Читать книгу Я – меч, я – пламя! - Василий Кононюк - Страница 1

Глава 1

Оглавление

Первым, что услышала Оля, были голоса, раздающиеся где-то невдалеке, затем она почувствовала свет, проникающий сквозь ее закрытые веки, и попыталась открыть глаза. «Не открывай, – посоветовал незнакомый решительный голос, прозвучавший в ее голове. – Сначала послушай, о чем говорят», – целеустремленно продолжил он.

– Петр Михайлович сказал, в конце недели меня уже выпишут, так что передай товарищам на работе, в первый день следующей шестидневки буду, пусть готовят торжественную встречу.

– А эта что, так и лежит?

– Третий день уже. Петр Михайлович осматривал, сказал, голова цела, давно уже должна была в себя прийти. Если, говорит, в ближайшие сутки не очнется, в психиатрию переведут, у них дальше лежать будет.

– А хоть узнали, кто она?

– Узнали! Вчера следователь участкового приводил из района, где ее в подворотне нашли. Опознал ее участковый, Ольга Стрельцова, сказал, известная личность.

– Даже так!

– Ага! Мать пьяница, уборщицей работает, отца нет, отчим пьяница, девка эта с придурью, вроде не умалишенная, но недалеко от того, была бы в нашем захолустье школа для таких, давно бы туда определили, а так ходит в обычную. Шалаву эту местное хулиганье пользует, видно, не дала кому-то, вот и получила по голове.

– А ты что, знаешь того участкового?

– Дура! Это он следователю рассказывал, а я притворилась, что сплю, вот они тут и балакали при мне. Следователь матерился, мол, что у него, дел других нет, как этой дурочкой заниматься. А знаешь, сколько ей лет?

– Сколько?

– Вот угадай.

– Ну с виду лет семнадцать-восемнадцать…

– Ты представляешь, этой корове всего пятнадцать лет, а жoпа уже больше, чем у меня!

– Ну это ты, Любка, зря. Ей до тебя еще подрасти надо.

– Знаешь что, Галка! Не все такие доски стиральные, как ты. Да и что-то я не вижу, чтобы наши мужики на тебя бросались. Васька твой, как ты его прогнала (он, правда, всем брешет, что сам от тебя убежал), тоже пошире тебя нашел.

– Дрянь ты, Любка! Лежи тут одна, Виталька твой сюда не ходит, у него дела веселее есть, только я навещаю, как дура!

– Галка, подожди! – виновато попросила та, которую называли Любкой, явно сообразив, что перегнула палку.

– Иди в задницу!

Две пары ног протопали по полу, видно, Любка не оставляла попыток продолжить разговор. Хлопнула дверь, стало тихо.

«Так ты у нас, Ольга Стрельцова, оказывается, местная знаменитость. Ладно, это потом. Тебе хорошо, ты хоть знаешь, как тебя зовут, а я ничего не помню, даже не понимаю, мужик я или баба, вот где засада». Оля уже не обращала внимания на постоянно что-то рассказывающий ей голос, мать после перепоя тоже жаловалась, что голоса слышит. Голос, постоянно звучащий в сознании, Ольга объясняла последствиями травмы. Она тоже не могла вспомнить, кто ей дал по голове и за что, но не расстраивалась по этому поводу. Оля вообще редко расстраивалась, она отличалась редким спокойствием, лежащим далеко за гранью нормального, но, когда кто-то выводил ее из себя, он рисковал ознакомиться со второй ипостасью Ольги Стрельцовой, совершенно невменяемым существом, идущим до конца. В такие моменты на девушку было страшно смотреть. Огонь безумия, горящий в глазах, и искривленное ненавистью лицо не оставляли сомнений – если ее не остановить, обидчику придется плохо. К счастью для окружающих и для нее самой, никогда в такие моменты Оле под руку не подворачивался нож, с которым ее научили очень неплохо обращаться, а то сидела бы она в колонии для несовершеннолетних, а может, и лежала бы в совсем другом месте, тихом и спокойном. Сознание в такие моменты отключалось, оставались лишь желания: выцарапать глаза, вырвать волосы, разодрать физиономию, откусить ухо…

Мысли вообще редко посещали ее голову. Отгороженная от внешнего мира коконом спокойствия и безразличия, она с покорностью следовала за тем, кого судьба назначала ей на роль хозяина, и жила в своем особом мире тишины и бездумья. Поэтому непривычная череда мыслей и образов, которые проносились в голове, совершенно сбила с толку, и ей никак не удавалось нащупать под кроватью какую-нибудь обувь. Найдя наконец хоть что-то, она с отвращением стала разглядывать свои старые тупоносые туфли, которые давно было пора выкинуть. Причем одна часть ее сознания не видела в них ничего нового и необычного, а вторая решительно возражала, что долгого похода или хорошего удара такими туфлями не осуществишь, и их нужно срочно менять. Бросив точно такой же задумчивый взгляд на обшарпанные стены, окна, двери и пять пустых коек, Оля пошла в разведку. Организм настойчиво требовал более детального ознакомления с планировкой здания.

На откровенный вопрос, где находится интересующее ее помещение, встретившийся молодой человек покраснел и, махнув рукой в нужном направлении, поспешно ретировался. Удивившись его неадекватному поведению, Оля наконец обратила внимание на то, что под больничным халатом на ней ничего нет, а верх одежды довольно широко распахнут. Приведя себя в относительный порядок и раздумывая над вопросом, куда подевалось ее нижнее белье, девушка продефилировала мимо сидящей за столом и читающей газету медсестры. «Правда!» – машинально отметила Оля. «А какое сегодня число?» – очень настойчиво хотела узнать ее новая половина, тогда как старой это было совершенно до лампочки.

Обнаружив желаемый объект, уже на обратном пути в палату Оля остановилась и внимательно вчиталась в мелкие буквы. Двадцать второе апреля тысяча девятьсот тридцать пятого года. Передовица была посвящена шестьдесят пятой годовщине со дня рождения вождя мирового пролетариата. Она остановилась, пытаясь разобраться в мыслях, которые стремительной лавиной неслись в голове, затем развернулась и пошла в палату, опираясь одной рукой о стену. В голове начало кружиться, все тело стало невесомым, чувствуя, что сейчас сознание оставит ее, девушка сползла по стене и уселась на пол. «Хоть не упаду!» – эту спокойную мысль прервал испуганный крик медсестры:

– Больная! Почему вы встали с постели?

– Писать очень хотелось, – честно призналась Оля. Услышав такой ответ, молоденькая медсестра презрительно скривилась, вскочила со стула и с криком: «Петр Михайлович!» – убежала по коридору.

Размышляя над тем, почему эту мымру так перекосило, Оля поднялась по стенке на ноги и, с трудом доковыляв до кровати, улеглась. Прибывший Петр Михайлович, жизнерадостный колобок лет сорока, быстро осмотрел пострадавшую, поставил диагноз – легкое сотрясение головного мозга, дал распоряжение медсестре готовить к концу недели больную на выписку. Затем спросил:

– Деточка, ты помнишь, что с тобой произошло?

– Нет, доктор, сколько ни стараюсь вспомнить, тот день вообще не припоминаю.

– Ничего, деточка, это у тебя амнезия от удара. Не напрягайся, должно само восстановиться. Я сейчас позвоню следователю и все ему расскажу.

Следователь не стал откладывать дело в долгий ящик и появился сразу после обеда. Был он хмурый и худой, из младшего начсостава. Забрав Олю из палаты, в которой все соседки уже старательно изображали послеобеденный сон, надеясь поприсутствовать на бесплатном и редком представлении, завел ее в кабинет врача.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения, сословие, – буркнул работник НКВД и приготовил лист бумаги.

– Стрельцова Ольга Михайловна, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, из рабочих.

– Рассказывай, гражданка Стрельцова, где ты была двадцать первого апреля, с кем была и кто тебе дал по голове.

– Ничего не помню, товарищ милиционер, память отшибло начисто. Сколько ни старалась, ничего не могу вспомнить.

Буравя ее злым взглядом, следователь постучал карандашом по столу и сказал:

– Ладно, напишем, что ничего не помнишь. – Он заскрипел карандашом по бумаге. Поскрипев, пододвинул к ней листок: – На, напиши здесь: «С моих слов записано верно». Поставь дату и подпись.

Ладонью он прижал листок к столу, закрыв верхнюю часть, а второй рукой протянул ей карандаш, тыкая им в пустую строчку. Оля, уцепившись за свободный край листа, старательно потянула его к себе.

– Отпустите листок, товарищ милиционер, он сейчас порвется, – простодушно обратилась она к следователю. Глянув на нее зло, тот бросил карандаш на стол, достал из кармана пачку папирос «Казбек», закурил и стал буравить девушку взглядом. Оля внимательно читала написанное.

