмыгнула Дуняша носом, – только ходок он был знатный, многие барышни не прочь были бы с ним закрутить, особливо после газеты.

– Какой еще газеты?

Вчера я попыталась расспросить о Блохине хозяйку, но та лишь отнекивалась, знакомства с покойным приставом не водила, услугами ее он не пользовался. Я ей не поверила, но решила пока не давить. Успеется.

– С портретом! И прямо под портретом написали: его благородие Блохин С.В.

Ни названия газеты, ни точного времени публикации Дуняша припомнить не смогла, год назад, или раньше. Это было досадно, мне хотелось представить внешность объекта.

– В храме посмотрите, – сказала девушка. – Эту карточку господин Ливончик у себя выставил.

– Где? – растерялась я. – В храме?

– У торговых рядов вот такенными буквами вывеска: «Фотографический храм искусств Ливончика».

Дуняшу я поблагодарила, отметила про себя, что девушка не глупа, и будет полезна. А еще заметила, что обувь Захарии Митрофановны, стоящая в сенях, принадлежит вовсе не домоседке, которой хозяйка накануне мне представилась. Каблуки сточены от постоянной ходьбы.

Крыжовень при свете дня оказался городком богатым и своим богатством кичащимся. Собор блестел золочеными куполами, лавки хвастались вычурными вывесками, добротные фонарные столбы украшало кружево ковки, а немногочисленные прохожие одеты были нарядно, с преувеличенным провинциальным шиком. В валенках была лишь я да деревенские тетки, торговавшие с дощатых лотков продуктами личного хозяйства. Я прохромала по периметру главной площади часа за полтора. Из распахнутых настежь дверей биржи вырывались клубы пара и возбужденные голоса, я туда заглянула, с десяток мужчин махали друг на друга бумажками. Вот ведь бывает такая служба суматошная.

Вывеска «Фотографический храм искусств Ливончика» написана была «вот такенными буквами», но в пять строчек. Салон располагался в столь узком домишке, затиснутом с двух сторон другими зданиями, что даже слово «фотографический» пришлось разбить переносом. В витрине были выставлены с десяток портретных карточек, морозные узоры на стекле осмотру мешали, я чуть не носом в него уткнулась. Не то. Все не то. Какие-то декольтированные дамы, детишки с дорисованным румянцем, котята в лукошке, бравый гусар, нашивки не о чем мне не говорили, и я решила, что костюм маскарадный.

– Могу чем-нибудь помочь прелестной барышне? – колокольчик на двери звякнул и худощавый средних лет гнум в сером сюртуке повел приглашающе рукой.

– Господин Ливончик? – улыбнулась я. – Примите восхищение вашим талантом.

– Желаете портрет?

Я прикинула наличность, к приказному казначею перед отъездом забежать не успела, так что рассчитывать могу только на свои сбережения. Гнум небольшую заминку воспринял однозначно:

– Я вас умоляю, барышня! Оставите мысли о презренном металле, хорошеньким женщинам они не к лицу, Ливончик даст вам скидку, ваша карточка станет украшением гостиной для многих поколений ваших отпрысков, молодой человек, которому вы вздумаете ее подарить, немедленно падет на колени и предложит все богатства мира!

– Скидку? – переспросила я, ухватив главное.

– Ну вот опять! – он всплеснул короткими ручками. – Не думайте о деньгах.

Торговались мы вдохновенно, сперва на улице, пока фотограф окончательно не замерз, после переместились в салон, темную комнатушку с аппаратом на треноге и драпированной глухой стеной. Слегка отогревшись, гнум огласил прейскурант, я изобразила обморок.

– Я вас умоляю! – хмыкнул Ливончик, дамскими обмороками его было не пронять. – Вы, барышня, через фотографию обретете бессмертие.

– И голодную смерть.

– Да сколько вы там едите.

Сошлись на полцены от прейскуранта.

– Довольны, барышня? – гнум вытер платком вспотевший лоб.

– Маэстро Ливончик, – улыбнулась я ангельски, – теперь, когда сумма обозначена, самое время обсудить обещанную скидку.

Фотограф спросил, не желаю ли я, чтоб мне еще и приплатили, сказал, что я режу его без ножа, обозвал плохим словом, которое я не должна была понять, однако же поняла, поэтому покраснела. Мне поведали о бедственном положении, в котором по моей вине окажется семейство Ливончиков, местная гнумья община, город, а вскорости и вся Берендийская империя. Я слушала со вниманием, но молча. Торговаться со своими соплеменниками меня учила матушка, в девичестве носившая фамилию Вундермахер, и сейчас я явно побеждала. Фотограф спускал пар, мешать ему не стоило. Ах, матушка, как же я по тебе тоскую!

Ливончик выдохся и мы ударили по рукам. Я присела на табурет у драпированной стены:

– А мужчин вы тоже запечатляете? Военных, к примеру, или полицейских чиновников?

– Что? – гнум поднял голову от аппарата. – Разумеется, в самом парадном виде. Если пожелаете жениха, или… Замрите! Вот именно так.

Он нырнул за треногу, укрылся черным мешком:

– Раз, два, три. Сейчас вылетит птичка!

Раздался щелчок, мгновенный ослепляющий свет нестерпимо полыхнул.

– Готово.

Я проморгалась, смахнула набежавшие слезы.

– Благодарю. Оплата сейчас, или при получении заказа?

– Сейчас, – решил фотограф и опять произнес плохое слово, развязно мне подмигнув. – Це-це-це… Сызнова барышня покраснела? Экая неожиданность. Ну, раскрасавица, признавайтесь, кто вас гнумскому учил.

– Матушка, – протянула я деньги, – то есть, мачеха.

Он заинтересовался, спросил, из какого родительница рода, да как ее угораздило за человека замуж пойти, да не представлю ли я ей его, такого замечательного холостого Ливончика.

