Читать книгу Незваный, но желанный - Татьяна Коростышевская - Страница 2

Завтрак в доме на Архиерейской улице был ранним, но обильным.

– Ешь, – приговаривала хозяйка, – сил набирайся, они тебе пригодятся.

– Карты подсказали? – слабо улыбнулась я, без аппетита расправляясь с рассыпчатым манником. – Так они у вас не особо правдивы, то в мастях моего короля путаются, то с покойниками в счете.

– Это еще почему?

– Потому. – Я облизала ложку. – Троих посулили, а их два всего, даже один, Сергей Павлович-то живехонек.

– Значит, – смутилась Захария Митрофановна, – значит…

– Ничего!

– А вот мы сейчас посмотрим. – Гадалка раздвинула посуду, освобождая место на столе. – Разложим и поглядим. Сдвигай! Руки сперва оботри.

Воспользовавшись салфеткой, я сняла колоду.

– Ну! – Губешкина ткнула пальцем в картинку. – Сердца и кубки, и король. Это ты, это он, это валет с мечами, только…

– Минуточку, – перебила я, – мечи, это пики, а валет ваш в крестах.

– Может помер?

– А может вы толкуете наобум?

Посопев в молчании и наградив меня недобрым взглядом, хозяйка вздохнула:

– Молодежь нынче пошла… А покойников все равно трое. Вот, вот и вот. Баба и два мужика, помоложе и постарше. Старший золоченый, видать, купец. Баба служивая при казенной отметине, а последний…

Я налила еще чашку чая, отпила, поморщилась вовсе не от горячего:

– На нем какая отметина?

– Поганая, – Захария смешала карты и собрала их. – И ни словечка больше тебе, привереде, не скажу.

Отставив пустую чашку, я поднялась из-за стола:

– Простите великодушно, не стоило мне в таком тоне с вами беседовать.

– Да ладно, – отмахнулась хозяйка, – дело понятное, сердце твое не на месте, от того и раздражаешься по пустякам.

– Не на месте.

– Полночи в подушку проревела.

Смутившись, я сделала вид, что рассматриваю слякотный пейзаж за окном.

– И вот что скажу, зря. И кручинишься зря, и думу черную думаешь. Прилетел к тебе сокол твой за сотни верст, это ли не радость?

«Вот нисколечко не радость. Странный прилетел, чужой, строгий. И говорить о том, что меня волнует, не стал. И как работать мне теперь прикажете? Нет, все, довольно. Немедленно все точки над „и“ расставлю, еще до начала присутственного времени. Перехвачу Крестовского в отеле для беседы личного характера, порву с ним пристойно и, обновленной и строгой, начну с чистого листа. Решено!»

Губешкина за моею спиною продолжала:

– А ты бы, Гелюшка, придумала лучше, как суженому своему чужое обручальное колечко на пальце объяснить.

Резко повернувшись, я поднесла руку к лицу.

– Колечко? Да это ведь просто фикция. Григорий Ильич его с меня по первой же просьбе снимет, только ото сна пробудится чародейского.

– Так прямо своему и скажи, достоверно получится.

– Это правда!

– И глазами точно также сверкнуть не забудь, очень красиво получится, оскорбленная подозрениями добродетель. А про шуры-муры свои с «фикцией» кареглазой промолчи.

– Захария Митрофановна!

– Целовались, – загнула хозяйка палец, – люди видели, обнимались, страстными взглядами обменивались, Григорий Ильич тебя невестою в общество ввел.

– Для пользы дела. Это «легенда» у нас сыскарей называется.

– Как не назови, хоть фикцией, хоть легендой, слухи уже пошли, не остановишь. Превосходительству столичному непременно донесли, не сомневайся, вот он и бесится от ревности, обижает тебя почем зря.

– Глупости! Семен Аристархович и ревность… это… Да они друг друга при встрече не узнают. А злится шеф за дело, потому что я задание не с блеском исполнила, а… без оного.

Гадалка сокрушенно вздохнула:

– Разберись уже, отдели зерна от плевел. Про задания твои сыскарские ничего не скажу, не разбираюсь, а в мужиках – поболе сопливых суфражисток. Семушка твой мужик? Не красней, я риторически спросила. Мужик. Значит собственник, как все они. Хочешь его успокоить, в любви своей заверь, верность посули.

– Как будто без слов непонятно?

– Тебе понятно, мне, потому что обе бабы, а ему разложи по полочкам, без намеков. Эта порода намеков не понимает.

– Я тоже… Не в смысле – мужчина, а с экивоками не в ладах. – Призналась я. – Спасибо, Захария Митрофановна, за науку.

– К нему пойдешь?

– Чтоб до службы переговорить начистоту и прямо.

– Умница, ступай. – Захария помахала мне на прощание и вернулась к картам.

Березневая оттепель превратила улицу в непролазное чавкающее болото, хорошо, я догадалась перед выходом надеть поверх ботильонов калоши, дорога до базарной площади заняла гораздо больше времени, чем обычно. Портье за конторкой отельного вестибюля (Давилов упоминал название «Империал») сокрушенно сообщил, что господин Крестовский в гостевой книге не значится, а господин Мамаев, который, напротив, значится, бронирование свое не подтвердил и в отель вчера не явился. Несолоно хлебавши, отправилась я в приказ. Зеленый от недосыпа Старунов бросился мне на встречу:

– Евангелина Романовна, ваше высокоблагородие, его превосходительство…

– В «Империале» не появлялся.

– Так они… – парень забормотал вполголоса, косясь на посетителей у конторки, – … со вчера в казематах засели, камеру себе выбрали, четвертую от входа по левой стороне, да и заперлись.

– В камере? – приподняла я скептично брови. – Изнутри?

– То есть, наоборот, велели себя на замок закрыть. – Старунов достал из кармана связку. – И строго настрого приказали, чтоб только барышня Попович, во сколько бы она на службу не явилась, и никто иной…

– Молодец, – перебила я и отобрала я ключи. – Займусь.

Не удивившись нисколько поведению начальства, Семен разные подземные штуки обычно для пополнения чародейских сил использовал, я спустилась в подвал. Воняло не лучше, чем давеча. Любопытно, чем? Вчера думала, что трупом, но труп оказался жив, да и запах шел отнюдь не снизу, застоявшийся он был. После разберусь, даже если придется все камеры по очереди обнюхивать.