– Вы меня неправильно поняли, товарищ милиционер, вот у вас написано: «Пьяная возвращалась домой, споткнулась и ударилась головой». Такого я не говорила и такого не могло быть, потому что не пью. Я еще несовершеннолетняя, мне нельзя курить и употреблять спиртное.

– А что, босота, с которой ты шляешься, тебя не угощает?

– Раньше пробовали угощать, теперь перестали.

– И верно, зачем тратиться, если ты им и так даешь. Подписывай! – разглядывая ее, словно насекомое, прошипел следователь, аж мурашки прошли по коже.

– Я вспомнила, действительно, правильно вы говорите, товарищ милиционер. Споткнулась, головой ударилась, но трезвая, потому что никогда не пью, это вам любой подтвердит.

– Ты что решила, тварь подзаборная, ради тебя я буду протокол переписывать? Встать! – вдруг заорал следователь.

«Сейчас под дых ударит!» – Оля инстинктивно напрягла пресс, развернулась в сторону, сбивая левой рукой в сторону кулак, несущийся к ее животу. На какое-то мгновение ее пронзило острое желание воткнуть растопыренные пальцы в выпученные глаза следователя, проваливающегося вслед за своей правой рукой, скользнувшей по ребрам. Но вместо этого она развернулась в сторону двери и, крича благим матом: «Убивают!» – побежала к себе в палату.

Больше в больнице ее не трогали. Соседки обходили девушку как чумную, а Оля гуляла по больничному парку, грелась на весеннем солнце и старалась разобраться в тысячах мыслей и воспоминаний, заполнивших ее. Иногда она жадно читала брошенные газеты, и ее охватывало желание немедленно написать письмо товарищу Сталину, рассказать все, что она уже вспомнила и поняла. Но, успокоившись, Оля понимала, что еще рано и нужно решать текущие проблемы.

Между делом она вспомнила злополучное воскресенье, да заодно и всю предыдущую свою жизнь. Листая страницы немногих прожитых лет, Оля удивлялась: девушку не оставляло впечатление, что прошлую жизнь жила не она, ну не могла Ольга быть такой непроходимой дурой и так бездарно гробить саму себя. Она не была гулящей, как по незнанию решил следователь. Она была подругой блатного семнадцатилетнего хулигана Ростика по прозвищу Кочерга, успевшего отсидеть год в зоне для малолетних преступников. Вспоминая свою первую и единственную любовь, Оля никак не могла понять, как это ничтожество, этот моральный урод смог получить над ней такую власть. Вспоминала все, что делала ради того, чтобы заслужить его похвалу, как по первому слову ложилась под его дружков, и ее неудержимо тянуло на рвоту, а безумная жажда разрушения волной накрывала сознание. И только спокойный голос, шепчущий: «Спокойно, девочка, это не беда. Все, что не убивает, делает нас сильнее!» – заставлял продолжать вспоминать.

В это воскресенье, совпавшее с выходным очередной шестидневки, он зашел за ней вечером домой. Мать припахала Олю со стиркой и уборкой. Ростик договорился с мамашей, сунул ей в руки чекушку и забрал Ольгу с собой. По дороге объяснил ей, что нужно обслужить одного важного барыгу, за это он ей купит мороженое и поведет в кино, а если она будет послушной, то, может, даже там ее и отдерет.

Барыга не понравился Оле с первого взгляда, она сразу почувствовала странный запах – от барыги пахло смертью. Плохой смертью. Когда он, поставив ее на колени в подворотне и схватив одной рукой за волосы, заткнул ей рот своим членом, а второй рукой зажал нос, уже задыхаясь, она вдруг успокоилась. Страх и паника в ней сменились волной ярости, и, вместо того чтобы шире открывать рот, пытаясь втянуть глоток воздуха, она просто сжала зубы. Сильно.

Последнее, что она запомнила, перед тем как удар по голове отключил сознание, – тонкий поросячий визг, заполнивший пустую подворотню.


«Да, вот теперь, Олечка, вляпалась ты всерьез! – весело сообщил внутренний голос. – За такое или на ножи посадят, или рожу распишут, так просто с рук тебе это не сойдет. Но есть один положительный момент. Ни барыга, ни Ростик об этом трепать не будут, не в их это интересах. Закопают тебя по-тихому, и все. Так что не зевай, подруга. Как увидишь своего ненаглядного, смотри за ним в оба и, чуть что, бей первой».

Составить приблизительный план развития событий и нейтрализации потенциальных угроз оказалось нетрудно, более того, планирование принесло ощущение чего-то знакомого, чем занимаешься подолгу и с удовольствием.

В четверг с утра ее выписали из больницы, вручив повестку в милицию на четырнадцать часов. Переодевшись в свое платье не первой молодости и коротенькую курточку, Оля направилась домой. Почему-то ее совсем не удивило, когда она услышала до боли знакомый голос:

– Привет, шмара, что, уже очухалась? Ты знаешь, что ты натворила, паскуда! Ты барыге хозяйство чуть не отгрызла! Он тебя закопать велел! Знаешь, сколько мне стоило тебя отмазать? Ты со мной за всю жизнь не расплатишься!

– Ростичек, миленький, я не виновата. Он меня задушить хотел! Это его закопать надо!

– Молчи, дура! Ты на кого прешь? Знаешь, какие люди за ним? Короче! Ты мне должна, сyчка, поняла?

– Поняла, Ростик! Я все сделаю!

– Это другой разговор! Идем в посадку на железку, мне охота тебе засадить по самые гланды. Давно тебя не видел, соскучился, – не скрывая иронии, добавил он.

Выглядел Ростик неважно, глаза испуганно бегали, он потащил ее в сторону железной дороги, уводя с центральной улицы и явно опасаясь, что их увидят вместе.

– Так давай лучше к тебе, у тебя ведь до вечера хата свободна, – наивно заглядывая ему в глаза, предложила Оля.

– Хочу на природе! Давай иди, тварь, куда сказано.

Они пошли в сторону железной дороги, где, описав довольно затяжной поворот, рельсы выходили в зеленую посадку и бежали дальше, в направлении рабочего поселка. «Скорее всего, даст по голове и положит на рельсы за поворотом!» – подумала она. Железка не устраивала Олю по многим причинам. По ее плану Ростик должен был исчезнуть, а в том районе подходящих мест не было. Да и людно там, случайных прохожих встретить нетрудно. Только такой придурок, как ее друг, мог планировать в этом месте силовую акцию.

– Нет, там людей много, мешать будут, пошли к карьеру, к озеру.

– Может, ты еще на Луну захочешь? Сказано тебе, в посадку, шмара, значит, вали в посадку!

– Пройдем еще немного до озера, Ростик, вот увидишь, тебе понравится. Вон поезд как раз, подцепимся!

Оля легко и стремительно побежала к грузовым вагонам, входящим в поворот и значительно замедлившим движение. Подцепиться здесь не составляло особого труда, что они не раз проделывали. Вскочив на подножку одного из вагонов, девушка громко закричала:

– Ростик, давай быстрее, вагоны пропустишь – будешь ножками топать!

Взбешенный Ростик, запрыгнув на подножку третьего от нее вагона и вцепившись в ручки закрытых на амбарный замок дверей, мог только мечтать, как он даст по роже этой шмаре, из-за которой у него столько неприятностей.

Ему с трудом удалось договориться с барыгой, что Ростик не будет должен, если закопает эту сучку и будет поставлять более сговорчивых, даже удалось денег срубить на это дело. Поскольку более сговорчивых, чем Оля, Ростик еще не встречал, а барыга был при деньгах, то и у Ростика появилось горячее желание познакомиться с ним поближе. Но попозже, тот был не простой. Ростик знал, надо решать этот вопрос, барыга ему такой позорняк не забудет и при случае найдет возможность, как его зарыть. Ждать этого Ростик не собирался, уже вынюхивал подходы к его хате и думал, на кого бы спихнуть вину после того, как разберется с барыгой.

За этими размышлениями парень и не заметил, как они подъехали к рабочему поселку, пора было спрыгивать. Отсюда до озера оставалось совсем недалеко, минут десять ходу, но эта дрянь начала упрашивать, чтобы он дал денег на бельевую веревку.

– На что тебе веревка?

– Ростичек, миленький, я сегодня постираться хочу, а белье повесить не на чем, ну пожалуйста, она ведь дешевая, я даже мороженое у тебя просить не буду.

– Ладно, будем обратно идти, тогда куплю.

– Нет, сейчас купи, я тебя знаю, у тебя как попросишь что-то после того, как ты меня вжаришь, так только по роже получишь.

