Читать книгу Рубеж - Тимофей Рахманин - Страница 2
Штыковая
ОглавлениеДед Семён и дед Николай были последними стариками в деревне из тех, кто прошёл войну.
Оба ушли на фронт почти мальчишками, в сорок первом. Обоим повезло – вернулись. Уходили мужики на фронт и в сорок втором, и в сорок третьем… Но самое странное, что из девятнадцати, ушедших из деревни в сорок первом, вернулись семнадцать. А из тех, кто ушёл позже, не вернулся никто. Семён и Николай часто об этом вспоминали, но чем дальше – тем меньше произнося слов, больше вздыхая и тяжело переглядываясь…
Каждый год, на Девятое мая, под вечер, бабы выносили во двор столик, накрывали его обязательно белой праздничной скатёркой, ставили бутылочку самогонки, отварной картошечки, огурчиков, хлеба, лучка с солью и уходили, дабы не мешать старым друзьям. Старикам всегда было о чём поговорить, вспоминая былое, порой и до утра сиживали. «Серьёзные разговоры» начинались обычно после третьей. Так и в этот год…
– Да-а-а… Жуков был голова…
– Да-а-а… Ток… Это потом голова… А до того – тьфу…
– Да-а-а… – опять вздохнул дед Семён. – Не он один, «до того» – сам Иосиф Виссарионыч чуть не обделавшись был!
– Може, и не совсем, конечно, так… Товарищ Сталин-то… Може, он стратегию думал!
– Може, и думал…
Молчали долго. Дед Семён закурил папиросу и налил ещё по стопочке:
– Стратегию, мать ево… А сколь сгинуло, пока он думал?!
– Да – а-а… – согласился Николай, макая луковицу в соль и с хрустом начиная жевать.
– Поначалу-то все… А потом ничё, очухались… Слышь, это, бросал бы ты дымить уже, Семён, – не молодой ить, загнёшься!
Дед Семён по привычке сплюнул на потухшую папиросу и, бросив её под стол, ловко придавил каблуком кирзового сапога.
– Дык, вилы в бок ей, заразе… Брошу. Дорого нынче курить-то… Обязательно брошу, как помру… – и стал доставать из пачки ещё одну.
– Ты чево это, Семён? – наморщил лоб Николай, почуяв неладное в настроении товарища.
– Да… – Семён отмахнулся, отвернувшись, прикурил и, сделав глубокую затяжку, выпустил большой клуб синеватого дыма.
Зная его тяжёлый характер, Николай просто молчал и ждал. Наконец, выдержав должную паузу, подлил в гранёные стопарики самогонки. Семён обернулся на звук. Выпили молча, не чокаясь. Семён поморщился, смачно занюхал корочкой чёрного хлеба, затем, взглянув на неё, немного подумал и закинул в рот. Стопки вновь поставил рядом с бутылкой.
– Ещё?! – удивился товарищ.
Семён кивнул.
– Не гони коней-то…
– Исповедаться хочу…
– Чево это?! Аль согрешил со старухой чужой? – попытался пошутить Николай.
– Говорю ж… Исповедаться…
Николай слишком давно знал Семёна, поэтому не стал ёрничать и молча налил ещё. Выпили залпом. Выдохнули.
– Хороша-а-а…
– Ты Витьку помнишь? – сухо и резко перебил Семён.
– Какова Витьку?
– Дык, мать твою ж!.. Какова, какова?.. – занервничал, передразнивая, старик. – Лидки, жёнки моей, брательника!
– А то! Он жа в первых рядах из деревни ушёл… Так в сорок первом без вести… и… Того…
– Хрен вот вам всем! – неожиданно выкрикнул Семён, но, словно вдруг испугавшись собственного голоса, оглянулся по сторонам и, наклонившись к товарищу через стол, пробормотал, клацая вставными челюстями, почти шёпотом:
– Это я его… В сорок втором… – И Семён дрожащей рукой вновь стал доставать папиросу.