Семен спал на голых нарах, подложив под голову свернутый сюртук. Вырез сорочки открывал часть груди, львиная грива стекала волнами с импровизированной подушки, лицо было спокойно и расслабленно. На цыпочках приблизившись, я несколько минут молча на него смотрела. Как он хорош! Такими античные мастера своих богов и героев ваяли. Только те холодные, мраморные, а этот живой и теплый, рыжий еще. Так бы и запустила обе руки в эту копну. Захотелось также провести пальцем по изгибу бровей и повторить то же самое губами.

Спокойно, Геля, дыши. Сначала разговор начистоту, а после…

Уговаривать-то я себя уговаривала, только рыскала глазами по спящему без зазрения совести, будто пытаясь каждую черточку запомнить, будто насытиться.

Устал Семушка бедненький, притомился, чардея. Бледненький такой. Сейчас проснется, кушать захочет, кофе испить. Опомнись, Попович, какое кушать? Сама-то со сна к столу бежишь или в другое место за другою надобностью? Ой! А беседа? То есть, сначала отпустить соколика для неотложного, здесь его дождаться, а потом…

– Хорошие казематы в этом Крыжовене. – Семен энергично потер лицо и открыл глаза. – Глубина, расположение, вдоль жилы земляной фундамент клали, все идеально. Доброе утро.

Не отвечая от болезненно перехватившего дыхания, я смотрела на правую руку чародея, безымянный палец которой охватывал ободок золотого обручального кольца. Вчера не заметила, или он ночью нацепил? Крестовский ответа не ждал, он поднялся с нар, потянулся, почти коснувшись пальцами потолка, тряхнул головой.

– Хорошие казематы и расчудесные приятели у нашего уездного Чарльз Гордона. Орден Мерлина. Слыхала?

Сглотнув горький комок, я ответила вопросом:

– Аглицкие чародеи?

– Они самые. – Семен встряхнул, расправляя, сюртук, оделся, тщательно застегнул пуговицы. – Тоже мне, сновидцы. Разумеется, кое-кто из наших общих знакомых более моего нынче смог, но…

Сапфировые глаза блеснули веселым торжеством. И в кольце у него сапфир. И у меня… Только… Мамочки, больно-то как…

Что за пауза? Начальство ждет восхищения?

– О! – выдавила я коротенько и выпучила глаза.

– А знаешь, как его прозвище?

– Кого?

– Геля, – протянуло начальство, дразнясь, – где твоя хваленая сыскарская смекалка?

Сжав кулаки с такою силой, что железо ключей впилось в мякоть ладони, я отчеканила:

– Вы, Семен Аристархович, видимо, о господине Волкове упомянуть изволили. Только мне гадости о нем слушать неприятно, посему дурочкой попыталась прикинуться. Простите великодушно.

Крестовского будто молнией пришибло, он замер, улыбка медленно сползла с лица. Я продолжала чеканить:

– Григорий Ильич Волков – господин исключительных моральных качеств и мой жених, посему, попрошу впредь при мне…

Воздуха закончить фразу не хватило.

– Понятно, – сказал шеф противным своим тоном, – не буду, впредь не буду, при вас особенно. Тем паче…

Он двинулся к выходу, обогнув меня, будто мебель, даже отступать не пришлось.

– …возможности беседовать с вами мне вскорости не предоставится.

Я семенила следом, оставив дверь пустой камеры приоткрытой. Крестовский продолжал говорить:

– Вечерним поездом, Евангелина Романовна, вы возвращаетесь в столицу нашей империи. Работа ваша в Крыжовене окончена, убийство прежнего пристава раскрыто.

– Минуточку.

– Что? Изволите возражать?

Обычно от гневливых ноток в начальственном голосе мне плохело, но сейчас я их проигнорировала, потянув носом:

– Отчего так пахнет? – Крестовский дернулся, я махнула примирительно рукою. – Нет, шеф, не вами, хотя ванну принять не помешает… И не из покойницкой…

Охотничьей собачонкой побежала я по коридору, задерживаясь у каждой двери.

– А с решением вашим я не спорю нисколько, велели уехать, уеду. Исходя из того, что вам лично пришлось приказ оставить, дела далее здесь не сыскарские предстоят, а вовсе чародейские. – Остановилась у запертой камеры, сдвинула створку обзорного окошка, в нос шибануло так, что глаза заслезились. – Поэтому в дальнейшем моем присутствии необходимости нет.

– Кто здесь заперт? – Прозвучало настолько близко, что я вздрогнула. Семен стоял вплотную, почти касаясь подбородком моего плеча. – У меня еще вчера на квартире нюх отшибло, когда я с этим… исключительно моральным юношей возился.

Я посмотрела в окошко, за ним царила полная темнота, призналась:

– Не знаю.

– Открывай, посмотрим.

– Почему света нет? – Не торопилась я исполнить приказание.

– Магические светильники реагируют на движение.

– А окно? Во всех камерах окошки у потолка.

– Дай ключ.

Согнувшись в три погибели, я прижала связку к животу:

– Сначала служивых кликнем в помощь.

– Ключ. – Сильные мужские руки сомкнулись поверх моих, пальцы Семена скользнули по запястьям.

– Ты потратился давеча, нюх вон даже отшибло.

– Какая неожиданная забота, – горячие ладони оглаживали мою кожу, лаская, – что ж ты ее к жениху не проявляла? Такой… замечательный… ключ.

Подлые приемчики его превосходительство применять изволили, у меня от близости его завсегда слабость, этим он и воспользовался, отобрал связку, отодвинул томную девицу от двери и рявкнул:

– Здесь стоять!

А я бы, например, присела. Прямо на стылый каменный пол.

Открыв камеру, Семен щелкнул пальцами, запуская внутрь летучий огонек. Закрыв ладошками нос и рот (помогало мало), я вытянула шею.

– Так-так… – Крестовский шагнул за огоньком, под его подошвами скрипнули стеклянные осколки, от движения под потолком зажегся светильник в железной оплетке. – Что за каторжане здесь у нас?