Я отвечала, что оружейный клан Вундермахеров, что с батюшкой они сошлись по любви, и что представить не получится по причине постоянного проживания матушки в Вольской губернии, но я непременно в письмах расскажу родительнице о замечательном холостом Ливончике.

– Соломон, – представился «будущий отчим», – Леевич, можешь по-родственному дядя Ливончик звать, или Соломоном.

– Евангелина Романовна, – пожала я протянутую руку, – Попович, зови Геля.

Матушкиного имени не произнесла, у гнумов заочных знакомств не принято. Это наше второе рукопожатие было не сделкой, а знаком дружбы, меня допускали в семью. Разумеется, серьезных матримониальных планов мой визави не строил, скорее, выказывал в моем лице уважение Вундермахерам. Но я отныне могла быть уверена во всяческой его поддержке и в скромности, ибо что сказано в семье, в ней и остается.

– Так что там с твоим военным? – Ливончик принялся колдовать над коробкой аппарата. – Приводи, коль нужда есть, в лучшем виде сделаю. Или про жениха так, для отвода глаз?

Я потупилась в притворном смущении:

– Для отвода. Меня Блохин Степан Фомич интересовал. Твое ведь фото в газете печатали?

Соломон не удивился, кивнул:

– Хороший портрет, я его на витрину выставил, до того хорош, в сечене только снял, чтоб покойниками клиентов не распугивать.

Гнум пересек комнату, отодвинул драпировку, порылся на полке:

– Вот, любуйся.

Пристав был неожиданно молод, почему-то я воображала его себе кряжистым дядькой средних лет, с карточки же на меня смотрел кудрявый блондин в полицейском мундире с темными бровями вразлет и подкрученными на концах усиками. Ему было не больше тридцати.

– Продашь? – подняла я глаза на фотографа.

– Так забирай, – махнул он рукой, – все равно толку с нее теперь никакого. А раньше-то гуляет кто по рядам торговым, на витрину посмотрит, да отправляется в цирюльню по соседству, чтоб под пристава завили да постригли.

– И с каждой такой куафюры тебе процентик? – усмехнулась я.

Гнум вздохнул:

– Одно разорение. А тебе наш самогубец на что сдался?

– Задание, – я тоже вздохнула. – Меня начальство прислало его смерть расследовать.

– Из Змеевичей?

– Бери выше, Мокошь-град, чародейский приказ. Я, Соломон, сыскарь.

Он не удивился особо, гнумы снобизму по отношению к слабому полу не подвержены. Ну ахнул разок-другой восхищенно, просто чтоб мне приятно было.

– В управе была?

– Нет еще, хочу сперва осмотреться что к чему, прибыла накануне тайно, поселилась на Архиерейской у Губешкиной.

Гнум брезгливо поморщился:

– Поганая баба. Так говоришь, смерть расследовать? Начальство думает, не все чисто с нашим повешенным?

– А что думаешь ты?

– Я…

Колокольчик тренькнул, в салон вошла дама с ребенком за руку и господин в бобровой шубе, сразу стало тесно.

– Добро пожаловать! – расплылся в улыбке фотограф, а мне шепнул. – Работа сама себя не сделает, вечером приходи, часам к семи, тогда и поговорим.

Я попрощалась и ушла, спрятав в карман под шубой карточку пристава.

У вывески полицейского приказа стоял постовой с шашкой на поясе. Два этажа, верхний жилой, на окнах цветы в горшках и занавески. Отдельный вход. Его не видно, но он непременно есть. Скорее всего жильцы поднимаются к себе по лестнице, скрытой от меня фасадом. Квартиру Блохина нужно непременно осмотреть. Я походила между торговыми рядами, будто прицениваясь к желтым куриным яйцам и потрошенным тушкам, купила у лоточника теплую еще ватрушку, с удовольствием ее съела. В присутствие входили и выходили посетители и служащие, отличаемые от штатских по мундирам. Постового сменил другой, они немного поболтали, потом первого окликнула женщина в беличьей шубе, передала ему какой-то увесистый сверток и они скрылись за обшитой деревом аркой. За пятачок я купила у румяной крестьянки кружку молока и неторопливо ее выпила. Молоко было уже стылое и не особо вкусное. Пора. Я вернула хозяюшке кружку, картинно охнула, пересекла улочку, сильно припадая на покалеченную ногу, прислонилась к стене. Никто на меня не смотрел, неподалеку начал представление шарманщик с ручной обезьянкой на плече, публике нравилась обряженная в шубку и шапочку животинка. Я юркнула под арку, быстро прошла по узкому проходу между стенами домов, завернула за угол. Деревянная лестница оказалась именно там, где я предполагала.

Забавно, но задняя сторона нарядного снаружи здания выглядела прескверно. Облупившаяся штукатурка, трещины в деревянных наличниках, завалы хлама у стен. Да чего там у стен, барахла даже на лестнице было столько, что для передвижения оставалась лишь узкая тропинка. Поднималась я с таким видом, будто так мне и положено, таиться и осторожничать в таких делах, только ненужное внимание привлекать, толкнула утепленную дерюжкой дверь. Коридор освещал одинокий потолочный светильник еще с лета засиженный мухами (может и не с прошлого даже лета), воняло квашеной капустой, прогорклым жиром, котами и сапожной мазью. Одинаковые крашенные масляной краской двери квартир табличками снабжены не были. Зато у некоторых порогов среди прочего хлама лежали детские сапожки, либо совочки с пасочками, или вовсе салазки. Эти двери я пропускала сразу, а потом заметила квартиру, вход в которую был попросту завален. Эк оно за два месяца заросло, что погост бурьяном. Я сдвинула стопки перетянутых бечевкой газет, прохудившийся таз, неожиданно тяжеленную шляпную картонку и связку подгнивших с одного боку деревянных реек. Дверь была, разумеется, заперта, но меня это, разумеется, остановить не могло. Ординарный гнумский замок щелкнул от поворота шпильки (да, они у меня не простые, спасибо дорогому другу Марку Гирштейну и его золотым неординарным рукам), я вошла в квартиру, прикрыла дверь, сняла шубу и шапку, свернула тючком, чтоб не мешали, надела чародейские очки и приступила к обыску.