Обомлевший от услышанного, Николай встал с открытым ртом, снял кепку, зачем-то поднял руку, опустил и снова сел. Молчали долго, пока Семён не докурил.
– Штыковая у нас была… – начал тихо Семён, уткнувшись взглядом в землю, – подо Ржевом… Как ща всё помню… Ты ж знаешь, как меня в первом бою посекло… После того, почитай, семь месяцев по госпиталям… Кады оклемался, попал на Калининский фронт… А там такая мясорубка тогда была… Не дай Бог!.. Мы тока прибыли, а наутро наступление… Моя первая штыковая… Налей! – неожиданно резко оборвал свой рассказ Семён.
Николай молча налил. Опрокинули, словно воду.
– Представляешь… Даже курить тогда не хотелось. Руки трясутся, ноги ватные… Чего врать-то – страшно было! Ночь, немец ракетницы в небо лупит одну за другой, далёко всё видать, как днём… На поле пред нами тысячи тысяч лежат! Земли не видать под телами!.. Друг на друге лежат, кто посвежее – раздутый от жары… Кто давно убит, уже смякли… Гниют… Наши, немцы – все вперемешку! Ветерок в нашу сторону. Вонища несусветная! А мне скоро прям по ним бежать надо… Прямо по ним! Вперёд, в атаку! Ты понимаешь, Колян, я не смерти тогда боялся, а упасть посередь них!
– Ты про Витьку хотел сказать. Он же с моим братом Иваном вместе уходил, – попытался направить разговор в нужное русло Николай.
– А чё говорить-то? Как поле пробёг, даже не помню… Это потом меня наизнанку выворачивало, рвало с непривычки…
– Про Витьку с Иваном! – опять напомнил Николай. Семён кивнул, но прежде вновь наполнил стопки, и они выпили.
– Перед немецкими окопами сошлись в рукопашной… Да где там, едрёна!.. Своих, чужих – не узнать! Рожи у всех от копоти чёрные! Глаза блестят… Тока по звёздам и крестам на форме!
Помню, как первого штыком проткнул… Шинелька у их мягкая, да и сам… Я даже не глянул на него. Как учили: «раз-два», штык выдернул – и дальше… А до того, коль по правде, боялся… Всё думал, как это – штыком-то, в человека?.. И… Ты знашь, вроде как отпустило даже… Рука твёрже стала, и ноги… Бегу… А тут – он! – меня как будто за хвост кто дёрнул, силой остановил… Подымаю глаза, а предо мной… Витька стоит… Представляешь – сука, в немецкой форме! Винтовка в руках, штык – в мою сторону, и прямо в глаза смотрит…
Замолчали. Старик трясущейся рукой вновь полез за папиросой.
– Ну, не тяни…
– Да не тяну я! – торопливо прокряхтел Семён, закурив очередную папиросу, глубоко затянулся и продолжал:
– Стоим, как вкопанные, рты раззявили, а… сказать кабуть и нечего… Глядим как ошалелые друг на дружку, молчим… А вокруг всё взрывается, люди дерутся, кувыркаются, стреляют, орут, матерятся! Иные в рукопашке – из горла вражьего куски мяса зубами вырывают! Неба не видать! Земля горит! А я – чё делать, не знаю… Обомлел…
– А он?
– И он стоит… Шею-то втянул, вроде как и сказать чё хочет, ан нет – молчит… А я гляжу на эту форму его немецкую, глазами хлопаю… Думаю – как же оно так-то, а?! Шагнул к нему, а он – вдруг вижу, затвор винтовки передёргивает и, не целя, прям – бабах в меня! Во как!..
– И чё?
– Да ничё! Представляешь, с трёх метров промахнулся!