Проклиная эту шалаву с ее загибами в голове и рисуя в уме картинки, как он ее посадит на пику, Ростик купил моток бельевой веревки, после чего поспешил вслед за Олей. Эта дура вприпрыжку, как дите, правда довольно быстро, углублялась по тропинке в посадку, ведущую к старому карьеру. Там раньше добывали гипсовый камень, пока не дорылись до воды, которая тут же затопила карьер, поднялась метров на десять и образовала глубокое озеро с практически отвесными каменными стенами. Посадка оказалась совершенно безлюдной, вода в озере была еще ледяной, поэтому в будний день желающих пойти покупаться не нашлось. Ростик только начал догонять эту дуру, чтобы покончить с делом, место было хорошим, никакого смысла переться к озеру не имело, как она заорала:

– А давай наперегонки! – и побежала, только пятки засверкали.

– Ну погоди, гадина, ты меня уже достала! Я тебя долго резать буду, – накручивая себя, прошипел Ростик и прибавил шагу.

Подойдя к краю карьера, он увидел Олю, спускающуюся на нижнюю, последнюю перед водой террасу по крутой, выдолбленной в склоне тропинке. Вода темнела на два метра ниже, и, поскольку стены обрывались практически отвесно, можно было, разогнавшись, нырять прямо с террасы в воду. Пока Ростик спускался, Оля разделась и призывно закричала:

– Ростичек, иди быстрее, я по тебе соскучилась!

Она встретила его совершенно голой, если не считать туфель и носочков, впрочем, они добавляли какой-то неуловимый шарм в открывшуюся его взору картину. Ростик успел подумать: «Красивая девка, хоть и дурная, надо ее вжарить перед тем, как в озеро бросить». Оля устремилась к нему, распахнув объятия, и со словами:

– Где же ты ходишь, противный, иди ко мне! – со всего маху всадила ему ногой, обутой в старую туфлю, промеж ног.

После такого удара в уличных драках обычно хватают противника за волосы и насаживают головой о колено. Ростик сам поступал так неоднократно, поэтому инстинктивно развернулся спиной к Оле, пытаясь прийти в себя. Он уже не видел, как она, подобрав заготовленный камень, аккуратно тюкнула его по затылку.

Пришел он в себя оттого, что кто-то сильно крутил ему ухо. Руки были надежно связаны за спиной бельевой веревкой, отогнать обидчика не представлялось возможным. Замычав от боли, Ростик открыл глаза и увидел сидящую перед ним на корточках обнаженную Ольгу. Одной рукой девушка крутила ему ухо, а другой играла с его финским ножом. Заодно он заметил, что лежит такой же голый, как она, даже более того, его лишили и носков, и туфель.

– Ты что делаешь, тварь, ты знаешь, что с тобой будет? – на автомате заорал он.

До Ростика всегда все трудно доходило. Оставив в покое его ухо, девушка схватила парня за волосы, несильно ударила затылком о каменный склон, возле которого он сидел, затем легонько тыкнула ножом в подбородок. Капли крови, обильно засочившись из раны, потекли ему на грудь и на живот. Весело воскликнув:

– Надо прижечь, чтобы инфекция не попала! – Оля схватила его самодельную бензиновую зажигалку и начала жечь Ростику подбородок. Когда он от боли попытался дернуть головой, еще раз приложила его о стенку. – Не дергайся, придурок, я же о твоем здоровье забочусь.

Он посмотрел в ее глаза и застыл от страха: в них плескалось холодное безумие, готовое вырваться наружу разрушительным ураганом.

– Ты меня лучше не зли, Ростик, на меня после больницы иногда такое находит, сама себя боюсь. Теперь слушай внимательно. Правило первое. Ты говоришь только после того, как услышишь мой вопрос, и отвечаешь только на него. Правило второе. Ты всегда говоришь правду, только правду и ничего, кроме правды, и пусть тебе, Ростик, поможет в этом Бог. Правило третье. Когда ты нарушаешь первые два правила, я отрезаю кусочек твоего члена и прижигаю рану, чтобы не занести инфекцию. А поскольку он у тебя и так не слишком большой, подумай, что от него останется. А ты ведь еще молодой, Ростик, он тебе еще может пригодиться. Ты меня хорошо понял?

– Да.

– Молодец, слушай дальше. Убивать я тебя не собираюсь, мне расстрельная статья ни к чему, барыгу тоже живым оставлю, только отрежу все лишнее, чтобы дурные мысли ему в голову не лезли. Ну и лавэ мне надо, Ростик. Надоел мне наш город, злые вы, уеду я от вас. Поэтому ты мне сейчас расскажешь про барыгу все, что знаешь, как зовут, где работает, где живет, семья, когда кто домой приходит. И вот еще что. Я тут по твоим карманам порылась, так у тебя полные карманы лавэ. Откуда? – Ее глаза требовательно заглянули в его глаза. Пока Ростик мучительно думал, что бы наврать по поводу двух тысяч рублей, которые он получил от барыги за то, что ее мочканет, Оля, не дожидаясь ответа, продолжила: – Можешь не говорить, дураку понятно, барыга дал, чтоб ты меня к нему привел, видно, додушить меня захотелось сучонку, ничего, еще не вечер. Пой мне соловьем все, что про него знаешь, Ростик, только помни наш уговор. – Нож в ее руке недвусмысленно указал на объект, который ждали большие неприятности.

Внимательно выслушав рассказ, Ольга задала не меньше сотни дополнительных вопросов. Про соседей, есть ли возле подъезда лавки, кто на них сидит, куда выходят окна, имеется ли в доме черный ход, куда выходит, закрыт ли и на какие запоры, после чего удовлетворенно хмыкнула.

– Вот видишь, а ты боялся. Теперь последний вопрос. Какие у тебя в хате нычки, Ростик, и что там лежит?

– Нет у меня в хате ничего.

Оля молча зажала в кулак его член, так, чтобы виднелся лишь небольшой кусок головки, вторая рука с ножом угрожающе приблизилась.

– Стой, не надо! Возле моей кровати, под задней ножкой, возле плинтуса, две паркетины ножом отковырнуть можно, под ними нычка.

– Что в ней?

– Котлы и нож одного фраера, я его замесил недавно, и рыжья немного, со шмары в парке снял.

Не отпуская его члена, Оля задумчиво крутила нож между пальцами.

– Ладно, будем считать, что ты успел. Но наказать тебя надо. – Она отпустила член, схватила парня за волосы, ударила головой о стену и прижала острие ножа плоскостью к его глазу. – Какой глаз вынуть, левый или правый, говори быстро!

– Не надо! Не надо! Я правду сказал!

– Шучу я, Ростик. – Ольга отвела нож в сторону и посмотрела на него холодным, колючим взглядом. – Я ведь тебя люблю… – Она о чем-то ненадолго задумалась. – Ладно, время – деньги. Идем побалуемся, кто его знает, когда свидимся. Будет хоть что вспомнить. Встал и пошел вон туда, видишь пятачок ровный возле воды, от камней чистый, не помнишь его? Это я осенью его расчистила, когда вы втроем меня тут драли.

«Слетела с катушек, тварь, сейчас мне кранты настанут, живого не отпустит! – пронеслось в голове у Ростика. – Раньше за три года столько бы не сказала, сколько сегодня наплела… что же делать? Дать бы ей с разворота ногой и головой добавить, замесить бы ногами, но стерва далеко идет и за веревку держит, как бычка».

– Чего встал?

– Не могу идти, посмотри, что с ногой, наступить не могу.

– Хорошо, сейчас подойду. Повернись спиной и согни ногу в колене! – Положив вещи на землю, Оля подняла камень, взвесила в руке, не приближаясь, запустила его Ростику в затылок, затем подошла и воткнула нож под левую лопатку лежащего на земле парня. Предсмертная судорога свела мышцы. – Дурак ты, Ростик, слушался бы меня, покайфовал бы перед смертью. Вот так с тобой всегда, ни себе ни людям. – Оля помолчала, потом добавила: – Тебе уже хорошо, а у меня еще столько работы.

Она выдернула нож и начала с его помощью аккуратно сдирать кожу в тех местах, где были наколки. Затем отделила кисти рук. Левую вместе с кусками кожи выбросила в воду, а правую положила отдельно. Затем вспорола живот по линии ребер и разрезала диафрагму, отделяющую легкие от желудка. Найдя большой камень, несколько раз с силой опустила его, ломая лицевые кости. Обвязав камень веревкой, прикрепила к ногам и засунула в дырку на животе, чтобы не мешал сбрасывать тело. Подтянув труп к обрывистому берегу, столкнула его в воду. Убедившись, что труп нигде не зацепился и ушел на глубину, подобрала правую кисть, нашла выдолбленный в отвесном берегу спуск и малюсенькую площадку возле самой воды. Занимаясь на ней эквилибристикой, отмыла от крови кисть, нож, свои руки, ноги и туфли.