Здесь было по-военному чисто, узкая койка в спальне аккуратно застелена одеялом верблюжей шерсти, на плечиках гардероба висят два отглаженных мундира, обувь вычищена и набита смятыми газетами от сырости. По уму надо бы все эти катыши вытащить и расправить, но времени могло не хватить. Я обыскала спальню, прощупала матрац и подушку, заглянула под кровать и ощупала каркас. Ничего. Я отправилась на кухню. Чистота и порядок. Разномастная посуда расставлена в шкапчике, жестянки для сыпучих продуктов, так и вообще, по росту, как на плацу. Стало быть, коллеги Блохина обыском здесь не утруждались, а сам он прибрался и ушел вешаться? В одной жестянке был сахарный песок, в другой – дорогой листовой чай, в прочих – обычные при готовке перец горошками, лаврушка, крупная кристальная соль. Во все эти субстанции я опускала пальцы, но ничего необычного не обнаружила, пристав, видимо, тоже знал, что именно здесь в первую очередь искать будут. Жестянки я вернула на место, стараясь, чтоб они заняли свои, свободные от пыли, квадратики. Первая находка оказалась в холщовом мешочке с кофейными зернами – обернутый в дерюжку револьвер. Был он в кожаной тисненой кобуре, длина сбруйных ремней позволяла бы носить его под мышкой. Я примерила. Женщине бы позволяла, или юноше-подростку. Само оружие тоже было скорее дамским: карманный безкурковый «Метеор». Пятизарядный, никелированный, украшенный мелким растительным орнаментом и перламутром на рукояти.

– Легкая разборка, доступная чистка, большое проницание пули при сохранении верности цели, – пробормотала я себе под нос, – вес шестьдесят золотников, цена пятнадцать рублей, предъявителю объявления по адресу Мокошь-град, улица Караванная, «Оружейная лавка Никифорова» – двенадцать с полтиной.

Статейки в газетах я тоже запоминала. Зачем Блохину сдалась эта игрушка? Даме сердца подарить? Значит, она все же была, и, кажется, нуждалась в защите.

Поверх перламутра крепилась бляшка с гравировкой: вензельными «Н.Б.» Наталья или Надежда? Нонна? Нечего сейчас гадать. Оружие было в порядке: чистое, пахло смазкой и едва заметно – порохом. Пристав его явно пристреливал, прежде чем в дамские ручки передать. Я отщелкнула барабан, все пять гнезд заняты. Пристрелял, почистил, зарядил. Аккуратный мужик. Я посмотрела сквозь очки. И подчардеил немножко, на патронах мерцали руны.

Перфектно. Не зря в квартиру полезла.

Револьвер я вернула где взяла, в кофейный мешок, обстучала кухонную мебель и стены, прошлась по половицам, а ну скрипнет какая, тайник тем самым выдав?

А ведь ты, Геля, дурында, как есть дурында. О сердце своем поцарапанном заботилась, на вокзал побежала, а надо было Крестовского дождаться и о Степане этом Фомиче с пристрастием допросить. Тогда бы ни молодость Блохина, ни аккуратность тебя не удивили. Нет, все правильно. Сейчас ты непредвзята, именно так и нужно для дела.

Рутинно обыскав оставшиеся помещения, я больше ничего любопытного не обнаружила, ну разве что у клозетного бачка отсутствовала цепочка. В бачок я посмотрела, взобралась по стремянке, рукава закатила да пошарила в мокрой глубине. Обрадовалась, когда пальцы нащупали какую-то гладкую вещицу, но она оказалась фаянсовой ручкой от этой самой цепочки, и даже чародейских рун на ней не было. Вернув все как было, вытерла руки своим носовым платком и прошлась еще раз по всем комнатам. Ни-че-го. Можно было уходить.

По берендийскому обычаю, я перед дорожкой присела на краешек стула. Хороший обычай, правильный. Посидеть, помолчать, вдруг что забыла.

– Ох! – вскочив, я хлопнула себя по лбу. – Окна, ну конечно!

Их было всего три, и изнутри мною уже исследованы. Но ведь есть еще внешние водоотливы, некоторые хозяйки обожают зимой выставлять на них скоропортящиеся продукты. Окно гостиной выходило на парадную улицу. Подле него я была осторожной, просто выглянула, спрятавшись за шторой. Отлив там был узенький, обледенелый. С двумя оставшимися можно было не церемониться, распахивать створки настежь, то есть в спальне, кухонное окошко оказалось наглухо заколоченным, и сметать наружу скопившийся снег. В нижнюю планку рамы был вбит гвоздь, к нему крепилась цепочка, видимо та самая, пропавшая клозетная, частично вмерзшая в наст, я потянула ее на себя, схватила привязанный к последнему звену полотняный мешочек. Старый потертый кисет, похож на солдатский, вышит гладью розами и сердцами. Растянув шнурок, я достала свернутый трубочкой лист бумаги. От мороза он совсем заледенел, поэтому разворачивать его немедленно я побоялась. А ну как хрустнет? Бумагу я спрятала в поясной кармашек, а кисет выбросила за окно болтаться пустым.

Теперь точно все. Мне оставалось лишь скрыть следы своего присутствия. Закрыв раму, я протерла влагу с подоконника носовым платком, поправила шторы и пошла одеваться.

Это я успела, и даже спрятала свои чародейские очки в специальный футлярчик. А вот уйти, нет.

Бесполезно скрежетнул ординарный ключ в ординарном замке, в коридоре чертыхнулись, сразу извинительно пробормотав:

– Сей момент, ваше высокоблагородие, не извольте беспокоиться.