– Кто, Витька?! Да он утку влёт бил! Навскидку! – вырвалось невольным криком у Николая. Он хотел ещё что-то добавить, но осёкся, сбавил тон и придвинулся к столу. – Хотя… Кто его знает, когда так-то…
Семён же, погружённый в свой рассказ, медленно переведя взгляд на дно пустой стопки, продолжал:
– Во рту земля горелая, в глазах песок, вокруг дымище… В башке всё кувырком, как у пьяного! А мне… Понимаешь… Я тот выстрел до сих пор слышу! Мне и тогда, посреди тысяч взрывов – тот выстрел, как сонному под ухо! Враз очухался! Ну, думаю, предатель Витька, точно, раз по своим стреляет, гнида, гад, тварь последняя!.. – Старик вновь глубоко затянулся папиросой и заговорил, одновременно выдыхая дым: – Ты пойми, Коля! Ладно бы форма… Он же, сука, выстрелил!
Семён надолго замолчал. Николай его не тревожил, ждал…
Каждый из них вновь задумался о чём-то своём.
Солнце уже потихоньку садилось за горизонт, когда Николай, громко выдохнув, нарушил тишину первым:
– И чего? Убил ты его?
Семён, словно встрепенувшись ото сна, посмотрел на друга и, медленно кивнув, подтвердил:
– Штыком… Раз-два – и всё… Как учили…
– А… Про брата маво, Ивана, не спросил, а? Может, вместе они в плен попали, или как там ещё?..
Семён почти разъярённо посмотрел на Николая, но тот уже отмахнулся, поняв, что сморозил глупость.
– Да ты чё, дурной, аль как?! Когда нам говорить-то было?! Он бабах – я штыком… Одним махом! Насмерть!
– Да-а-а… – протянул Николай, глубоко выдохнув. – Дела-а-а… Чё раньше-то не сказывал? Думал, упрекну, что ль? Али Лидии твоей расскажу?
Семён, в очередной раз затянувшись папиросой, пожал плечами.
– Узнает – не простит… Всю жизнь вот томлюсь… «Без вести…» – оно даже лучше, сам же знаешь: ни то, ни сё… Похоронка на него так и не пришла… Сам не объявился…
– Слушай! Может, и не Виктор то был, а? Обознался ты! Ну, откуда там ему взяться? Может, немец то настоящий был, просто похожий? Стрелял в тебя, да не попал, бывает и такое! Я вот как-то в газете читал…
– Да тьфу на тебя! – злобно сплюнул Семён, перебив товарища. – Ты чё, не слушаешь меня, аль как? Он, Витька был! Больше-то некому…
– Чего некому?
– Я потом… Оглянулся, а… За спиной моей немец лежит… Матёрый такой, нож в руке… Хотел меня сзади садануть…
– А… это… как его… – пробормотал было Николай, но Семён перебил уже в крик, словно боялся не успеть:
– Да не в меня! Это в него Витька пальнул!
Понимаешь ты?! В него! Навскидку!.. Прямо меж глаз!..
Теперь уже замолчали надолго, лишь иногда по очереди вздыхая. Да в общем и нечего было говорить, и незачем… Наконец, заметив, что кончились папиросы, дед Семён потянулся к бутылке. Она тоже оказалась пустой. Старики переглянулись. Николай, кряхтя, медленно привстал и положил руку на плечо товарища.
– Темнеет уж… Пойдём-ка в дом, Семён… Там у баб есть, на столе.
– А папиросы?
– И папиросы найдём…
– Погоди! – встрепенулся Семён. – Коля, а ты бы вот как, а? Тока по правде! Если б, не дай Бог, на моём месте, а?
Впервые в жизни Николай видел своего друга таким растерянным и беспомощным. Выцветшие глаза старика были полны отчаянной надежды и мольбы, словно он прямо сейчас, сию же секунду, незамедлительно, ждал от своего товарища – отпущения грехов…
Но Николай лишь вздохнул и, разведя ладони, пожал плечами.
– Не знаю, друже… О-ох, не знаю… Пошли.
– И, показывая на пустую бутылку, добавил:
– Мы с тобой сегодня – за Победу ещё не выпили…