Вытерлась Ростиковыми трусами (все остальное нужно было в сухом виде), порезала их ножом на тряпки и засунула между камнями. Оделась, спрятала кисть в туфлю Ростика, смотала его вещи в узелок и направилась в сторону крутой тропинки, ведущей наверх. Не дойдя до тропинки нескольких шагов, остановилась. Ее начала бить крупная дрожь, слезы навернулись на глаза, девушка начала громко реветь, размазывая сопли по лицу ладонью свободной руки.


– Что, наревелась? – спросила Оля саму себя. Больше разговаривать было не с кем. – Тогда снимай курточку, платье – и вперед, умываться.

Раздевшись и умывшись, промокнула лицо тыльной стороной платья и подставила его жарким лучам солнца, успевшего за это время добраться до зенита. Достав из кармана курточки часы, оставшиеся ей вместе с ножом в память о Ростике, глянула на них и продолжила разговаривать с самой собой:

– Двенадцать десять, чуть больше полутора часов, должна успеть.

Взяв узелок, Оля вылезла из карьера и, бросив прощальный взгляд на темное зеркало озера, пошла к железной дороге через пустынную посадку. Выйдя из посадки с тыльной стороны хозмага, спрятала узелок в кустах и направилась в магазин, где купила хозяйственную сумку, молоток без ручки, набор английских булавок и гвоздодер. Ручку к молотку изобретательные советские граждане должны были сами вырезать из подходящего куска ветки. «Но и без ручки, – подумала Оля, – этой железякой можно сделать много полезного». Сложив узелок в сумку, Ольга бодро направилась по тропинке вдоль полотна обратно в город.

Идти нужно было от силы двадцать – тридцать минут быстрым шагом. Без десяти час Оля уже оказалась неподалеку от своего дома. Пройдя дворами, нырнула в черный ход Ростикового подъезда и на лестнице чуть не столкнулась с Наташкой, которой она уже пару раз цеплялась в волосы за то, что та лезла к Ростику. Испуганно вскрикнув, Наташка пулей полетела наверх и скрылась в своей квартире этажом выше. Открыв ключом Ростика входную дверь, глянула в пустой общий коридор и быстро прошла к двери в каморку, где Ростик жил с отцом и матерью. Один из его братьев сидел за грабеж, а второй переехал в Днепропетровск.

Ключ в замке каморки повернулся легко. Забрав все из тайника в хорошо знакомой ей комнате и закрыв за собой двери, Оля вышла через парадный ход и направилась к своему подъезду. В подъезде пошла к ведущей вниз деревянной лестнице и спустилась в кромешной тьме в подвал, разбитый на множество каморок. Поскольку карточки на основные продукты питания отменили лишь в начале этого года, никаких заготовок и ничего ценного в подвалах никто не держал, даже замки на каморки никто не ставил. Любую закрытую дверь тут же взламывали несознательные личности, с которыми никак не могло справиться Советское государство. Им было интересно, что же запрятали глупые граждане в таком легкодоступном месте.

В одной из каморок с выбитым окном была оборудована ее нычка, там Оля хранила свои ценности и деньги, которые ей перепадали за различные криминальные дела. Самыми удачными были грабежи пустых квартир. Ростик потом через своих знакомых сбывал краденое и выделял ей определенные деньги. Самые хорошие или зимние вещи, которые удавалось купить на «заработанные», Оля не рисковала заносить домой, поскольку мать или отчим вполне могли все продать и оставить дочку голой.

Оля сняла лифчик, пару раз обмотала куском полотна грудь поверх майки, чтобы не торчала, быстро переоделась в шмотки Ростика. Он был чуть выше ее, но с помощью английских булавок девушка быстро укоротила брюки и рукава куртки, спрятала короткие волосы под широким картузом и, положив во внутренний карман куртки гвоздодер, вышла через черный ход. Дворами пробралась на улицу, копируя походку Ростика, направилась в сторону описанного им дома. Через десять минут, выйдя на нужную улицу и сверившись с номерами, зашла в большой арочный подъезд, ведущий в четырехугольный двор, окруженный со всех сторон домами. Сразу определив нужное направление, обошла по дуге детскую площадку и скамейки со старушками, нырнула в подъезд и быстро спустилась к черному ходу. Взглянув на него, облегченно вздохнула: дверь оказалась закрыта так, как описал Ростик. В створку двери и в дверную коробку были забиты большие скобы, через которые пропустили кусок железной цепи, соединенной в кольцо навесным замком.

Не трогая конструкцию, Оля вытащила гвоздодером одну из скоб, а затем затолкала руками на место. С виду ничего не изменилось, но теперь, если толкнуть цепь через неплотно закрытый проем в правильном направлении, скоба вылетит и дверь откроется. Если просто толкать дверь, скоба будет держаться, цепь потянет ее в сторону. Крайне довольная грамотно проведенной операцией, Оля поспешила к выходу. Вылетев из подъезда, чуть не сбила с ног бдительную старушку, которая попыталась перекрыть дорогу:

– Вы к кому, гражданин?

– К Степанычу, гражданка, – на ходу буркнула себе под нос, огибая бабулю по дуге и двигаясь в сторону выезда со двора.

– К кому, к кому? – не унималась бдительная соседка.

– Да пошла ты… к доктору, глухая тетеря! – не прекращая целеустремленного движения, порекомендовала старушке Ольга.

– Хулиган! – сделала окончательный вывод бабуля и шустро нырнула в подъезд искать признаки причиненного ущерба.

В тринадцать сорок, обогнув по дуге знакомых старшего поколения, которые в свою очередь не горели желанием общаться с Ростиком, Оля нырнула через черный ход в подвал. В тринадцать пятьдесят она уже шагала в сторону здания, адрес которого был указан в повестке. Впрочем, здание это в городе любой нашел бы и так. По дороге, в аптеке, купила порошки аспирина. Кто его знает, как там, в милиции, дело обернется. Предусмотрительность и стремление прогнозировать незаметно становились главными чертами ее нового характера.

Предъявив повестку дежурному на входе, Ольга остановилась – пришлось ждать, когда следователь придет за ней на проходную. Он пришел такой же хмурый и худой. Завел ее в кабинет и усадил на стул, привинченный к полу посреди комнаты.

– Рассказывай, – коротко обронил, описывая круги вокруг нее. Оля старательно вращала головой.

– Я все вспомнила, товарищ милиционер! В воскресенье, двадцать первого апреля, была на свидании с Ростиком. Ну и он, впервые за все время, что со мной водится, пообещал жениться, как только мне шестнадцать стукнет. Видно, от волнения у меня, когда домой возвращалась, в голове закрутилось, вот я и ударилась. Бытовая травма, товарищ милиционер, никого из посторонних рядом не было.

– Бытовая травма, говоришь. А откуда ты такие слова знаешь?

– Ростик сказал.

– Сегодня Ростика своего уже видела?

– Видала, товарищ милиционер, правда, недолго, убежал куда-то, сказал – дела у него. Велел после четырех часов во дворе ждать.

– Какие у него дела?

– Он мне про свои дела никогда не рассказывает. Говорит, что я дура, всем все выбалтываю.

– А что еще говорил?

– Говорил, если вы меня вжарить захотите, чтобы я не выдрючивалась и внимательно рассмотрела, какие у вас особые приметы на теле есть, а потом бы ему рассказала.

Следователь буравил ее глазами, и взгляд не обещал ничего хорошего.

– Совсем нюх потерял, сучонок. А скажи, Стрельцова, это он сам придумал или советовался с кем-то?

– Как я ему сообщила про повестку, так он сразу велел мне сделать то, что я вам рассказала.

– Хорошо, Стрельцова, так и напишем, как ты тут пропела. – Следователь заскрипел карандашом. – А что, Стрельцова, ты совсем врать не умеешь?

– Нас в школе учат, что врать нехорошо, товарищ милиционер. Враньем – полсвета пройдешь, а назад не вернешься. Комсомольцы никогда не врут!

– А ты разве комсомолка?

– Нет, не приняли меня. Но я стараюсь во всем быть похожей на комсомольцев.

– Понятно. Расскажи еще что-нибудь, Стрельцова, пока я пишу, чтобы нам не скучно сидеть было.

– Отчим мне проходу не дает, лапает и пристает, хоть домой не появляйся.

– Так напиши заявление, мы его мигом приструним.

– Мать сказала, если я на него пожалуюсь, на порог не пустит. А еще я будущее знаю. Вот всем говорила, что с Нового года карточки отменят, никто мне не верил. А их отменили! Не все, правда, остальные осенью отменят. А еще в этом году шахтер по фамилии Стаханов трудовой подвиг совершит и о нем вся страна узнает.

– Ты вот что, Стрельцова, об этом лучше никому не говори, а то положат тебя в психушку, поняла?