– Здесь не заперто, – сказал некто знакомый с ледяным высокомерием, – в этой вашей чудовищной клоаке.

И дверь распахнулась от резкого удара.

Я посмотрела на мужчин. Младший полицейский чин перекрестился ключом, «коммивояжер» Волков протянул:

– Так, так.

Одет он был, как и давеча, партикулярно, поэтому я улыбнулась петличке младшего чина (коллежский регистратор, четырнадцатый класс) и почти пропела:

– Ваше благородие, какая волшебная удача! Вы его уже арестовали!

Регистратор поморгал, раскрыв рот. Волков собрался что-то сказать, я видела уголком глаза, поэтому перебила:

– Барышня Попович, Евангелина Романовна, гощу в Крыжовене у тетушки. Вчера подверглась нападению, – я опасливо кивнула, – этого вот господина, и нынче же, проплакав всю ночь, явилась в приказ, чтоб заявить.

– Так присутствие же, – младший чин показал ключом вниз, – там.

– Неужели? – всплеснула я руками и хихикнула. – А я-то сижу, сижу, жду, пока кто-нибудь подойдет ко мне, чтоб жалобу принять, чуть не задремала. А здесь, оказывается, и не управа вовсе? Вы уж простите, ваше благородие, мою рассеянность. И примите благодарность, и восторги. Как скоро вы этого разбойника арестовали! Чудо, истинное чудо!

– Разбойника? – лепетал регистратор.

– Разумеется, разбойника! Он давеча ногу мне палкой покалечил. Показать?

Раздвинув полы шубы, я поболтала в воздухе валенком. Карие глаза Волкова рыскали по сторонам, он искал следы того, чем я здесь занималась, его спутник же с сомнамбулическим видом не отводил взгляда от валенка. Балаган следовало прекращать.

– Надеюсь, – опустила я ногу и шагнула к младшему чину, – вы его примерно накажете. Пожизненная каторга, не меньше. Спасибо, ваше благородие, от лица всех пострадавших женщин Берендийской империи! Молиться за вас буду.

Я зарыдала, сделала вид, что сейчас брошусь целоваться, замерла, будто не в силах совладать с чувствами и, хромая, выбежала из квартиры.

Меня не преследовали. Я скатилась по деревянным ступеням и только под аркой немного замедлила шаг.

Наследила ты, Геля, изрядно, да еще полицейского в Волкове вчера не угадала. Досадная оплошность, теперь филером под управой слоняться никак не получиться.

У биржи я поймала за ворот какого-то лохматого пацана:

– На рынке промышляешь?

– Чего надо, тетенька? – всхлипнул он, раскрыв по-жабьи рот. – Не я это, Христом богом!

– Во-первых, – наклонилась я к рябому уху, – ты, а во-вторых, наказывать за это не буду.

– Так отпусти тогда, – предложил мальчишка деловито.

– Сбежишь ведь, и пятачка за услугу не получишь.

Денежку ему хотелось. Я повторила первый свой вопрос, получила утвердительный ответ.

– Зовут как?

– Мишка Ржавый.

– Четверть часа тому из управы выходил высокий темноволосый мужчина… – я запнулась.

Глазки базарного карманника смотрели на меня с брезгливым недоумением. Ну что ты, Геля, право-слово, кисейную барышню из себя изображаешь? У этой публики совсем иной вокабуляр.

– Фраер залетный, – поправилась я хрипло и развязно, – смазливый такой, аршина два с половиною дылда. Нешто не заметил? Котлы у него еще серебряные, воротник бобровый, тросточка.

– Котлы? – заинтересовался щипач. – Я только цепуру разглядел.

– Какие твои годы, научишься, – покровительственно кивнула я. – Так что за фраер?

– Пятачка мало.

Я поморщилась, денег ему мне было не жалко, только все-равно их у него старший немедленно отберет.

– На пирожок хватит, – показала я на лоточника и протянула Мишке монетку. – Давай, не томи.

– Среди фартовых слухи ходят, – с гордостью сказал пацан, – что на место Степана Фомича из Змеевичей нового полкана прислать собираются.

– Степана Фомича? – хмыкнула я недоверчиво. – Экое уважение.

– Потому что хороший человек был, с пониманием, нас, мелочь, не щемил особо, а за безобразия укорот давал. Про пришлого этого сказывают, зверь лютый, уж сколько честных фартовых от него в уезде пострадало. Волков его фамилия.

Я достала еще монетку:

– Сказывают, пристав ваш покойный в веселый дом хаживал? Какой именно?

Мишка жалобно посмотрел на мою ладонь:

– Ты это… Звать-то тебя как?

– Геля.

– Деньгу спрячь, ладно? А хочешь вызнать чего, в трактир пошли, я страсть какой голодный.

Скрывая почти болезненную жалость к этому маленькому неустроенному существу, я деловито кивнула:

– Оплачу разговор обедом. Только давай местечко подальше от площади поищем, не охота твоим подельникам светиться.

Мы побрели от торговых рядов, болтая как старинные приятели. Фамилия рыжего Мишки была Степанов, лет ему было двенадцать и последние четыре он провел скитаясь по изнанке нарядного снаружи Крыжовеня. Дело обычное. Единственный ребенок в семье, батя мелкий лавочник, маманя на хозяйстве, вроде не до жиру, но все же кусок хлеба и на хлеб что-нибудь положить, сласти и конфеты по праздникам, начальная школа, книжки с картинками. А потом все кончилось. В одну страшную ночь ворвались в лавку лихие люди и забили батю палками до смерти. Мишка этого не видел, мамка в чулан его спрятала, за бочки с капустой. Мишка слышал звуки ударов, истошный крик матери, гогот разбойников. А наутро, когда удалось выбить дверь чулана и выйти к родителям, нашел их на полу. Отец был мертв, а мать прожила еще девять дней и ушла вслед за мужем. Дальняя родня быстро поделила оставшееся имущество, определив отрока Степанова в местный приют.