Взгляд мой сперва выхватил лоскут грязной мешковины, занавесивший окно, коричнево-желтые разводы на полу, драный сапог по центру, миски с подсохшей кашей числом три, жестяную кружку. Арестантов оказалось двое. Мужики лежали на нарах у стены и признаков жизни не подавали.

– Покойники? – испугалась я.

Шеф скользнул рукою под бороду ближайшего:

– Пока нет. – Он брезгливо отер ладонь о колено.

– А другой?

Но тот уже, постанывая, пытался сесть, тараща налитые кровью глаза, прохрипел:

– Води-и-ицы…

– Антип? – я переступила порог, чтоб удостовериться. – Антип Рачков? Извозчик?

– Пи-ит-ить… дайте пить, барышня…

– Это те самые разбойники, что навьим амулетом меня пленить пытались. – Сказала я шефу быстро, а мужику: – Потерпи, болезный, сейчас принесу.

Не дожидаясь дозволения, побежала я наверх. Старунов, уже закончивший с посетителями, вытянулся во фрунт.

– Что ж ты, Иван… – Стеклянный графин на конторке оказался полон, я его схватила. – Живодеры вы уездные! Как же так с живыми людьми возможно?

Он таращился.

– Рот закрой! – велела я. – Ведро возьми, да чтоб вода была чистая, в камеру неси.

– Ваш бродь…

– Исполнять!

Я побежала обратно. Крестовский чародеил, пальцы его порхали в воздухе, будто пощипывали невидимые струны, вонь разбавилась привычным мятным запахом.

– Быстро обернулась, – похвалил он весело, – я пока увечного пользую, ты целым займись.

Увечного? Отдав графин Антипу, я присмотрелась к его подельнику. Ноздря. Точно, такое его прозвище. Каторжанина из себя изображает беглого, от того что нос перекорежен.

– Ах! – Раздалось от двери, и Старунов упустил на пол ведро, стал мелко креститься, заголосил. – Это что же деется, люди добрые?

От моего шиканья смешался, подхватил ручку ведра (расплескалось там немного), бочком подошел, присел подле на нары Рачкова, зашептал тихонько:

– Не знали мы, не ведали, пристав велел сюда не заходить, лично…

– Еще! – взревел Антип.

– Тише! – придвинула я ведро. – Не мешай.

Разбойник захлюпал, как лошадь на водопое.

– Бумаги-то я уже когда оформил, чтоб этих, значит, по этапу отправлять. Душегубы, трупов на них с десяток, девять точно. – Иван дрожал и жался ко мне, будто ища защиты. – А пристав велел обождать с недельку, а я… а он…

– Обождать… – фыркнул разбойник. – Пристав!

– Старунов, – опустил шеф руки и повернулся к нам. – Возьми троих конвойных, увечного в больницу транспортировать надобно.

– Так точно.

Иван убежал, я едва успела подскочить к Семену, чтоб подставить плечо. Тот тяжело оперся:

– Зорин бы здесь не в пример лучше пригодился.

«Конечно лучше, – думала я возмущенно, – потому что его сила на лечение заточена, а ты, не успев поправиться, сызнова тратишься, себя не бережешь».

– Вечно ты, Попович, в неприятности встреваешь.

«Я еще и виновата?»

– И дружбу водишь со всяким отребьем.

«Вот дала бы ироду подзатыльник, да, боюсь, не допрыгну».

– Волков! Такой чудесный сыскарь! Эталон добродетели!

Нас попросили подвинуться, в камере стало многолюдно, служивые перекладывали увечного на носилки. Семен прислонился к стене, меня не отпустив, сказал печально.

– Ногу ему отнимать придется, разбойнику этому. Не успей я гангрену купировать, закопали бы с двумя конечностями.

– Что вообще происходит? – пискнула я из-под начальственной подмышки. – Поясни.

– Ты до сих пор не поняла? И этот… – Крестовский мотнул головой на Рачкова. – До твоего возвращения довольно красноречив был. Твой… Волков драгоценный на этих мужиках навий артефакт испытывал.

– Чего?

Ноздрю унесли, Старунов замыкал процессию, размахивая пустым графином, в камере остались только мы с Антипом.

– Чего? – передразнил он меня, вращая глазами. – Того! Сказал, людишки вы пропащие, клейма ставить негде, хоть польза от вас какая будет, дудочку из кармана вынул, пузырек еще с лоскутками… А уж дерется как! Пристав! Как же. Так тростью своею так меня отходил, до теперь кровью харкаю!

– Григорий Ильич? – переспросила я жалко.

– В другую камеру меня отведи, в чистую, – попросил шеф.

– Погоди! Господин Волков…

– На Ноздрю паразита подсадил… – Твердым нажатием на плечо меня направили к двери. – Этого запри пока, ключ в кармане… Паразит вызрел, покинул тело носителя, изрядно его повредив…

Семен подождал, пока я возилась с замками, и опять определил к себе под мышку.

– Я ведь не подозревала даже, ведь… Как так с живыми людьми?

– А он их за людей не считает, – объяснил Крестовский. – А дела свои – воздаянием благородным. Око за око, зуб за зуб. Но умен черт, не отнимешь, сообразил, как целый артефакт в человеческой плоти себе вырастить.

– Это не он, а мадам Фараония, чародейка, я рассказывала.

– Собираешься мое высокое мнение о талантах жениха порушить?

Ядовитостью сарказма этой фразы можно было травить клопов целого квартала.

– Уверена, – сказала я строго, – что Григорий Ильич предоставит нам объяснения сразу по пробуждении.

– Мне. Тебе он покаянное письмо напишет.

– Не суть!

– Попович, это на тебя не похоже. Ты чудовищное беззаконие оправдываешь? Может, тебе такое заступничество благородного заграничного джентльмена льстит?

– Думайте как вам угодно! Только прежде чем обвинять, обе стороны выслушать надобно.

В белоснежные ангельские крылышки господина Волкова верилось мне с трудом, вовсе не верилось. В Грининой это манере, в которой справедливость выше закона может быть поставлена. Но Крестовский столь откровенно надо мною потешался, что согласиться с ним я не могла.

