Читать книгу Рубеж - Тимофей Рахманин - Страница 4

Эта история из моего далёкого детства, семидесятых годов прошлого столетия… Прошло всего 29 лет после войны.

Миша… Отчества и фамилии его я не помню, да, в общем-то, и не знал. Был тот мужичок на вид лет сорока пяти – пятидесяти. Тогда я ещё не особо отличал тридцатилетних от пятидесятилетних, и для меня они все были просто взрослыми…

Был Миша пьяницей, небольшого росточка – метр шестьдесят от силы, немногим больше меня и моих сверстников, девяти-десятилетних босоногих мальчишек. Семьи у него не было, жил где придётся. Говорят, даже паспорта у него не было – потерял по пьяному делу. Работал в совхозе «на подхвате». В уборочную – на уборочной, в посевную – на посевной, а в остальное время разгружал то ящики в магазине, то уголь в котельной, а то и так кому помогал – за еду или бутылку.

Был он коренаст, с морщинистым загорелым лицом, курносым носом, крепкими квадратными скулами и непременно добрыми, с хитрецой во взгляде карими глазами. Костюм на нём всегда был не по плечу и не по росту, с завёрнутыми рукавами, мятый. Пиджак обычно был накинут на грязную рубашку, из-под расстёгнутого воротника которой бросалась в глаза не первой и даже не третьей свежести тельняшка. На голове непременно – огромная кепка, из-под козырька на лоб всегда свисали тонкие, длинные, волнистые пряди. Видимо, когда-то эти пряди были роскошными кудрями. Широченные штаны, доставшиеся «по распределению» или подаренные Мише кем-то из колхозников, были всегда заправлены по колено в такие же, не по размеру, кирзовые сапоги. Казалось, на него что ни надень – всё будет велико! Карманы его одежды почти всегда топорщились. В брюках, больше похожих на шаровары, ну или, как минимум, на солдатские галифе, в правом кармане всегда была бутылка водки, в левом – стакан, иногда с закуской. В левом, боковом кармане пиджака, как правило, лежала пачка папирос со спичками, а вот в правом… Правый карман Миши всегда притягивал взоры детворы, потому что, за редким исключением, всегда был наполнен конфетами или пряниками. Про то, что в каком кармане у него лежит, знали все – ведь мы были не первым поколением, кому Миша всегда доставал из правого кармана сладости.

Мы с нетерпением шли ему навстречу, когда он появлялся на горизонте – ведь Миша был всегда весел, добр и улыбался. Наверное, потому, что всегда был подвыпившим. А нам, ребятне, только этого и надо! Весело! Ведь он был очень похож на клоуна Карандаша из цирка, которого показывали в телике по выходным дням! Такой же курносый нос, небольшой росточек, вместо шляпы – потешная, не по размеру кепка, шатается, смеётся, шутит, даже станцует, если попросишь! Одно слово – клоун, Миша-дурачок! Мы его так и звали. Бегаем обычно вокруг и дразним: «Миша, Миша-дурачок, дай конфеток нам чуток! Миша, Миша-дурачок!». А он, пьяненький, улыбается и начинает шутейно пританцовывать. Притопывая ногами, кружится на месте, пристально и хитро глядя на нас, играя густыми, длинными бровями. Потом он демонстративно начинал их хмурить, пытаясь нас напугать. Но у него, на радость всем, получалось это очень даже забавно и смешно! Мы обычно начинали кричать и веселиться с ещё большим задором. Он же, раскинув руки, кидался к нам. Мы – с визгом врассыпную. Бывало, и ловил кого случайно. Схватит, обнимет одной рукой – не вырвешься, другой рукой схватит за ухо и делает вид, что крутит. Чтоб других детей попугать, а тот, кому он якобы ухо отворачивает, всегда что есть мочи орёт, чтоб Мишка отпустил, да и «своих» чтоб посмешить. Ведь все знали – дурачок не обидит.

Потом для нас начиналось главное действие: надо было выманить у Миши из кармана конфеты или пряники.

– Миша, дай конфетку! – говорил кто-нибудь из нас.

– Нэ понимай! – обычно отвечал он, до колик в животе смеша нас и произнося слова на немецкий манер – с акцентом, как в военном кино. – Миша нэ турачок, Миша нэ понимать.

Всё начиналось заново. «Миша, Миша-дурачок, дай конфеток нам чуток! Миша, Миша-дурачок, дай конфеток нам чуток!». Но заканчивалось всегда всё одинаково. Доведя нас почти до слёз от смеха, Миша-дурачок раздавал все сладости из правого кармана и, устало улыбаясь, отходил в сторонку, к ближайшему месту, где можно было присесть. Доставал бутылку, наливал.

Дальше нам было неинтересно. Мы расходились по своим делам или уходили играть в другое место. Частенько Мишу-дурачка можно было увидеть утром следующего дня, спящим на том же месте, где он ещё вчера присел выпить после раздачи нам сладостей…

Лишь зимой его видели редко, потому что он почти всё время проводил в какой-нибудь из угольных котельных. Ведь про сибирские зимы рассказывать нет смысла. А кочегары – люди особые. Считалась эта работа самой грязной, тяжёлой и, если сказать очень мягко, не самой престижной. Места в тёплой котельной полно, выпить кочегар никогда не прочь. Потому и приживался там Миша.

Наступила очередная весна. Уже солнышко припекало по-настоящему. Ребятня давно вылезла из валенок и ходила в «кирзачах» и резиновых сапогах. Кто-то даже рисковал надеть в эту грязь ботинки. Мы с другом моим Борманом (так-то его звали Лёхой, но уже никто не помнил, как досталась ему, худощавому, смуглому мальчишке, эта кличка. Может, потому, что он уже умел курить?.. Ну, в общем, Борман и Борман, мы его не дразнили, а называли так уже по привычке, он не обижался). Мы неторопливо шагали из совхозной пекарни, куда ходили поесть свежего, горячего хлеба. Тётеньки там были добрые, и, если рядом не было серьёзного начальства, никогда не отказывали детям – если попросить, давали по буханке горячего, пахучего хлеба. Его там было завались, на полрайона пекли! Вот это был хлеб! Сначала его засунешь за пазуху, чтоб не обжечься, прижмёшь к себе – погреешься. От него тепло настоящее идёт, пахучее, бодрящее, лечебное – силу даёт! А как остынет малость и устанешь глотать слюну – осторожно, чтобы не обжечься, начинаешь надкусывать корочку и хрустящую краюху. Обгрызёшь, а изнутри опять как дыхнёт теплотой! Это от мякоти. Вот начинаешь выковыривать мякоть – тоже вкуснотища неимоверная! Потом снова обгрызаешь по кругу ещё теплые, хрустящие бока. Так и заметить не успеваешь – а буханка-то и кончилась! Легко съедали, запросто! И что интересно: что белый хлеб, что чёрный, горячим вкусен одинаково!