Читать книгу Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль - Страница 6

* * *

– ЗАХАР —

Прихожая всё ещё пахла холодом, пылью и её духами, что-то сладкое и неуместное здесь.

Нужно было выгрузить машину и заглушить её.

И поскорее.

С каждым шагом тело, разогретое движением, напоминало, как долго оно было на грани.

Теперь, в относительном тепле, усталость наваливалась тяжёлым, свинцовым плащом.

Я вышел обратно в ночь.

Мороз уже не кусал так яростно, он просто напоминал о себе глухой, пронизывающей дрожью в костях, которую я подавлял силой воли.

Как и всё остальное.

Юля пыталась вызваться помочь, но её попытка была такой же слабой и нелепой, как и всё её поведение.

Я отмахнулся.

Меньше слов. Меньше суеты.

Осталось забрать документы из бардачка и эти её праздничные ветки.

Я открыл дверцу, наклонился.

Бардачок щёлкнул, открылся.

В свете фонарика, первое, что я увидел, были не документы.

Это была коробка с нарочито гладким дизайном и розовой надписью, которая не оставляла сомнений в содержимом.

На секунду время сплющилось.

Всё внутри резко и гулко затихло.

Я замер.

Первой волной было чистое, физическое смущение.

Жар ударил в основание шеи и пополз вверх к ушам.

Мне даже показалось, что температура поднялась на десять градусов, и я ощутил себя нарушителем, бесцеремонно вломившимся в запертую зону её интимности.

Это была вещь конкретная, качественная, говорящая о внимательном и серьёзном отношении к собственному телу.

И этот факт обезоруживал сильнее любой пошлости.

За смущением, через долю секунды, пришло острое, режущее удивление.

Мой мозг, привыкший к сухим фактам, алгоритмам и выживанию, увидел не «развратницу», а целостную взрослую женщину, которая знает, чего хочет, и не ждёт милостей от случая или мужчины.

И во мне вспыхнуло не презрение, а странное, почтительное уважение, смешанное с лёгким уколом неловкости за свой возможный провал.

Почему-то мне пришла мысль, что я и она…

«Интересно, а я бы дотянул до её стандартов?» – мелькнуло где-то на задворках сознания.

Тряхнул головой, прогоняя глупую мысль.

В этот момент я принял единственно верное решение: не комментировать, не шутить, не делать вид, что не видел.

Видел, оценил масштаб.

«Совершенная мощь. Размер для незабываемого удовольствия», – гласила идиотская фраза на боку коробки.

Но тут же пришло глухое раздражение.

Забралась в лес одна, не имея ни малейшего понятия о выживании.

Подобрала первого попавшегося мужика с дороги, потому что «нельзя же его оставить на морозе».

Не знает, как затопить печь, как проверить электрику, где у неё дрова.

В лесу, полном ресурсов, она бы умерла в первую же ночь от собственной беспомощности.

Все современные люди такие.

Я с лёгким раздражением, который клокотал где-то глубоко внутри, осторожно вынул коробку.

Под ней лежали документы.

Что ж, это её личное дело.

Как и моё – ненавидеть людей после сегодняшнего дня.

А физиология вещь банальная.

Мне в голову никогда не приходило решать вопрос вот так, механически.

Для мужчины это была какая-то жалкая, унылая капитуляция.

Но кому, какое дело?

Забрал документы, коробку, (осторожно, как взрывное устройство).

Потом достал из багажника связку пихтовых веток.

Они пахли лесом, жизнью, тем, что было реальным, а не этой пластиковой пародией на близость.

Заглушил машину, закрыл.

Тишина окончательно обрушилась на уши, и в ней зазвучал гул усталости.

Войдя в дом и на кухню, я сразу увидел её.

Юля стояла посреди кухни, пылая таким румянцем, что могла бы заменить гирлянду.

Её глаза метались, словно искали срочное убежище.

Она была смущена до состояния «растаять и стечь в канализацию».

Я не стал ничего комментировать.

Какая разница?

Это её выбор, её маленькие секреты.

У меня своих полно, и они куда тяжелее.

Ветки положил на стол.

Вручил документы и коробку.

И, глядя прямо в её испуганные, виноватые глаза, сказал:

– Столь нежную технику лучше не держать на морозе. Испортится.

Пусть это будет последним, что я скажу на эту тему.

Мне было всё равно. По-настоящему всё равно.

Она начала что-то лепетать, оправдываться.

«Я одинокая… я думала…».

Боже, какая мука.

Я прервал её.

– Юля, вы взрослая женщина. Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться. Совсем.

Это была не снисходительность.

Это была правда.

Меня не волновали её игрушки.

Меня волновала лишь нарастающая, тягучая усталость.

Я хотел горячего чая.

Хотел смыть с себя не только дорожную грязь, но и липкую плёнку сегодняшнего предательства.

Хотел, чтобы этот день закончился.

Чтобы темнота за окном поглотила всё: и её смущение, и мою злость, и память о голосах тех, кого я считал своими друзьями.

Завтра будет другой день.

Завтра я подумаю, как жить дальше.

А сегодня нужно просто выжить.

И ещё нужен чай.

Всё остальное – несущественный шум.

* * *

– ЮЛИЯ —

Победа! Настоящая, звонкая, жидкая победа!

Из крана на кухне с шипением и брызгами хлынула вода.

Пока ледяная, пробирающая до костей, но вода!

Значит, и в туалет можно бежать и думы подумать там, и чайник наполнить, и вообще – цивилизация вернулась в мой заброшенный форпост.

Я почти прыгала от радости, слушая, как водонагреватель в санузле издаёт обнадёживающее урчание, скоро будет и горячая.