– Ваше превосходительство! – Настиг нас Давилов и подхватил шефа под другую руку. – Позвольте помочь.

Мы втащили Крестовского в камеру, где он провел ночь, устроили на нары. Хозяйственный регистратор подложил под рыжую голову подушечку-думку, прихваченную из присутствия. Растянувшись во весь рост, Семен Аристархович принялся командовать:

– У Рачкова прибрать, накормить, подготовить документы и отправить ближайшим этапом. При другом приставить охрану, после операции направить в уездную тюрьму города Змеевичи, а точнее – в тюремный при ней госпиталь.

«Кто-то, кажется, неплохо к командированию готовился, – подумала я, – местные службы перфектно изучил. И указания разумны. Калек на каторгу не отправляют, так что Ноздря может еще Волкову благодарен будет».

– Дальше, – Крестовский огляделся, – сюда ванну доставить чистую, стул, вешалку, постельное белье, грех вашими ресурсами разбрасываться, в отеле селиться.

Удивление Давилова ничем не выражалось, он почтительно шевелил губами, повторяя про себя приказы.

– Попович! – Синие глаза остановились на мне. – Немедленно отправляетесь на станцию и приобретаете себе билет первого класса до Мокошь-града. Первого, Евангелина Романовна, а не того, который подскажет вам гнумья прижимистость.

– Так точно! – Отвечая довольно браво, я мысленно вздыхала, прикидывая оставшуюся наличность.

– Билет мне покажете.

– Ладно, то есть, так точно.

– А на обратном пути… Нет, погодите, еще багаж собрать надобно, а у меня ни малейшего желания хозяйке вашей представляться нет. Сделаем так. Возьмите извозчика, в кассы, на квартиру, после, уже с сундуком, в приказ. По дороге, будьте любезны, остановитесь подле цветочной лавки, букет захватите. Исполнять.

Потоптавшись на месте, я уточнила:

– Какого вида букет желаете? Для дамы, либо…

– Траурного! – Отмахнулось начальство. – Проследите только, чтоб цветы были живыми, а не штучными. Все. Оба ступайте. Давилов, меня не тревожить ни по какой надобности, пока Евангелина Романовна не явится пред вами с билетом в одной руке и букетом в другой.

Простившись по уставу, мы с регистратором вышли из камеры.

– Охохонюшки, – бормотал Евсей Харитонович в коридоре, – положеньице, хорошо, догадался подушечку прихватить, Ивашка сказывал, колдует его превосходительство, себя не жалея, вот вот сомлеет… А жентельмен наш заграничный… охохонюшки…душегубам, конечно, поделом, но…

Старунов вышел нам навстречу, Давилов передал приказы начальства.

– Федор увечного в больницу повез, – сказал мне Иван, – придется обождать.

Прикинув, что ожидание обернется возбужденной беседой на понятную тему, а одиночество лучший клей для починки как разбитых сердец, так и суфражистских идей, я решила:

– Пешочком справлюсь. А Федора, как появится, на Архиерейскую отправьте, пусть оттуда меня заберет.

На улице окутала меня холодная слякоть, и на душе было слякотно, но вовсе не от погоды. Волков злодей. Это мы как-нибудь переживем. Выскажу все ему в лицо. Немало в Берендии мерзавцев, скажу, даже и чрезмерно еще и из Британий заграничных выписывать. И пусть кольцо свое поганое снимет. Стоп. Как? Когда? По переписке? Ходить тебе теперь, Попович, пожизненно окольцованной. Ну и пусть! Замуж я и без того не собираюсь, тем более, когда Семен с другою себя решил связать. Поэтому без разницы, есть на мне кольцо, нет, и чье оно вообще. Напоминание мне даже будет, чтоб доверять незнакомцам впредь не смела.

В кассе служащий развел руками:

– Ни единого билетика барышня, не то что первого класса, даже сидячие все в темные вагоны раскупили. Последний день ярмарки, отбывают наши гости.

– Письменно это изложите, – сказала я, повеселев, – начальству предоставлю.

«Вот, Крестовский, выкуси, не получилось от меня избавиться! Терпи!»

Другой вокзальный работник наклонился к коллеге, у него в петличке торчала зеленая бутоньерка, зашептал что-то, шевеля руками за конторкой. Я вытянула шею. На столешнице лежал мой фотографический портрет авторства дяди Ливончика. Ох уж эта слава.

Мне улыбнулись, одарили комплиментами, попросили расписаться на карточке, и в момент, когда я заканчивала завиток над финальной «ч», на конторке будто по волшебству появился белоснежный картонный прямоугольник. В империи нашей градация для железнодорожных билетов по цветам установлена. Для третьего класса – зеленые, второй – розовые, ну а первый, соответственно.

Подавив разочарованный вздох, я лучезарно улыбнулась, поблагодарила, рассчиталась, попрощалась и пошла прочь.

Это судьба, Геля. Отпусти.

Губешкина, когда услышала от меня новости, расплакалась.

– Полноте, – обняла я старуху, – все равно мне скоро уезжать было.

– Так карты…

«Врут, – подумала я, – и покойников не прибавилось, и прочее не сходится. Повешенный до следующего полудня? Так я назавтра уже далеко буду. Ревность Крестовского? Нет ее, одно глумление высокомерное».

Кое-как утешив хозяйку, я собрала сундук, переоделась в дорожное шерстяное платье.

Единственное досадно, что не успела Чикова допросить и Мишкину повторно. Как они все-таки Блохина на встречу у проклятой усадьбы выманили? Чем? Нужно Семену Аристарховичу напомнить, чтоб уточнил и мне после пересказал. Пока лишь могу предположить, что дело возлюбленной пристава касалось, Нюты Блохиной. Наверняка один из листочков, которые неклюд углядел, был ее посланием. Девицу как раз на воды везли, она, наверное, попрощаться хотела.

Что еще? Ах, не забыть бы начальству клозетную головоломку передать. Ожидая Степанова, я разложила на столе в гостиной добычу. Ручка стеклянная, цепочка, кисет, листок бумаги. Нет, не знаю, как сложить. Может, это какие-то символические знаки? Ну, к примеру, это металл, это ветер, а кисет… Глупости. Вода в бачке была. Пододвинув к себе наполовину полный стакан, я бросила в него ручку. И? Сквозь стаканное стекло на меня посмотрел… круглый… глаз!