– Нет, товарищ милиционер, не могу я. То, что я знаю, нужно нашей Родине. Я напишу и отправлю письмо товарищу Сталину. – По мере того как она говорила, лицо следователя теряло свое флегматичное выражение, он смотрел на нее с удивлением, как будто видел впервые.

– Все мне казалось, что ты хитрая сyчка и просто дурочку из себя корчишь… Ладно, Стельцова, есть у меня приятель, малолетней шпаной занимается, попрошу его, может, он тебе поможет. На, читай протокол, тут напишешь: «С моих слов записано верно». Дата и подпись.

После того как Оля с отмеченной повесткой вышла из кабинета, следователь долго смотрел на закрывшуюся дверь. Он ничего не понимал, и это раздражало до зубовного скрежета. Его совершенно не успокаивала мысль, что все, связанное с ней, выеденного яйца не стоит и у него есть масса более важных дел. С девкой было что-то не так. Чаще всего ему казалось, что она наглая стерва, которая это не особо скрывает и прикидывается дурочкой. В иные минуты следователь был уверен, что у нее серьезные проблемы с головой. Но последняя фраза, даже не столько сама фраза, сколько то, как она была сказана – без фальши, без патетики, по-взрослому, – перечеркивала все остальное.

– Жаль девку. Пропадет ни за понюх табака. А деваха вроде правильная, мог бы толк из нее быть.

Следователь записал в настольном перекидном календаре: «Позвонить Женьке насчет Стрельцовой». Сложил протоколы и поставил папку в сейф. У него имелись другие дела, которые нужно было закрывать, к тому же, Ванька сегодня именинник, пригласил к себе на день рождения. Говорил, невеста подружек своих приведет. Задерживаться на работе не было резона.

Оля, выходя из здания, взглянула на часы в фойе: стрелки показывали начало четвертого. Время еще было. Барыга, в гражданской жизни директор продуктового магазина, имеющий оригинальное хобби – скупку краденого у братвы и реализацию оного через своих знакомых в других городах, в обычный день уходил с работы ровно в пять. Сегодня был предпоследний рабочий день очередной шестидневки. Для планов Оли сегодняшний день подходил больше, чем завтрашний. В предвыходной вокруг слишком людно и слишком неопределенно. У людей возникают неожиданные планы, кто-то приходит в гости, кого-то где-то ждут. Слишком много случайных факторов, способных разрушить задуманное. Сегодня спокойнее. Впереди у всех рабочий день, поэтому вероятность непредвиденных случайностей намного меньше. Надолго откладывать задуманное тоже не было возможности, тогда вся стройная логическая схема накрывалась медным тазом.

Зашла домой. Мать с отчимом уже вовсю отмечали окончание трудового дня. Оля взяла хозяйственную сумку, такую же, как купленная сегодня, только постарее, сказала родичам, что пойдет купить хлеба, в хате жрать нечего, а она ничего не ела целый день. В подвале положила сумку в сумку, добавила туда же одежду Ростика, женский чулок телесного цвета, правую кисть дружка, замотанную в тряпку, нож, найденный у Ростика в нычке, головку молотка, замотанную в тряпку. Выйдя во двор, направилась к столикам, за которыми любила сидеть их компания. Кое-кто из ребят уже вышел во двор, несколько пацанов сидели за столом, играли в очко на щелканы. Побыв с ними до полпятого, Оля попросила передать Ростику, что она пошла в магазин и скоро придет. Не торопясь, подошла к дому барыги со стороны двери, выходящей в узкий проход, образованный стенами двух домов. Этот колодезь соединял два двора с выходами на разные улицы, поэтому тут постоянно шастали посторонние, срезали дорогу. Подгадав момент так подойти к черному ходу, чтобы рядом никого не оказалось, и толкнув острием ножа цепь в нужном направлении, Оля проскользнула в дверь, забила скобу на место обмотанной в тряпку головкой молотка и начала переодеваться в мужскую одежду. Переодевшись и приготовив чулок, стала ждать. Дважды за это время хлопали двери подъезда, люди возвращались с работы, но не те. В пять часов пятнадцать минут, выглянув на очередной хлопок входных дверей, девушка увидела знакомую фигуру. Барыга был пунктуален, как всегда. Ольга надела на голову чулок, сверху нацепила картуз, дала барыге подняться на один пролет, с обмотанной железякой в одной руке и сумкой в другой неслышно двинулась к лестнице. Жил обидчик на втором этаже. В нишу слева от лестничного пролета выходили двери трех квартир, в том числе и его. Как только барыга поднялся и повернул налево, Ольга стремительно и бесшумно преодолела два пролета. Уже на втором услышала:

– Сеня, это ты?

– Да, Милочка, открывай.

Щелкнули замки, скрипнула дверь, Оля показалась из-за поворота и стремительно всадила железяку в затылок входящего в квартиру, ничего не подозревающего человека. Барыга рухнул на свою жену. Та ничего не видела. Пытаясь удержать мужа, она наклонилась вслед за выскальзывающим из рук телом и не успела заметить стремительную тень, тюкнувшую ее по затылку. Что-то загремело и упало с вешалки, но Оля, не обращая на это внимания, закрыла входную дверь и положила ключ в карман куртки.

– Мама, что случилось? – послышался голос дочки, которая вышла в коридор, услышав шум падающих тел и предметов.

Дочка успела закричать перед тем, как получила ногой в живот и чем-то тяжелым в голову. Разобравшись с ожидаемыми объектами, Ольга быстро осмотрела квартиру на предмет неожиданных посетителей и других неприятных сюрпризов, но, кроме толстого белого кота, никого не обнаружила. Связав руки и ноги, заткнув рты и завязав глаза всем лежащим без сознания, девчонка, пытаясь унять выскакивающее от избытка адреналина сердце, собрала все ценное, что лежало сверху, и покидала в сумку. Часы, золотые украшения, деньги – все, что нашлось при беглом осмотре. Затем оттащила за ноги дочку и хозяйку в комнату девочки, а барыгу по натертому паркету отволокла на кухню. Привела мужика в чувство и начала выяснять, какие еще материальные ценности имеются в доме. Барыга отвечать отказался.

– Давайте, уважаемый, поговорим серьезно, как умные люди. Поверьте мне на слово, здоровье дороже денег. А здоровье родных и близких – дороже любых денег. У вас есть дочь и жена. Если будете упорствовать, допрошу вашу жену. Уверен, она знает многие места, где лежат деньги. К сожалению, мне придется нанести ущерб и ее здоровью, а ваша дочь вряд ли сможет ухаживать за двумя инвалидами. Поэтому предлагаю сделку. Вы показываете мне свои нычки, я беру ровно половину, половину оставляю вам и вашей семье. Всем нужно жить. Карл Маркс учил нас делиться. Мы расстанемся легко и просто, довольные друг другом. В противном случае придется забрать все и доставить вам много неприятных минут.

Когда Оля вытащила кляп, этот придурок попытался кричать. Это ее расстроило, и она подумала: «Верно говорят, не стоит метать бисер перед свиньями». Пришлось вдумчиво поработать с товарищем, загнать иголки под ногти, вывернуть пальцы из суставов, а потом вставить их на место, использовать зажигалку не по назначению.

Люди напрасно считают, что они герои и способны долго выносить боль. Как правило, среднестатистический взрослый мужчина готов все рассказать через пятнадцать минут правильного допроса, и редко кто продержится больше часа. Завмаг поплыл минут через тридцать, но вечер был испорчен. Наверное, он не все показал, что у него было спрятано, но и того, что обнаружилось, оказалось более чем достаточно.

Оля воткнула лежащему мужчине в спину нож и занялась уборкой помещения. Протерла полотенцем все поверхности, к которым могла прикоснуться, достала из сумки заготовленную для этого случая кисть, потерла пальцы о голову барыги и поставила пару отпечатков в местах, которые невнимательный человек пропустит при уборке. Закрыв квартиру на ключ, сняла чулок, стремительно выскочила из парадного подъезда и быстрым шагом направилась к выходу со двора. Было шесть часов вечера, на улице светло, людно. Пройдясь по улице, Оля заскочила в один из подъездов, убедилась, что черный ход закрыт на замок, а значит, случайных зрителей можно не опасаться, переоделась и поспешила домой, купив по дороге две булки хлеба. Одну из них сразу принялась щипать: голод не тетка.