Счастье оказалось таким простым: тёплая вода и крыша над головой.

И вода в чайнике уже булькала, наполняя дом уютным звуком, которого так не хватало.

Я металась между пакетами, холодильником и шкафами, как белка перед праздником.

Стол нужно было нормально накрыть.

И не просто накрыть, а устроить пир!

Чтобы отблагодарить Захара…

И чтобы он не пожалел, что связался со мной.

На тарелку водрузила бутерброды: с маслом и красной икрой (пусть оценит шик!), с сыром, помидорами, колбасой (классика!).

Печенье высыпала в вазочку, конфеты в другую.

Лимон нарезала тонкими дольками, а вдруг он любит чай с лимоном?

Ему вообще полезно, витамин C всё-таки после такого-то переохлаждения!

Я смотрела на свой импровизированный банкет и смущённо понимала, что мало этого, мало.

Захар мужчина большой, еды надо много.

Мой бывший муж вообще жрал много и не полнел, и жрал столько, что мне иногда хотелось, чтобы кто-то придумал выпускать еду для мужчин особо крупных пород сразу в пакетах, как для собак.

Высыпал ему в миску, то есть, в тарелку и пусть ест.

Короче, не думала я, что со мной будет мужчина.

Его же кормить надо много и сытно.

Одними бутербродами с чаем, он сыт не будет.

А вся остальная еда у меня была сырая, её готовить надо.

Курица, на салаты…

Ох… Это всё завтра только.

Ну и главное, чтобы Захар не заболел, а то Новый год будет грустным.

И тут я вспомнила про главное.

Рывок к своей сумке, и вот она – моя походная аптечка, размером с небольшую косметичку, но по начинке способная конкурировать с аптечным пунктом.

Родители приучили: куда бы ни ехала, лекарства должны быть под рукой.

У меня тут было всё: от пластыря, антипохмелина, средства от отравления и активированного угля до антибиотиков широкого спектра и мощных противовирусных, и прочего.

Я удовлетворённо перебирала упаковки.

Если что, этого полярного медведя я накормлю не только бутербродами, но и ударной дозой иммуностимуляторов, закутаю в три одеяла и буду отпаивать чаем с лимоном до полного выздоровления.

Готова была даже в камин его засунуть, если понадобится!

Как раз в этот момент на кухню вошёл он.

Я возилась с пачкой сахара-рафинада, найденной в глубине шкафа.

Пачка была невскрытая, но пыльная, а срок годности… хм, истёк четыре года назад.

Но это же сахар!

Что с ним может случиться?

Он не портится, он становится только… винтажным.

Я подняла глаза и замерла.

Захар стоял в дверном проёме, плечами почти касаясь косяка.

Он скинул плед и теперь был только в своих штанах и серой майке, которая обтягивала торс, подробно описывая рельеф мышц, которые явно были выкованы не в фитнес-зале.

При нормальном, тёплом свете кухонной лампы он выглядел… божественно.

Нет, не так.

Древнескандинавски-брутально.

Настоящий викинг, заблудившийся во времени и пространстве, но не в собственной силе.

Мысленно я окрестила его «Дед Мороз», но ему отлично подойдёт «Викинг» и я представила, как он одним движением разламывает пополам ледяную глыбу.

А ещё его лицо…

На его каменном, невыразительном лице было написано что-то вроде… лёгкого шока.

Он посмотрел на стол, уставленный яствами, как будто видел не бутерброды и печенье, а сложную инженерную схему, которую не мог расшифровать.

Он медленно провёл рукой по затылку, смущённо почесал его.

– Мне право даже неловко, – произнёс он своим низким голосом, и в нём впервые прозвучала какая-то неуверенность.

Этот жест, это признание разбили лёд внутри меня лучше любого камина.

Я рассмеялась, чувствуя, как смущение от «нежной техники» наконец-то отступает.

– Пф. Это мне неловко, Захар, – улыбнулась я, наливая кипяток в заварочный чайник. – Я тут устраиваю пир во время чумы, а вы в это время ледяные трубы отогревали. Вам чай с сахаром или без?

Я потрясла пачкой «винтажного» рафинада.

– Но предупреждаю, у сахара срок годности вышел. Думаю, он уже превратился в антиквариат. Может, даже стал слаще от времени.

Он подошёл к столу, сел на стул, который под ним слегка скрипнул, как бы жалуясь на такую ношу.

– С сахаром, – сказал он после паузы. – Если он, конечно, не радиоактивный.

– Проверим тогда на мне, хотя с сахаром я не пью, – пошутила я, бросая кубик в свою чашку. – Если к утру у меня не вырастет третья рука, значит, можно и вам.

Он улыбнулся и бросил в свою чашку два куска.

Я села напротив, украдкой изучая его.

При свете было видно усталость в уголках его глаз, щетину и… неожиданную правильность черт.

Чёрт, он был не просто брутальным.

Он был чертовски привлекательным в этой своей дикой, неотёсанной манере.

И эти руки… большие, с содранными костяшками, которыми сейчас осторожно, почти неловко, брал бутерброд с сыром, помидором и колбасой.

Как будто боялся раздавить его.

«Ну всё, Юль, – мысленно вздохнула я, отхлёбывая чай. – Ты не только в тайге заблудилась. Похоже, ты ещё и влипла по уши. И всё из-за какого-то моржа-викинга, который бутерброд ест, как аристократ».

Но, честно говоря, мне это начало нравиться.

Это было в тысячу раз интереснее, чем встречать Новый год в одиночестве с салатом «оливье» и чувством глубокой неудовлетворённости.

Даже если мой спаситель считал меня беспомощной городской идиоткой с сомнительным содержимым бардачка.