– Так ты приютский? – спросила я. – Отчего же на базаре промышляешь?

Мишка посмотрел на меня как на умалишенную:

– Начальница так определила. Думаешь, можно просто так в торговые ряды выйти, да щипать в свое удовольствие?

– Сиротский начальник?

– Ты, Геля, будто на другом свете живешь! Барыня директриса наша, каждое утро на промысел нас выпускает, а на закате выручку в амбарную книгу записывает.

Это было настолько чудовищно, что слов у меня не находилось. Хотелось немедленно взять револьвер и вынести мозги приютскому начальству. К несчастью, оружие осталось на квартире Губешкиной. Может, сбегать? Мишка моего состояния не замечал:

– Степан Фомич собирался всех здесь на чистую воду вывести, только тоже помер.

Мы как раз проходили мимо большой ресторации, вывеска гласила «Филе-миньон. Французский повар маэстро Шарль Монтегю».

– Зайдем? – предложила я и взяла за руку оробевшего пацана.

Швейцар посмотрел на Мишку, на мои валенки.

– Парле ву франсе? – хихикнула я. – Знаю, что не парле ни разу, поэтому двери нам, мил человек, распахни.

Зал ресторации был пуст и вопиюще безвкусен. Я выбрала столик у окна, сбросила шубу на руки официанта:

– Доброго денечка, любезный, то есть бонжур. Кушать очень хочется. Примите картуз у молодого человека и записывайте. – Меню было в бархатной золоченой папке. – На первое мы желаем крем-суп не луковый, а, предположим, грибной, к нему сырных гренок, но отметьте, чтоб сыр был не пикантный, а сливочный, на второе… экий у вас скудный выбор… Рыба? Михаил, вы желаете, судака по-провансальски?

– Что такое шукрут? – спросил пацан, перед которым тоже лежала раскрытая папка.

– Извольте, – наклонился официант, – шукрут по-эльзасски приготовляется…

– Это квашенная капуста, – перебила я, – и ее нам даже не предлагайте.

Халдей был повержен, но я решила исполнить контрольный выстрел:

– Конфи из утятины тоже придется пренебречь, его полагается готовить более двух часов, выдерживая правильную температуру, посему, любезный, на второе у нас будет рыба, упаси боже, без провансальских присыпок, свежий салат и картофель ломтиками, обжарьте его в масле до хрустящей корочки. В меню этого не значится, но, можете после дописать.

– Десерт? Клафути, либо бланманже?

– С киселем, – фыркнула я. – Бросьте притворяться. Откуда у вас свежие ягоды для клафути? А пирога с вареньем мы и дома откушаем. Пусть будет бланманже, про кисель я пошутила, вычеркните. К нему кофе, а молодому человеку сварите какао.

– Какое вино предпочитает барышня?

– Что? – По улице шел энергично господин в котелке и тростью, я на него отвлеклась. – До первой звезды барышня предпочитает сельтерскую воду.

Господин поравнялся с витриной, это был не Волков, и я облегченно выдохнула.

– Геля, – прошептал Мишка, когда халдей удалился, – ты ограбила банк?

Интересный вопрос. Если я собираюсь и дальше сорить деньгами, то, наверное, придется. Ах, пустое. В крайнем случае, одолжу у Ливончика под честь семьи Вундермахеров, или телеграфирую в чародейский приказ, чтоб шеф подкинул на бедность.

– Будешь много знать… – протянула я зловеще и хихикнула. – Рот закрой, ворона залетит.

Нам принесли сельтерскую, официант с шиком разлил шипучку по винным бокалам. За супом мы почти не говорили. Информатор мой, изрядно оголодавший, мог только жевать. Я замечала, как он старается соблюдать приличия, каких усилий ему стоит мерно черпать ложкой и не заглатывать хрустящие гренки целиком, и сдерживала слезы. Проклятый Крыжовень, проклятая жестокая жизнь.

– А тех разбойников, что на вашу лавку напали, – спросила я за рыбой, – их нашли?

– Не-а, – покачал Мишка головой. – Да и не искал, наверное, никто. Степан Фомич, царствие ему небесное, сказывал, больно ловко они все провернули.

– Это уже при нем произошло?

– Да что ты! Блохин ни в жизнь бы не позволил так безобразить.

– Строгий был?

– Но справедливый.

Первый голод был утолен, и Мишка принялся мне рассказывать историю своего знакомства со Степаном Фомичем. То есть, он-то пристава с самого прибытия последнего знал, бригадные воришек-карманников специально малышню к приказу водили, чтоб новое начальство в лицо показать, чтоб те ему на глаза попадаться избегали. Мишка попался. Не очень давно, в том годе, в травене. И за работой попался, с рукою в чужом кармане и с бритвочкой в другой.

– Думал: все, отбегался. Нары, кандалы и пойду по этапу, как все пропащие. Но Степан Фомич дело замял, лично перед тем купчиной ощипанным извинился. А после… Он навроде тебя был, Блохин, тоже правду по кусочкам дергал и в купу собирал.

Так Мишка стал информатором пристава. Они не то чтоб дружили, но виделись регулярно, пацан передавал подслушанное среди фартовых, Блохин давал денежку, или продукты, или что-нибудь из своей старой одежды. Пацан знал, что не один он такой у Степана Фомича, что многие приютские с ним беседы ведут.

Ниточка? Еще какая. Блохин копал под опекунский совет. Также он пытался разобраться в давнем убийстве лавочника Степанова и его супруги. Или не пытался, а врал пацану, чтоб расположить к себе? Зачем? Чтоб Мишка с крючка не соскочил?