Открыла входную дверь коммунальной квартиры, в которой они обитали, подергала дверь в коморку бабы Кати. Как и следовало ожидать, той не было дома. В это время она с соседками соответствующего возраста сидела во дворе и перемывала кости общим знакомым и местной молодежи. Дверь в коморку бабы Кати закрывалась на очень интересный замок, любой ключ, который влезал в замочную скважину, его открывал. Оля могла открыть замок и своим ключом, и ключом от общей двери. Она обнаружила этот эффект случайно. У бабы Кати были больные ноги, она часто эксплуатировала безотказную Олю, посылала ее за покупками и давала ключ, прося занести тяжелые сумки в комнату. Как-то, задумавшись, Оля открыла ее дверь, а потом увидела, что не тем ключом. Теперь пришло время воспользоваться запретными знаниями.

После революции пару зим подряд баба Катя очень мерзла, угля не было, жгли все, что могли найти. С тех пор она все лето собирала дрова и складывала у себя на балконе, а зимой сжигала. Последние годы проблем с углем не возникало, и куча дров на балконе у бабы Кати лежала без движения. Но она их не выбрасывала. Так и человек, переживший голод, складывает под подушку сухари. На всякий случай.

Вытащив пустую сумку и переложив в нее хлеб, Оля аккуратно зарыла вторую сумку в дрова. Теперь та могла стоять на балконе до зимы. Если подозрение упадет на Ростика, а она сделала для этого все возможное, вполне могут пройтись с собакой по подвалам: подъезд Ростика совсем рядом, поэтому она оставила в подвале, в нычке, только свои вещи и пару рублей.

Осталась кисть руки, замотанная в тряпку и не попавшая ни в одну из сумок. Взяв в коридоре общий ключ от чердака, Оля выбросила ее через слуховое окно на крышу. Кошки или вороны разберутся, что делать дальше. Отнесла родичам сумку с хлебом, выбежала во двор и, узнав, что Ростик не появлялся, села играть с ребятами в карты.


Играли в переводного дурака, на деньги, проигравший клал рубль, остальным игрокам получалось по двадцать копеек. Ребята хотели сыграть на желания, но Оля порекомендовала засунуть свои желания друг другу в одно место, причем место могут выбрать сами, а у нее никаких желаний нет, но на мороженое не хватает. Играть три на три тоже не вышло, никто не хотел брать ее в команду, поэтому решили играть каждый за себя, но в переводного. Стараясь много не проиграть, но при этом и не выиграть, Оля думала. Занятие это оказалось для нее новым и необычайно интересным. Раньше она сама с собой не разговаривала.

«В лучшем для нас случае, – говорило ей ее второе «я», – милиция будет у барыги завтра утром. С работы позвонят домой, никто не возьмет трубку, пошлют кого-нибудь, благо от работы минут десять хода, бабушки доложат, что со вчерашнего дня никто из квартиры не выходил, и милиция явится тут же. В худшем случае то же самое произойдет еще сегодня. Акцию мы с тобой провели на четыре с минусом. Про кисть можно было раньше подумать и найти для нее более подходящее место. Но вечно голодные бездомные коты от нее все равно ничего не оставят. За всем не уследишь, да и времени на подготовку практически не было.

На Ростика выйдут либо по пальцам, либо по описанию. Интересно, когда его в колонию отправляли, фотографию делали? Если есть фотография, его начнут искать завтра к вечеру, если нет, то в выходной. Это, конечно, ежели хорошо работать будут. В любом случае за три дня найдут пальчики в картотеке. А как только начнут искать Ростика, так сразу весь наш двор на уши поставят. Поэтому думай, Олечка, что ты будешь рассказывать.

Итак, утром прямо из больницы ты направилась к Ростику домой, надеялась, что он еще никуда не ушел. Столкнулись вы на выходе со двора, Ростик хотел тебя послать подальше, но ты вцепилась в него как клещ. Он спешил по делам в рабочий поселок возле старого карьера. Вышел от железки, зашел в хозмаг и купил моток бельевой веревки. Затем вы отправились в посадку, где немножко покувыркались. Ростик дал тебе пару рублей, послал купить сумку, гвоздодер и молоток без ручки. После этого отправил домой и велел ждать его после четырех во дворе, а сам пошел в поселок, сказал, что у него там дела. Вернувшись, ты пошла в милицию, а затем сидела во дворе и ожидала ненаглядного, только в магазин сбегала за хлебом. Точка.

С кем Ростик встречался, не знаешь, знакомых и друзей у него половина поселка, бандитский район. Если спросят, кого помнишь, назовешь, пусть ищут. Что он делал в последние дни, ты не знаешь, в больницу к тебе не заходил. Пусть пацанов трясут. Наверняка он возле дома барыги в последние дни крутился. А Ростик так все делает, что слепой заметит. Недаром бабуля такая заводная была, небось не первый раз его возле дома увидела.

За это сочинение четверку получишь, хуже другое сегодняшнее сочинение, которое ты следователю писала, переписывать заставят, скажут, чересчур короткое вышло. А тут имеется небольшая засада. Надо придумать очень правдоподобную историю: за что Ростик мог тебе дать по голове. Впрочем, зачем выдумывать, чем больше выдумываешь, тем легче запутаться. Такому кадру, как Ростик, особых причин не нужно. Просто вышло неудачно, ты отлетела к стене и добавила головой.

Бандюкам, а они обязательно опросят всех, тоже все рассказать придется. Впрочем, может, и не успеют спросить. Валить отсюда надо в любом случае. После того как дашь показания, сам Бог велел. Не сразу, недельку посидеть придется. А потом уезжать далеко-далеко. Тут пускай народ себе дальше ломает голову. Оборудовать хорошую нычку, все с собой не заберешь, спрятать нажитое непосильным трудом, собрать вещи – и на поезд. Из документов у тебя только свидетельство о рождении, а больше ничего и не нужно. Как говорится, новую жизнь лучше начинать с чистого листа».

Пацаны пошли шляться по городу, Оля осталась во дворе ждать Ростика, но вскоре отправилась домой спать. Пьяный отчим получил по печени за то, что распускает руки, следом полились клятвенные обещания познакомить его с Ростиком поближе. Оля грустно подумала: Ростик, конечно, был большая сволочь, но без него ей тут не жить. Как только станет ясно, что он исчез, пацаны начнут выяснять между собой, кто из них Ленин. Поскольку явного лидера нет, разборки затянутся. А Олей будут пользоваться коллективно. И ничего тут не поделаешь, выберешь одного, остальные на него ополчатся, он вынужден будет делиться. Даже Ростику приходилось иногда это делать. Ее мнение вообще никого не будет интересовать. Силовые методы мало помогут, начнешь гасить, расстреляют, тут уж концы в воду не спрячешь, а бить не насмерть… так против всех не повоюешь. И ничего нельзя поделать, кроме как свалить, трясина очень неохотно отдает свою добычу, и редко кому удается из нее выбраться.

Несмотря на напряженный и хлопотный день, Оля легко заснула бы, она отличалась крепкой нервной системой, но внутренний голос все поражался, как ей удалось так спокойно прикончить людей, и не давал заснуть. Она не понимала: чего он все время зудит, покоя не дает, ведь она все делает, как голос велит, а тот еще удивляется. Действуя, Ольга вообще не ощущала раздвоенности, и голос переставал звучать. Она просто знала, что нужно сделать в следующее мгновение, и делала. «Понимаешь, – объяснял голос, – когда ситуация напряженная, мы действуем как одно целое, а когда ситуация спокойная, каждый может осознать себя». Олю эти премудрости не интересовали, ей хотелось спать. «Да, вот чем голое знание отличается от практики, – задумчиво сказал голос, – ты, Оленька, у нас просто терминатор, нервы как канаты, аж завидно». Засыпая, Оля думала, можно ли самой себе завидовать, мучительно пыталась вспомнить ускользающую мелодию и слова песни, как-то связанные с этим вопросом. Но не могла.

«Странный этот голос, попробовал бы он терпеть, когда тебя пользуют те, кого охота убить, вот где нервы нужны, а тут что, вогнал нож в спину, и всего дел-то», – подумала она, засыпая.

Утром, после того как мать с отчимом ушли на работу, Оля постирала все, что на ней было, кое-как помылась в домашних условиях. Голос рассказывал про сыскных собак, но ее это не интересовало, постираться и помыться всегда приятно. Затем, переодевшись, впервые в жизни пошла в читальный зал городской библиотеки. Посещать школу в последние дни пребывания в городе голос считал непозволительной роскошью. Взяла с собой чистую тетрадку и карандаш, попробовала писать левой рукой. У нее неожиданно легко стало получаться. «Наверное, в прошлой жизни я была левшой!» – мелькнула в голове странная мысль. Их много стало мелькать в последние сутки. Затем Оля начала просматривать различные учебники, пыталась разобраться, какие эмоции и воспоминания возникают у нее о прошлой жизни. Она была уверена, что рано или поздно должна вспомнить. Все, что она просматривала, вызывало ощущение узнавания, мысли, обрывки воспоминаний вновь нахлынули волной, в голове закружилось.