Вскрикнув от удивления и испуга, я вытащила диковинку пальцами, побросала все со стола в сумочку, быстро оделась, расцеловала прибежавшую на шум Губешкину, велела Дуняше велеть Федору мой сундук в присутствие доставить, ее тоже чмокнула в щеку и понеслась к шефу, теряя калоши.

– Семен! – ворвалась я в камеру. – Что покажу!

– А постучаться?

Крестовский только закончил принимать ванну, о чем свидетельствовала наполненная водой со льдом вперемешку оная, влажные его кудри и полотенце в руках. Мда, несколькими минутами раньше не только бы показала, но и посмотрела.

За мое недолгое отсутствие камеру успели меблировать, она теперь походила на сорочье гнездо, очень уж разномастно обставили, чем под руку подвернулось.

Ни слова не говоря, я вытряхнула на постель содержимое сумочки, схватила из развала стеклянную ручку, зачерпнула стаканом из ванны, плюхнула и протянула шефу:

– Это что?

Глаз моргнул, я развернула стакан другим боком.

– Отдышись и успокойся, – сказал Семен, помахивая полотенцем. – Око это всесмотрящее, не более чем потешный фокус. Да поставь, не мельтеши.

– Фокус? – разочарование мое было безмерным. – Там еще в комплекте… Вот.

Подле стакана я положила цепочку, кисет и листок.

– Помнишь, я говорила, где именно в квартире это спрятано было?

Шеф прищурился, хмыкнул:

– Обыкновенный хлам. Бумага в кисете? Из подобной, помнится, ординарец мой чудовищные «козьи ноги» скручивал. Цепочку я тоже объяснить могу простейшим же образом, но мне, извини, лень.

Он тряхнул полотенцем и жестом фокусника накрыл им предметы на столе:

– Крибле, крабле, бумс! После приберу. Билет купила?

– Ага, – я кивнула в сторону постели, – в семь вечера отправление.

– Прекрасно. А цветы?

– Сейчас сбегаю.

– Стоять! – Крестовский прищелкнул пальцами, и кудри его шевельнулись, моментально высохнув. – До вечера от меня ни на шаг.

– Нехорошо получается, – сказала я жалобно, наблюдая, как начальство надевает пальто, – не по-людски, мне попрощаться надобно перед отъездом.

Семен достал из жилетного кармашка часы, отщелкнул крышку:

– Успеешь. Сперва по служебным делам съездим.

Мы вышли, я привычно заняла место в полушаге за плечом Крестовского. Местность он явно успел изучить заранее, уверенно пересек площадь к цветочной лавчонке. Девица за прилавком зыркнула на меня без восторга, чародея же одарив такою волною восхищенного обожания, что мне почти захотелось вцепиться ей в волосы.

– Бутоньерочек свежих не желаете?

Семен не желал, ни свежих, ни вялых, ни, избави боже, зеленых под цвет глаз прелестной дамы.

Одарив меня взглядом торжествующим (захотелось проредить патлы не почти), она бросилась составлять букет из темно-бордовых гвоздик. Крестовский наблюдал движения ловких девичьих рук, расспрашивал, какие чары используют для цветочной торговли, у кого амулеты заказывают, да не найдется ли случайно семян на пророст. Барышня подхихикивала, отвечала, что семян нет, а подколдовывает сама. Семен выразил счастие от встречи с коллегой. Зубовный мой скрежет слегка маскировали позвякивания развешенных под потолком ветряных колокольчиков. Забавная безделушка, наверное, заграничная. Синие глянцевые бусинки с черными точками. А врет ведь девка, потому что, если это не амулет, то… не сойти мне с этого места. Букет передавался с таким расчетом, чтоб коснуться руками.

– Попович, – велело начальство, – рассчитайтесь.

Пришлось доставать наличность. Мстительно не заплатив ни копейки сверх положенного, я спрятала в сумочку почти совсем пустой кошелек и побежала за Крестовским, даже не подумавшим меня обождать. Семен кликнул извозчика, оказавшегося мне незнакомым, велел везти к городскому погосту.

Дорога длилась три четверти часа, почти все время мы молчали. За городом снег еще не сошел, за полозьями оставались жирные грязные полосы. Как только на горизонте показались кладбищенские кресты, Крестовский повернулся ко мне:

– Ничего странного не заметила?

– Ничего, – вздохнула я. – Потому что приворот любовный, который на тебя цветочница нацепила, дело вполне обычное.

– Чем?

– Известно, – я пожала плечами, – ноготки заточены, под ними зелье, оттого девица за перчатку залезть старалась, и потому ты мне велел за букет платить.

– Умница, – улыбнулся шеф и щелчком отправил на дорогу красного клопа, в виде которого я означенный приворот наблюдала. – Не растеряла хватки.

Обернувшись на возницу, я сказала негромко:

– Если я такая умница, может о деле мне расскажешь?

В синих глазах читалась жалость, не высокомерная, а вовсе виноватая, чтоб скрыть ее, Семен привлек меня к себе и шепнул:

– Не могу…

Я совсем немножко помедлила, прежде чем отстраниться.

– Ну нет, так нет, ваше превосходительство.

Сани остановились у кладбищенской сторожки, поданную для помощи руку я проигнорировала, спрыгнула с саней:

– Блохина за оградой…

– Молчи, – махнул Семен букетом. – Ступай за мной.

Извозчик остался ждать, мы обошли сторожку, увязая в сугробах и хрустя наледью, приблизились к торчащему из снега деревянному кресту.

– Здесь, – сказал чародей уверенно и бросил букет вперед, гвоздичные стебли вонзились в наст как ножи. – Эх, Степан…

– К Давилову он является, – наябедничала я без благоговения, – во снах, просит праха не тревожить.

– Неужели? – начальство удивилось. – К Евсею Харитоновичу?

– Губешкину еще стращает, но ту молчаливо.

– А это уже любопытно. – Крестовский посмотрел на могилу. – Только эти двое?

– Может еще кто удостоен, мне не сказывали.