Про проституток я тоже расспросила. Мишка не смущался и не хихикал, дело-то обычное, кто-то с протянутой рукой стоит, кто-то по карманам тырит, либо к налетчикам прибивается, а девкам пропащим одна дорога – собою торговать. Пристав к девицам хаживал, а чего, молодой здоровый мужик, холостой к тому. Все про то знали и никто не осуждал. Бордель назывался «Храм наслаждений». Еще один храм? И туда заглянем всенепременно.

– Постоянная барышня у Степана Фомича в этом заведении имелась?

Мишка не знал.

Принесли бланманже – дрожащие студенистые холмики, присыпанные шоколадной крошкой. Пацан испуганно посмотрел на десерт, будто ожидая услышать тоненькое: «не ешь меня!»

– Директрису вашу как величать? – ткнула я бланманже десертной вилкой.

– Госпожа Чикова. – Пацан последовал моему примеру. – Елена Николаевна.

– Это поверенного Чикова родственница?

Он не знал.

Что ж, разбираться с местными продажными чиновниками мне задания не давали, но и оставить этого без внимания я не могу. А что могу? В нашей империи сиротское попечение исстари на откуп частной инициативе отдано при некотором участии церкви. Митрополиту ябеду составить? И что это даст, кроме осознания собственной доброты? Кляуза застрянет в церковной канцелярии, погребенная под завалами таких же жалоб. А даже если ей ход дадут, что поменяется? Ну устроят в приюте проверку, директриса в этот день сироток на работу не погонит. Ладно, Геля, пока остынь, не распыляйся. После придумаешь, как ситуацию по закону и справедливости разрешить.

– Михаил, – сказала я серьезно, пододвигая собеседнику свой десерт, – расскажи мне теперь в подробностях, отчего пристав помер. Какие слухи в городе ходят?

Слухов особых не ходило. Просто одним морозным утром мужики, что на базар торговать ехали, увидали на осине повешенного.

– На осине? – Письмо Блохина я помнила дословно. – Не на ясене, или, положим, дубе?

Пацан кивнул.

– Осина приметная, в народе «висельной» прозванная, поганое дерево. И место препоганое, нечистое, там неподалеку развалины генеральской усадьбы Попова, крестьяне издавна эту усадьбу стороной обходят, потому что зло там обитает.

– Висельной?

– Говорят, на ней того генерала и нашли, которого усадьба. А после, когда мужики пришли себе кирпича в развалинах добыть, призрак на них как наскочит, да и поубивал всех, но это лет двадцать назад было.

– И что ж, этот генерал Попов тоже на себя руки наложил?

– Сначала усадьбу сжег, а теперь ходит по развалинам, перехожих подманивает, да людскую кровь пьет.

– Перфектно. – Я холодно улыбнулась, подобных городских баек я за жизнь свою недолгую наслушалась преизрядно. – Осину мне покажешь?

Сытый и разморенный Мишка кивнул:

– Отчего не показать, покажу, только тебе с того показа толку не будет, полканы там ужо все обрыскали.

– Стало быть управлюсь быстро. Давай прямо сейчас? До вечерней поверки в город вернешься, выручку сдашь. – Я посмотрела на стену, где тикали золоченные часы. – Сколько до этой усадьбы?

– Пешедралом долго.

– Извозчика кликнем.

Я рассчиталась за обед, оставила щедро на чай и попросила передать комплименты повару.

– Чудная ты девка, Геля, – пробормотал Мишка Ржавый на улице, когда мы высматривали извозчичьи сани, – то штучка столичная, то фартовая своя в доску, а то чистый полкан.

– Если вдруг бригадные спросят, что за персону сегодня обихаживал, – велела я, – скажешь, в газете барышня служит, пожелала заметку про страшные колдунские места писать.

Эту легенду я сочинила только что, и она мне нравилась. В нее укладывались расспросы про покойного Блохина, обыск его квартиры и посещение «висельного» места.

Пацан легендой тоже удовлетворился, ну или сделал вид. И вскоре мы уже кутались в меховую доху нанятых саней. Возницу звали Кузьма, и именно он вчера устраивал себе батальное представление на городском вокзале. Был он бородат, еще не стар, смешлив, разговорчив и любопытен.

– Газетчица это столичная, – представил меня Мишка, – про горелую усадьбу Попова пишет. Не трусись-то, труся, засветло обернемся.

Извозчик заломил цену, я уменьшила ее втрое, напирая на скудный газетный бюджет, и предложила спутнику все-таки поискать знакомого моего ваньку-Антипа, который накануне показался мне менее жадным. Кузьма сообщил нам, что Антип – зло во плоти и пьяница, и вообще пришлый, он-де проклятые эти развалины днем с огнем не найдет, и завезет меня к черту на кулички. Сошлись на половине и, с богом, поехали.

Достав из футляра очки с чародейскими стеклами, я рассмотрела обоих моих спутников и лошадку. Рун ни них не было, скрытые артефакты из-под одежды и сбруи не мерцали. Магическим был только фонарик, болтающийся на дуге над лошадиной головой. Опасности быть заколдованной и ограбленной за пределами города можно было не ждать. Револьвер добавил бы мне уверенности, но таскать его в муфте было не особо удобно, поэтому я оставила его в своей горенке на Архиерейской. К слову, об удобстве, небольшая дамская кобура на манер той, что я примеряла в квартире Блохина, изрядно облегчила бы мою работу.

По дороге меня развлекали страшными древними историями, меж которых я успевала вставлять вопросы про покойного пристава. Кузьма Степана Фомича уважал, впрочем, как почти все горожане. Самоубийство он допускал, потому как место для прощания с жизнью покойник выбрал не абы какое, а со смыслом.

– Сглазили мужика, в петлю толкнули, – вещал извозчик, – потому как все зло в мире от баб, и от ведьм, которые тоже бабы.

– В Крыжовене ведьм много? – недоверчиво хмыкнула я.

– А то.

Он принялся рассказывать про свою соседку злоглазую, про прочих завистниц да проказниц.