Выйдя из библиотеки, Ольга направилась домой варить суп и перерабатывать информацию, пытаться из обрывков выстроить цельную картину. Каши на всех домочадцев она наварила еще с утра. Заодно нужно было посмотреть на обстановку: не появилась ли уже милиция, жаждущая с ней пообщаться. Поев луково-картофельного супа на постном масле и закусив ячневой кашей, тут же решила, что нужно более серьезно относиться к запросам растущего организма. Но к сожалению, пока приходилось обходиться тем, что было в доме. А в доме было немногое.

Цельной картины пока не появлялось, но все, связанное с физикой и математикой, вызывало ощущение чего-то родного. «Значит, будем поступать в университет на физфак, – подытожила Оля, – а там разберемся». Она уже чувствовала, что это не самое трудное из того, что ей предстоит сделать в ближайшее время.

Вышла во двор, пошла к местным старушкам посмотреть в газету, которую читала вслух единственная грамотная бабуля на всю компанию, и узнать последние местные новости. Пока никто ничего нового не знал, старушки обсуждали соседей. На просьбу Оли дать ей почитать газету все отреагировали открытыми ртами.

– Ты ж никогда не читала газет, Оля.

– Не знаю, что со мной делается, баба Катя. После больницы так и тянет газету почитать. Может, у меня с головой что-то случилось.

– Ничего, девочка, бывает и хуже. Заодно газетку нам дочитаешь, а то Томочка устала.

– А Ростика не видели?

– Не видели, и слава богу, дался тебе тот Ростик.

– Я люблю его, баба Зина.

– Ничего, еще пару раз головой ударишься, разлюбишь, хотя, кто его знает, по-разному бывает. Давай, читай уже.

Почитав газету, Оля наткнулась на короткое сообщение: нарком иностранных дел Литвинов выехал с официальным визитом во Францию. Череда мыслей и воспоминаний замелькала калейдоскопом, в голове закружилось. Договор с Францией, с Чехословакией, Мюнхенский сговор, война, в ее голове выстраивалась хронологическая картина событий.

– Что с тобой, Оля?

– Все хорошо, голова закружилась.

– Да, тяжело тебе с непривычки читать, раньше-то не пробовала, иди отдохни, мы без тебя остальное прочтем.

Пацаны из ее компании уже начали собираться во дворе. Сегодня в парке перед выходным днем на танцевальной площадке допоздна играл оркестр, такое событие никто не пропускал, погода была отличной, но немного парило, ночью обещали дождь.

Дефилируя по парку в ожидании оркестра, Оля пришла к выводу, что построенная логическая схема нуждается в последнем элементе, персонаже из поселка возле старого карьера. А то нехорошо выйдет, начнет милиция искать, никого не найдет, и может возникнуть недоверие ко всему ее рассказу. А дело ведь надо закрывать, начнут Олю на допросы тягать, мешать ей, а уедет, в розыск объявят. Значит, ее задача состоит в том, чтобы это дело было закрыто, виновные наказаны, а материальные ценности возвращены семье. Не все, конечно, кто их там считал, но хоть некоторые, все ж подспорье в трудные времена.

Перебирая в памяти всех знакомых в поселке, Оля радостно улыбнулась. Она уже знала, к кому пошел вчера утром Ростик после того, как они расстались.


Следователь младшего начсостава Петр Цыбудько курил папиросу на лестничной площадке и радовался, что он просто входит в группу, занимающуюся этим делом, а не руководит ею. За все отдуваться будет следователь прокуратуры в должности среднего начсостава Илья Шапиро. Дело, на которое они выехали в последний рабочий день шестидневки, обещало стать крайне неприятным. Начать с того, что жена убитого, отправив дочку в больницу, наотрез отказалась покидать квартиру, несмотря на то что пролежала всю ночь связанной на полу, а перед этим достаточно сильно получила по голове. Она сразу начала названивать по телефону, затем подозвала к телефону Илью и дала ему трубку. По тому, как вытянулся в струнку с телефонной трубкой в руке Илья, нетрудно было догадаться, что особа, с которой он общается, весьма представительная, а значит, дело будут держать на контроле. После разговора Илья запретил делать обыск в квартире, аргументировал это тем, что у них нет санкции прокурора, и велел ограничиться поверхностным осмотром места преступления. Петро и не подозревал, что для обыска квартиры, где произошло убийство, нужна дополнительная санкция прокурора. За все пять лет работы в милиции он как-то обходился и без нее, но работникам прокуратуры виднее. Осмотрев квартиру и три взломанных тайника, узнав должность и зарплату покойного, Петро прикинул, что даже того, что он увидел в квартире, достаточно, чтобы завести на покойника уголовное дело, поскольку на свою зарплату купить этого нельзя. А что бы они нашли, разреши им устроить в квартире полноценный обыск? Об этом Петро и думать не хотел. Поэтому ни жалости к покойнику, ни особой неприязни к его убийце следователь не испытывал. Его больше занимали несколько головоломок этого дела. Факты не ложились в логический ряд.

К примеру. Все мокрушники, которых он видел за эти пять лет, убив хозяина, никогда бы не оставили живых свидетелей, и милиция нашла бы не один, а три трупа. Далее. У жены и дочери руки были примотаны к туловищу, а у хозяина туго связаны за спиной в кистях и локтях. А это означало, что убийца заблаговременно все продумал и позаботился даже о том, чтобы не калечить хозяйку и дочку. Не встречал он до этого таких заботливых убийц.

Петро только что закончил осматривать подъезд, лестничную клетку и опрашивать соседей. Доложив Илье о том, что узнал, он курил папиросу и раздумывал над второй несуразностью. Старушка соседка, сидевшая весь прошлый вечер во дворе, божилась, что ни до, ни после убитого никто подозрительный в подъезд не входил. Около шести вечера из подъезда выбежал молодой человек с сумкой в руках. Он несколько раз за последние дни попадался ей на глаза, несколько раз заходил в этот подъезд. Осмотрев черный ход, Петро пришел к выводу, что преступник или преступники попали в подъезд через него.

Совершенно непонятно было, почему молодой человек, которого заметили соседки, не вышел затем из подъезда через черный ход, а поперся через парадный, зная, что во дворе есть люди, которым он уже примелькался, и они, несомненно, его заметят. То, каким хитрым образом преступник подготовил черный ход, совершенно не вязалось с его глупым поведением после убийства.

Но была у Петра версия, которая объясняла все эти и многие другие странности. По этой версии организовал и осуществил ограбление умный и хитрый преступник, нашедший себе в подельщики молодого фраерка. Этот фраерок по заданию напарника следил за будущей жертвой, разведывал пути к подъезду, при этом активно светился перед соседями. Даже начало ограбления было обставлено так, чтобы засветить подельщика. Затем основной фигурант, Петро назвал его Бугор, провел допрос, изъял материальные ценности, убрал квартиру так, чтобы остались отпечатки пальцев второго фигуранта, которого Петро условно назвал Лох. Бугор вышел через черный ход, заставил Лоха все привести в прежний вид, а тот вынужден был выйти через парадный, прямо на глаза свидетелей.

Петр уже чувствовал в себе охотничий азарт. Он должен был найти Бугра и доказать свою правоту Илье, который отмахнулся от версии и сказал, что Петр ищет сложности там, где их нет. Преступник молодой, первое убийство, перенервничал и убежал. Вот и все объяснение надуманным загадкам, а Петру пора подобрать список возможных фигурантов по описанию, пока эксперты будут возиться с отпечатками.

Петро уже созвонился с Женькой из отдела несовершеннолетних, передал ему имеющуюся информацию и теперь поджидал, когда тот придет со списком подходящих под описание местных босяков.


Как только раздались первые звуки оркестра, вся публика потянулась к танцевальной площадке. Оля высматривала кандидата на роль подельщика Ростика. Перед тем как определять человека на такую ответственную должность, необходимо было убедиться, что он жив и здоров. Зная характер будущего актера, делать такие допущения без проверки было бы безответственно.

Среди поселковых хулиганов имелся некто Толик по прозвищу Рама. Был он шире обычного человека раза в два, физически очень сильный, но природа отыгралась на другом. Ума, если так можно сказать, он был недалекого, а характер имел скверный, вспыльчивый и несдержанный. Все это приводило к затруднениям в вербальной коммуникации с окружающими, и Толик с удовольствием переходил к невербальной. По вышесказанным причинам из всего богатства невербальных методов он использовал только кулаки. Полгода назад вышел из тюрьмы, отсидел два года за хулиганку и был досрочно освобожден за примерное поведение. Все долго ржали, услышав такую формулировку.