– Понятно… Пошли.

– В город?

– Рано. Сперва давай по кладбищу прогуляемся.

Романтичного в прогулке не было ровным счетом ничего. Шеф изображал экскурсанта, ходил от памятника к памятнику, читал выбитые в граните либо мраморе эпитафии, шевеля губами, подсчитывал годы жизни усопших. Горожане и после упокоения находились в соответствии прижизненному своему статусу, мещане лежали отдельно от купцов, последние же еще ранжировались по богатству. Позолоты в гильдейском секторе было столько, что в глазах рябило.

– Любопытно, – проговорила я, заметив в отдалении могильщиков за работой, – отчего священника при них нет. Разве на месте отпевать не положено?

– Положено, – согласился Семен. – Прости, если мои прикосновения тебе теперь неприятны, но, будь любезна, мне плечо предложить.

– Чего?

– Слабость, – объяснил он и тяжело оперся.

Я-то спрашивала о другом, о том, отчего вдруг чародей решил, что мне близость его противна, но решила не настаивать. Крестовский едва шел, но, несмотря на это, повел не к саням, а через главные ворота мимо сторожки обратно к могиле Блохина. За время нашего отсутствия гвоздики вымахали в длину локтей на пять, лианно оплели крест и сменили цвет на иссиня-черный.

– Понятно, – вздохнул Семен, и я заметила блеснувшие в его глазах слезы.

Кое-как загрузившись в сани, даже извозчику пришлось подсоблять, мы поехали в город. Крестовский, не скрываясь, плакал, а я сидела тише мыши и сдерживалась, чтоб самой не разреветься. Таким я шефа не видела никогда.

– С возрастом, Попович, – сказал наконец чародей, – нападает на мужчин нездоровая сентиментальность.

– А нельзя в преклонном тридцатилетнем возрасте толику предусмотрительности получить? – хмыкнула я. – Чтоб не скрести силы по донышку, а в казематах пару дней поспать, прежде чем чардеить направо и налево?

– Посплю, – пообещали мне. – Отправлю тебя в столицу и…

«А присмотрит кто? За тобою и за приказом?» – Хотелось спросить, но промолчала. Он все уже решил, в Крыжовене меня видеть не желает. От недоверия, либо из необходимости простушку-не чародейку от опасности уберечь. После расскажет. И с личными темами я приставать к нему не буду. Не ко времени. В Мокошь-граде расстанемся. Подумаешь, на недельку дольше пострадаю.

Семен уютно дремал на моем плече, и я не отказала себе в удовольствии сунуть нос в его волосы. Мята и ваниль, немножко дубовой коры, чуточку дыма, знакомые все запахи, приятные. Век бы так сидела. За городской заставой я велела извозчику править к богадельне.

– Куда? – переспросил Семен, открыв глаза. – Ах, прощаться.

– Здесь сойду, – предложила я, – а ты в приказ поезжай.

– Даже не надейся от меня избавиться. Было сказано – ни на шаг.

Малышня обступила нас, радостно галдя. Дети в новых нарядных костюмчиках, умытые, причесанные, сытые. Перфектно-то как! Крестовский посмотрел на меня удивленно.

– Геля! – кричал Мишка. – Что за новый фраер?

– Стыдись, отрок Степанов, не фраер, а целое его превосходительство, начальник мой из столицы.

– Чародей? – Костыль сбросил под ноги ворох искорок. – А так могет?

Шеф признался, что не могет, и блаженненький Митька в утешение отдал ему почти не обгрызенный леденец.

– Евангелина Романовна! – Квашнина помахала с вершины лестницы. – В кабинет проходите.

Одарив бывшую мадам Фараонию быстрым взглядом, Семен вернулся к своему леденцу:

– Одна ступай, я здесь подожду.

Беседа наша с директрисой затянулась почти на час, я рассказала о приказных новостях, она о приютских. Мой скорый отъезд Елизавету Афанасьевну удивил и не обрадовал.

– А Грегори наш воин как же? – спросила она шаловливо. – Так и бросишь страдальца?

Посмотрев на свой перстень, я призналась в том, что Волков с арестантами вытворил.

– И что? – удивилась Квашнина. – Его пассию обидели, он отомстил. По-мужски это, по-джентльменски. А то, что не по закону, так и…

Поморщившись от запаха жженого сахара (именно так мне квашнинское чародейсво пахло), я перебила:

– Господин Волков вовсе не заезжий аглицкий стихоплет, а чиновник.

– Что ж, чиновникам и любить нельзя? – Она вперилась в меня взглядом, хмыкнула. – То-то, погляжу, тебя примерный чиновник что болонку дрессирует.

Оберег на моей груди потеплел и завибрировал, директриса отшатнулась в испуге:

– Прости, Гелюшка, дуру старую.

Попрощались мы дружески, поцеловались даже троекратно. Елизавета Афанасьевна пообещала за Гриней присмотреть и посулила нам с ним скорую встречу, так как всенепременно Григорий Ильич оправдаться передо мною способ изыщет.

Я спустилась по главной лестнице, на душе было отчего-то неспокойно. Крестовский обнаружился в углу вестибюля на кожаном диванчике, окруженный приютской ребятней. Митька сидел у него на коленях, сосал конфету и играл чародейской сапфировой серьгой. Встретив мой взгляд, Семен изобразил комичную сокрушенность и весело мне подмигнул.

– Начальник сказывал, ты прощаться пришла. – Подошли ко мне Мишка с Костиком.

– Уезжаю. – Обняла я пацанов по очереди. – Писать буду.

– Рыжий твой тоже обещал, что напишешь. – Мишка всхлипнул. – А Костылю в ноги каких-то стрел пустил.

– Щекотит, – прислушался к себе калека, – и вроде как огнем туда-сюда тилибомкает. Семен Аристархович говорит, у меня каналы силы не туда пошли, от того ходилки усохли, сказал, тренировать их и чародейски, и по-простому.

– Перфектно!

Приближающийся Крестовский дробился в десяток маленьких Семенов сквозь накатившие на меня умильные слезы. Шел он медленно, но не только потому, что приноравливался к шажочками блаженненького малыша, я видела, что каждый шаг дается чародею с трудом.