Про ведьм я знала гораздо больше Кузьмы. В нашем отечестве магические способности меж полами распределены неравномерно. Чародеи почти исключительно мужчины, их призывают к служению стихии, либо одаривают магические источники, женщины же вынуждены довольствоваться крохами. Видимо, для поддержания вселенской справедливости, слабому полу подвластно ведовство. Каждый ковен, это что-то вроде дамского кружка, служит одной из древних богинь. Что они могут? В сравнении с чародеями ничтожно мало. Ведьмы могут забирать. Недавно я познакомилась с великой берендийской ведьмой Нееловой, так она умудрилась «версты скрасть», притащив с холодного острова в Мокошь-град двух чародеев нам на подмогу. Толкнуть на самоубийство? Влезть в голову чародея Блохина и мысли ему запутать? Для этого местной ведунье пришлось бы спать с объектом воздействия на одной подушке, да не один раз. И она должна быть очень, просто исключительно, сильна.

Извозчик же бубнит про всякие глупости, навроде скисшего молока и сглазливого слова.

– Зара еще эта, – Кузьма сплюнул с облучка, – скрутит куколку из соломы, да иголками тыкать принимается, а мужик, чьим именем она эту гомункулу покрестила, день за днем чахнет.

– Провидица Зара? Губешкина которая?

– Первейшая ведьма, – подтвердил извозчик, – магичка черная.

Это было уже нелепо. Заговоры, которые мне только что описали, были во-первых, запрещены под страхом смерти, а во-вторых, отлеживались представителями церкви. Потому что дело это богопротивное, и, ко всему, требующее сакральных ингредиентов, навроде настоящей крестильной купели и освященного елея.

– Экая у тебя в голове каша, мил человек, – сообщила я. – Но не мне тебя уму разуму учить, на исповеди батюшке подозрения свои сообщи, он пояснит подробно, что ближнего любить и уважать надобно, независимо от того, мужик он либо баба.

Вот кто меня за язык тянул? Еще бы про суфражизм лекцию устроила. Кузьма обиделся, и замолчал.

– Зря ты, Геля, – пробормотал Мишка, – есть такое колдунство, я точно знаю.

– Сам видел?

– Своими глазами! Позатем летом дело было, туз один, Валет звали, не важно, он помер уже, девчонку одну нашу снасильничал, Лизку. – Пацан перекрестился. – Она тоже уже… того. Так вот…

Рябые зеленовато-карие глаза Мишки округлились и повлажнели:

– Лизка гордая была, неласковая, девкам-то нашим приютским одна дорога – в веселый дом, либо под фонарем стоять, а она не хотела, щипала с пацанами помаленьку, денежку копила да побег готовила. А тут Валет этот ее заприметил, ну «кот».

– Сутенер, – я кивнула, «котами» на воровском жаргоне назывались субъекты, опекающие проституток.

– Сказал, сам сначала ее попробует, прежде чем клиентам предлагать. Ну и попробовал, да щедро с товарищами поделился. Забрали Лизку на всю ночь, она брыкалась конечно, на помощь звала. Да только подручные Валета быстро ее скрутили, меня пришибли до полусмерти, а больше никто им дороги не заступил.

– Сколько лет было девочке? – сглотнула я горькую слюну.

– Четырнадцать, – ответил Мишка неуверенно, – может и меньше. Наутро она вернулась избитая вся, изодранная, а глаза мертвые. Директрисе сказала, под кота работать уходит, да только надо обождать, пока заживет немного, а пока будет щипать, чтоб барыня в убытке не осталась. Начальница позволила. А Лизка кубышку свою с денежками откопала, да меня с собою позвала. Я думал, в побег за компанию, но пошли мы к одной колдунье, что черными заговорами промышляет. Зовут ее еще престранно – мадам Фараония. Эта мадам в богатом доме на Гильдейской живет, и там же клиентов принимает. Меня за порог не пустили, я на улице ждал. И дала та Фараония Лизавете шесть глиняных куколок, у каждой на лбу буковками кличка стояла – Валет и пятеро его подручных, которые с Лизкой ночью ужасы творили. В глину колдунья намешала всякого, что от надругательства в девчонке осталось, и сказала, что ей самой выбирать, как злодеев наказывать.

Во рту появился вкус соли, я прокусила губу до крови, Мишка же монотонно продолжал:

– Золотари как раз бочонок с нечистотами через улицу везли. Лизка туда все шесть кукол и бросила. Это утром было, до заката мы по базару работали привычно, Лизавета веселая была, лихая. А вечером, когда в приют вернулись, узнали, что помер Валет в страшных муках, отравился, и вся свита его, то ли вино плохое употребили, то ли тухлятину зажевали, только нашли их в дерьме, и будто бы оно из всех дыр у них лезло.

– Туда им и дорога, – прошептала я.

– Лизавета, как новости услыхала, улыбнулась мне светло и говорит: «Прощай, Мишенька, дело свое я завершила, так что и помирать не страшно». Я испугался, как же так, говорю. А она: «Нешто ты думал, за такую работу деньгами расплатиться можно? Жизнь я за месть отдала». И упала бездыханная.

Я обняла плачущего пацана. Слов утешить не было, мы молчали, заснеженные просторы нашей богоспасаемой отчизны взирали на нас с обычным равнодушием.

Какой кошмар! Какой беспросветный ужас. Этих детей, и без того обездоленных, толкают на преступления те, кому по статусу положено их защищать. Госпожа Чикова должна ответить за свои преступления, даже если мне придется заказать у черной колдуньи Фараонии ее глиняную куклу.

– Приехали, барышня, – гаркнул обернувшись Кузьма, – вот она, усадьба. Денежку-то сейчас извольте заплатить, чтоб не волноваться.

– Чтоб ты нас здесь бросил, мил человек? Ну уж нет, получишь сполна, когда в город вернемся.

Мишка шмыгнул носом и меня поддержал:

– Здесь обожди.