Подскочив к Семену, я подставила плечи.

– Устал дяденька, – пропел Митька тоненько, поднял ко рту облизанную палочку, дунул и протянул чародею целехонького леденцового петушка. – Накось, поправься.

Крестовский сладость взял, присел на корточки и взял мальчишку за плечи:

– Запомни, Дмитрий, никогда так больше не делай.

– Ты кушай, дяденька. Нешто не понял, без тебя так не сдюжу?

Сироты, окружившие нас со всех сторон, настороженно примолкли, Семен поднял на меня абсолютно несчастные глаза, вздохнул, вернулся к Митьке:

– Сделаем так, малыш, дядя чародей сейчас твои силы запечатает… – он быстро сдернул с мочки серьгу и приложил ее к детскому уху. – Не бойся, это на время.

– Леденчик кушай! – хихикнул пацан, сапфир блеснул от движения.

Крестовский засунул в рот петушка, щеки раздулись по-мышиному, повторил манипуляции со второй серьгой, сплюнул на мрамор пола чистую палочку и щелкнул пальцами. Сапфиры побледнели и растаяли.

Пружинно поднявшись, чародей обратился ко мне:

– Можем идти.

С четверть часа еще я целовалась и тискалась с ребятишками, всплакнула даже, а на улице спросила:

– Митька тебе с леденцом сил передал?

– Редкий дар у ребенка, можно сказать, исключительный. Поэтому… – Семен вдохнул холодную влагу полной грудью. – Неважно. Слушай, Попович, а не закусить ли нам с тобою на дорожку?

– Если платишь ты.

– Совсем поиздержалась?

– На букетах в основном.

– Ладно, веди, показывай, где тут столичных сыскарей покормят вкусно.

Ресторацию я выбрала с расчетом, чтоб пройти мимо «Фотографического храма искусств» господина Ливончика.

– Соломон! – помахала через витрину. – Выйди на минутку.

– Геля! – Ливончик выглянул, скрылся в салоне, вернулся с двумя большими конвертами. – Твой портрет, за который уплачено, и другой такой же жениху, господин Волков просил не раскрашивать.

Крестовский гнуму поклонился и стал рассматривать мой раскрашенный витринный лик, сверяя его с оригиналом. Ни то ни другое ему не нравилось.

Я принялась многословно, по-гнумскому обычаю, прощаться.

– Погоди. – Ливончик схватил меня за шею, заставляя пригнуться. – Как поедешь… – Он бросил быстрый взгляд на Семена. – До Змеевичей ни с кем в разговоры не вступай и, ни боже мой, ни от кого угощений не бери.

– Чего? – протянула я удивленно.

– Я все сказал. – Гнум чмокнул меня в щеку. – Маменьке поклоны и все в таком роде.

И он ушел, звякнув дверными колокольчиками. Крестовский на них задумчиво посмотрел:

– Хороший амулет и полный. Надеюсь, этот сопливый малышонок не менее мои сапфиры зарядит. Попович, рот закрой, я голоден.

Я ничего не понимала, вообще ничего. И тон у шефа был таким показательно противным, и слова немилосердные. Что он, что Гриня – два сапога пара. Нет, бежать, прочь, в столицу, к любезным товарищам, к привычной службе. Стоп, Геля, подумай. Ладно, Волкова ты знаешь мало, но уж Семушку своего изучить успела, даже со скидкой на твою кошачью в него влюбленность. Подлости в нем нет, а вот хитрости изрядно. Не болтай, вопросов не задавай. Так надо.

В ресторации шеф выбрал столик у окна, сделал заказ, всесторонне и основательно обсудив его с официантом, и, ожидая подачи блюд, рассеянно на меня воззрился:

– Евангелина Романовна.

– Семен Аристархович, – ответила я в тон, откладывая горбушку.

– О делах наших скорбных побеседуем?

– С превеликим удовольствием. – Хорохорилась я перфектно, и голос не дрожал и глаза не влажнели. – Приступайте.

Я подозревала, что сейчас мне дадут отставку и вовсе не служебную.

Крестовский отвел взгляд:

– Зла на тебя не держу, ты барышня молоденькая, неопытная, от того ветрена…

Тут халдей принялся накрывать на стол, и чего там у меня дальше с качествами не ладилось, расслышать не удалось. На поверхности супа плавало блестящее пятно жира, меня замутило. Крестовский, продолжая говорить, расправил на коленях салфетку, взял ложку:

– … более молодого соперника… – Он попробовал суп, остался доволен. – … собою приятного, воспитанного и…

Есть не хотелось, я отодвинула тарелку.

– А то, что ты от Григория Ильича нынче уедешь, к лучшему. Ежели чувства ваши крепки, разлука их лишь укрепит. – Крестовский закончил с первым, кивнул подавать горячее. – Это я тебе с ответственностью, подкрепленной опытом, заявляю.

– Какая удача, – пробормотала я, – что смогла я получить совет от пожилого товарища.

Шеф крякнул и насупился, я принялась выписывать на скатерти столовым ножом вензельную «Г»:

– И какое невыразимое счастье, ваше превосходительство, что вы, с вашею мудростью, мое новое положение молниеносно уяснили, и разложили по полочкам. Господин Волков, он… Я только его увидала, поняла, вот оно, настоящее, а что прежде бывало, не более чем увлечения. – Я рисовала сердца и стрелы, крахмальный лен под ножом уже стал лохматиться. – Любовь, страсть, единение душ. Мы с Григорием Ильичом идеальную пару составили.

– Да уж наслышан.

– Потому что от людей не скроешь. – Отложив нож, я жалобно посмотрела на начальство. – Одно печалит, Семен Аристархович. Вы-то теперь как? Только представлю ваше одиночество, сердце щемит.

Крестовский изобразил лицом приличную грусть:

– Да уж как-нибудь.

– Отыщется какая-нибудь разбитная вдовушка, по возрасту вам подходящая, чтоб… – Умильно сложила я руки перед грудью. – Чтоб доживание ваше скрасить?

Одновременно мы с собеседником бросили взгляды на его кольцо.

– Добрая моя, славная девочка, – Крестовский взял меня за руку, наши с ним сапфиры оказались рядышком, мой выигрывал как чистотою, так и по размеру. – Не думай обо мне, следуй за сердцем.

Эх, жаль, расплакаться не получалось, а то бы оросила слезами сомкнутые ладони. Шут балаганный! Дай только возможность, такой скандал закачу, с битием посуды и ором вселенским. Ты только справься, Семка, живым и здоровым ко мне вернись.

Закончив с расставанием, мы приступили к горячему, беседуя о невинных столичных новостях, как то: театральные новинки и предстоящие масленичные гуляния.

Душа моя пела, отставка оказалась вовсе понарошечной, для виду, иначе вины за нее Семен на меня не взвалил бы. Кому именно представление предназначалось, я не знала, но и это меня не тревожило. Шеф взрослый, опытный, в нем я уверена. Мешать не буду.

Отдав должное десерту, мы вышли из ресторации. В темном уже небе грохотали, рассыпаясь, искры фейерверков. Последний день ярмарки подошел к концу. Сани ждали у приказного крыльца, Федор проверял багажные крепления. Мне даже внутрь заходить не пришлось, служивые вышли на двор попрощаться. На сей раз обошлось без объятий и поцелуев.

– Убедиться, что ее высокоблагородие со всеми удобствами разместилась, – велел шеф вознице, – и отправления дождаться.

Федор обещал.

Мы сели в сани, когда они тронулись, я, не удержавшись, обернулась. Группка мужчин в мундирах у крыльца окружала высоченного чародея, как стая ворон-падальщиц.

Семен десяток раз успел пожалеть, что лично не посадил Гелю в вагон. Приказной Степанов все не возвращался, хотя время приближалось к половине восьмого. Крестовский ждал в кабинете. Попович умница, проблем быть не должно. Она все поняла и приняла, игру поддержала. Даже, если с ее стороны, это и не игра вовсе, и рыжая суфражистка влюбилась в заграничного хлыща Волкова, пусть. Главное, чтоб она сейчас уехала. Живой, здоровой, в своем уме. Ее отпустят, она им не нужна, ни сыскаркою, ни рычагом воздействия на столичного чародея.

В дверь постучали, Крестовский оторвал взгляд от настенных часов, отставной гренадир Федор отрапортовал, что чиновная барышня в вагон села, он багаж где положено разместил, поезд отправился с десятиминутною задержкой. Семен подчиненного похвалил, поднялся из-за стола. Теперь можно было и запереться в чудесном подземном каземате до рассвета. Один, он совсем один.

– Ваше превосходительство! – Давилов вбежал в присутствие, когда Крестовский уже пересекал общую залу. – Там Григорий Ильич сызнова…

Пришлось подниматься в казенку, осматривать спящего. Дело того не стоило, насколько уразумел чародей, конвульсивные телодвижения Григория Ильича происходили от того, что именно в этот момент он в своих туманных пределах астральную проекцию артефакта испытывал, фехтовал тростью, может даже против кого-то наколдованного сражался. Успокоив коллежского регистратора, Крестовский уже собирался покинуть спальню, но был остановлен громогласным женским воплем.

– Гриня-а-а-а! – Барышня Попович пронеслась к постели, сбрасывая на пол шубку, рухнула на колени, заломив руки. – Не могу, ваше превосходительство, возлюбленного своего покинуть! Сердце не велит! Что хотите со мною делайте! Хоть чина лишайте, хоть под арест, хоть…

Она поправила на носике очки и сказала спокойно:

– Слыхали новости? Бобруйского-то нашего Гаврилу Степановича…

Волков застонал, зашарил рукою по одеялу, Евангелина Романовна взяла его ладонь, сжала:

– Гришенька, сокол мой ясный.

– Что с купцом? – обреченно спросил Семен.

Попович всхлипнула, подняла на него сухие злые глаза.

– Убили барина, королька нашего золоченого. Вы, Евсей Харитонович, – обратилась она к Давилову, – в приказ ступайте, там господин Хрущ в нервическом припадке бьется, заявление представляет.

– Какого… – начал Крестовский, когда регистратор ушел.

– Такого, – перебила Евангелина Романовна. – Эдакого. Знаю я ваше мужское злонравие, я в дверь, а прочие отставные возлюбленные Гриню моего портить. Не так что ли? Едва успела.

– Геля!

– Что Геля? Скажете, не чардеили? То-то мятою на двор даже смердит! Нет уж, ваше превосходительство, останусь я при возлюбленном своем и ничего вы мне не сделаете. А, знаете, почему?

– Почему?

Попович поднялась, вытерла руку о подол:

– Кроме меня, непослушной, убийство Бобруйского у вас расследовать некому. Потому петлички с меня рвать вы погодите, сперва службу исполнить позволите. А в свободное от службы время я с Грегори своего драгоценного глаз не спущу. После, когда он ото сна пробудится, мы с ним вместе решим, в каком качестве я при нем в Крыжовене останусь, любезною супругой вовсе без чина, либо… Впрочем, вашего превосходительства это уже касаться не будет.

В голове Семена Аристарховича стало пусто и гулко, он шумно дышал, не в силах подобрать приличных слов, наконец выдавил:

– Расследование?

– Поделим полномочия, – кивнула сыскарка. – Я займусь купцом, вы окончите старинное дело вашего Блохина.

Они помолчали. Вернувшийся Давилов многозначительно кашлянул от порога.

– Евсей Харитонович, – Геля развела руки, будто готовясь заключить коллежского регистратора в объятия, – коечку мне здесь организуйте, не в службу, а в дружбу. Репутация моя девичья вовсе порушена, посему скрываться более не желаю. Распорядитесь. Хрущ ждет? Тогда я с ним к Бобруйским отправлюсь, тело осмотреть. Вас же, господин Крестовский, более задерживать не смею, подземелья вас, кажется, заждались.

Семен витиевато, но неслышно ругнулся.

Зеленые глаза сыскарки дрогнули, ручка поднялась к правой мочке:

– Стыдитесь, ваше превосходительство, при дамах…

Крестовский рассмотрел в девичьем ушке белоснежный продолговатый предмет, сказал одними губами:

– Ты уверена?

Геля улыбнулась и молча решительно кивнула.