Усадьба зловеще не выглядела, снег картину несколько умиротворял. Давно заброшенный дом в полтора этажа, облупившиеся до кирпича колонны торчат будто пальцы покойника, не поддерживая уже крыши портика. На стенах кое-где следы копоти, окна пусто чернеют, шатер кровли покосился, как шляпка гнилого гриба.

– Осина там, – махнул Мишка в сторону.

Мы обогнули портик, проваливаясь по колено в снег. «Висельное» дерево чернело на белоснежном холме.

– Говоришь, мужики его нашли? – спросила я. – Разве с дороги это рассмотреть?

Пацан повернул голову, провел глазами расстояние:

– Ежели от города ехать, то никак, но от деревни как раз от поворота видать.

Я взобралась на холм, серый толстый ствол пережил не один десяток лет, а ближайший сук торчал аршинах в пяти над моей головой, на нем болтался обледенелый обрывок веревки. Высоковато. Я, например, без приспособлений туда не доберусь. Предположим, Блохин воспользовался лестницей. Ее занесло снегом? Я пошаркала ногами. А после ее прибрал хозяйственный приказной? Дерево выглядело обычным. Нацепив очки, я рассмотрела нанесенные на кору чародейские руны. После зарисую. Любопытно, кто автор: покойный пристав, или, напротив, злоумышленник этой вязью его приманивал?

Мишка топтался у подножия холма, пытаясь согреться, мороз пробирал до костей. Запрокинув голову, я попыталась разглядеть, нет ли каких знаков на веревке, но не преуспела.

– Геля, – позвал пацан, – ты чего там?

Я объяснила.

– Белоручка, – сплюнул он пол ноги. – Тут дела на минуточку.

Скинув мне свои кожух и картуз, юный Степанов по кличке Ржавый взобрался по стволу что твой кот. Веревка сосулькой упала к моим ногам, рядом спрыгнул Мишка.

– Тебе совсем что ли не страшно? – спросила я, сначала поблагодарив. – Проклятая осина, покойный генерал.

– Живых надо бояться, а не деревьев с покойниками, – ответил он одеваясь.

– Это правильно, – похвалила я, хотя покойников сама боялась до обморока.

Веревка оказалась непростой, а зачарованной, сквозь корочку льда мерцал витой аркан, знаки которого многократно повторяли руны на коре дерева. Перфектно. Я спрятала обрезок в нашитый подкладочный карман шубы.

– Можем возвращаться? – В тоне пацана мне послышались нотки грусти, ему, кажется гораздо больше нравилось болтаться со мной, чем шарить по карманам в Крыжовене.

– Развалины еще нужно осмотреть. Не струсишь? А ну как призрак Попова крови возжелает?

– Тогда скормим ему Кузьму, в нем жижи поболе чем в нас будет.

Я хихикнула и мы побрели через снег.

Дом пострадал от пожара, от времени, от диких животных. Верхний этаж был недоступен, придавленный осевшей крышей. Более менее сохранилась лишь одна зала внизу, на стенах которой угадывались роспись и резные шпалеры, почти полностью уничтоженные огнем. Паркетный пол кое-где проваливался, доски нехорошо пружинили и скрипели под ногами.

– У входа обожди, – велела я Мишке, поправляя очки.

Человеческих следов здесь не было, но, может, обнаружатся чародейские?

Прямо от двери через зал темнел каминный зев, мраморная облицовка держала форму. Хорошая работа, основательная, и без толики колдовства. Две резные фигуры поддерживали украшенную растительным орнаментом широкую полку. Что-то аллегорическое, мужчина и женщина в тогах, руки будто напряглись от усилий, на них бугрятся мускулы, лица искажены. В камине я пошарила подобранной с пола деревяшкой, обнаружила дохлую белку. То ли от поднятого в воздух пепла, то ли от неровного света из выбитых окон, но на мгновение мне показалось, что рот мраморной женщины шевельнулся. Я замерла, выдохнула осторожно. Рот статуи действительно открыт, широко, как от хохота. Она «демонски хохочет»? Я перевела взгляд к ее мраморному напарнику. Полку он держал лишь одной рукой, вторая была перед грудью, указательный палец отколот, но, мысленно его дорисовав, я решила, что статуя грозит. Он и она. Он грозит, она демонски хохочет. В своем предсмертном послании господин Блохин именно так писал. Значит те самые «тыщщи» спрятаны под полом? Именно под этим, кое-где сгоревшим и гнилым?

Разжав пальцы, я выпустила деревяшку. Спокойно, Геля, не пори горячку. Ну найдешь ты немедленно клад, дальше что? Потащишь его в сани, а после в приказ? Рано еще раскрываться. В сани и перепрятать до поры у Губешкиной? А извозчику ты что скажешь? На разведку-то с пустыми руками отправлялась.

Тогда что? Просто уйти, вернуться после без свидетелей?

– Мишка, – позвала я негромко, – возьми у Кузьмы фонарик чародейский с саней, мне посветить нужно.

Пацан ушел, я опустилась на колени перед камином, толкнула от себя железный поддон, он съехал. Полозья крышки недавно хорошо смазали жиром. В углублении лежал обычный дорожный саквояж. Я щелкнула замочком. «Тыщщи», плотно перетянутые ординарными банковскими бечевками, даже не шелестели. Закрыв саквояж, я переставила его на пол, помогая деревяшкой, столкнула в схрон дохлую белку и задвинула поддон. Перфектно. Следы! Той же деревяшкой я размазала пепел, встала, ухватив за ручку саквояж. Снаружи доносился скрип снега под мишкиными шагами, я метнулась к окну, к остову цветочного горшка, где некогда росла массивная пальма, ее обугленный ствол крошился под пальцами, но удержал пук сухих корней. Саквояж в горшок поместился, но занял все свободное пространство. Его кожаный бок осветился желтоватым светом магического фонаря.