Но имелся у него особый пунктик, из-за которого Толик был определен Олей на эту должность. У него были проблемы в отношениях с женщинами, бил он их смертным боем. То ли это его возбуждало, то ли…

Оля знала это не понаслышке. Прошлой осенью по инициативе Ростика, который имел с Толей какие-то дела, ей пришлось очень близко познакомиться с этим уродом и даже по роже разок получить, несмотря на заступничество любимого. Если с Толиком все в порядке, он обязательно должен был прийти на танцы с остальными поселковыми хулиганами. Оля хотела зайти к нему завтра с утра и как воспитанная девушка собиралась предупредить его сегодня о визите.

Жил Толик в частном доме вместе со своими родителями, но те, справедливо считая, что чем реже они будут видеть свое чадо, тем дольше проживут, отгородили ему одну комнатку и пробили отдельный вход так, что посетить его инкогнито не представляло труда. Определенный труд представляло отбиться от Толика сегодня, любую бабу, которая попадала ему под руки, он тут же старался вжарить или как минимум дать ей по роже. А лучше и первое и второе.

Потанцевав немного по очереди со всеми своими пацанами и дав себя немного полапать (начнешь из себя недотрогу строить, можно сразу схлопотать!), Оля убежала в дамский домик. Ей нужна была свобода маневра, делать предстоящий разговор достоянием общественности совершенно не хотелось. Дождавшись очередного танца, в котором Толику не досталось партнерши, Оля двинулась к нему. Толян часто оставался один: все знакомые девки вешались на шею любому, как только видели Толика, двигающегося в их направлении. Незнакомых он не приглашал, как уже отмечалось, разговаривать не любил, а лапать чужих баб опасался. Вокруг танцплощадки было полно милиции, а милиции Толик побаивался. Она могла его безнаказанно отметелить, а это было неприятно.

– Толик, ты знаешь, Ростик пропал.

– Ну…

– Его легавые везде ищут.

– Ну.

– Я приду к тебе завтра утром. – Оля развернулась и быстро пошла в глубину аллеи.

– Стой!

– Тихо! Меня тоже могут искать. – Прибавив шагу, она почти побежала к одному из боковых выходов. Завтрашний день обещал быть трудным, придется рано вставать, нужно было выспаться.

Дома веселье было в полном разгаре, перед выходным днем отчим гулял с корешами. Соваться туда было опасно. Но на этот случай, регулярно повторяющийся в ее жизни, у Оли уже имелись домашние заготовки.

– Можно я у тебя сегодня переночую, баба Катя? – спросила она, заглядывая в кастрюли. Родичи уже вымели и суп, и кашу, пришлось ограничиться хлебом и чаем. «При интенсивной работе мозга требуется другое питание!» – мрачно подумала Ольга.

– Ночуй, мне не жалко. Что-то ты рано сегодня.

– Голова кружится, танцевать не могу. Ростик пропал, второй день уже нету.

– Кабы того горя.


Пришел Женя, притащил с собой списки, в которых значилось около двадцати фамилий и адресов неблагополучных подростков, подходящих под описание и состоящих на учете. Часть из них уже успела побывать в колонии. Выбрав шестерых, чьи адреса указывали на проживание в ближайшей округе, доложили Илье.

– Женя, с твоим начальством уже договорено, до окончания следствия ты прикреплен к нашей группе. Делайте, товарищи, что хотите, но завтра вы должны определиться и, если подозреваемый в городе, арестовать его. Послезавтра с утра жду вашего доклада. Петро, ты старший, в помощь вам никого дать не могу, привлекайте участковых и дежурных, у вас есть необходимые полномочия. С транспортом тоже помочь не могу. На задержание вызовете в помощь оперативную группу. Если все поняли, то свободны, идите работайте. Если найдете подозреваемого, послезавтра получите отгул, а может, и два.

Выйдя из квартиры, в которой Илья продолжал работать с вдовой, Петро только сплюнул от злости. Пошел бы лучше в больницу, с дочкой переговорил, та хоть что-то видела, но у дочки нет подруг, вышедших замуж за местное начальство, которым она сможет рассказать про доблестного следователя прокуратуры в должности среднего начсостава Илью Шапиро. «Ладно, и это надо, хуже бы было наоборот. А Илья начальник неплохой!» – Петро разных повидать успел за свою недолгую службу.

– Как делить список будем, Женя?

– Чего его делить. Я многих в лицо знаю. Большинство сейчас на танцах в парке. Там и дежурных по городу полно. Идем туда, собираем кого найдем, опрашиваем на месте, а потом определяемся. Если повезет, завтра загорать пойдем.

– Твоими бы устами да мед пить.

– Есть у меня еще один паренек с соседнего двора. Должен он мне, помог я ему в колонию не загреметь.

– Да не будет он тебе стучать, можно подумать, ты эту публику хуже меня знаешь.

– А я его и просить не буду. Нет у тебя, Петя, воображения. – Женя радостно заржал от какой-то придуманной пакости.

– Зато я старушек убалтывать умею. Возьмем ту сознательную соседку на опознание. Она преступника в лицо видела.

– Лучше бы ты молодушек убалтывать умел, Петро.

– Не скажи, от старушек для дела больше пользы. Глаз у них наметанный и пролетарское чутье развито.

В парке Женя с дежурными милиционерами пошел собирать нужный контингент, Петро инструктировал соседку:

– Вы сядете на эту лавочку, Любовь Ильинична. Ребят будут мимо вас проводить, по одному, вон к той, следующей лавке, мы их опрашивать будем. Как только узнаете кого-то, просто вставайте и уходите домой, а мы знать будем, что его-то вы во дворе и видали.

Пока все приготовил, появился Женя с тремя дежурными и десятком ребят. Он по одному приводил ребят к Петру. Соседка продолжала сидеть. Задав пару вопросов: где был вчера, что делал, ребят отпускали. Третьим Женя привел пацана лет пятнадцати из соседнего двора.

– Антон, вчера у вас квартиру ограбили, а хозяина убили. Возле дома и двора вашего фраер последнюю неделю крутился, все его видели, и ты видел. Мы его все равно возьмем, Антон. У меня к тебе одна просьба. Я хочу быть уверен, что не зря сегодня и завтра жoпу рвать буду. Посмотри этот список. Если он там есть, просто скажи, мне не надо знать – кто, мы все равно всех проверим. А если нет, то нет, пацанов отпустим и прессовать лишний раз не будем. Только уговор такой: не хочешь – не бери список в руки, я не обижусь. Соврешь – пеняй на себя, я тебе этого не забуду, понял?

– Понял, – буркнул Антон, поколебался, но взял список. Пробежав глазами первые пять фамилий, положил список на стол и сказал: – Есть он тут.

– Спасибо, Антон, можешь идти, значит, не зря мы тут с вами время гробим.

– Ну, что скажешь, – улыбнулся Женя после того, как Антон ушел.

– Шестой по списку.

– И у меня так вышло, а это у нас Ростислав Селезнев по прозвищу Кочерга. Нет его в парке. Компанию его видел, а его нет.

– Давай так, этих по-быстрому пропускаем, чтоб Антона не светить, а потом приводишь компанию Кочерги, будем их прессовать, где он может быть и с кем дела имел в последнюю неделю. Ты, кстати, Ольгу Стрельцову знаешь?

– Слыхал, что с Ростиком последний год таскается, но ко мне не попадала.

– Если сможешь, помоги девчонке, говорил я с ней, пропадет, а она деваха правильная. Так мне показалось.

– Ладно, еще поговорим, давай дело делать.

Ребята из компании Ростика рассказали, что последний раз его видели выходящим со двора вчера утром. После этого во дворе он не появлялся. Ольга Стрельцова была с ними на танцах, но потом ушла, никому ничего не сказав. Ушла еще до того, как Женя с милицией начал собирать пацанов.

– Надо бы ее отыскать, она мне вчера показания давала, говорила, что с Ростиком виделась, надо ее подробно расспросить.

– Где ты ее сейчас отыщешь? Фигуранта нашли? Нашли! Пора отдохнуть. А завтра утром ее прямо в постели, тепленькую, возьмем. Она как, хорошенькая?

– Она несовершеннолетняя, Женя.

– Жалко…

– А то ты не знал. А про отдых забудь. Санкцию на обыск у Ростика взять, экспертов предупредить, собаку с инструктором заказать, чтоб подвалы и чердаки обыскала, это кто вместо нас делать будет?

Проснулась Оля очень рано. Она, быть может, еще бы поспала, но баба Катя, как обычно, встала с первыми лучами и оккупировала кухню, пока все спали. Таская туда необходимые продукты, она постоянно приговаривала:

– Спи еще, девочка, не обращай внимания.

– Я сейчас, встаю уже, баба Катя, за хлебом пойду, – сонно ответила Оля.

– Спи спокойно, я уже заходить не буду, какой хлеб, магазин только через час откроется. – Баба Катя, плотно прикрыв дверь, пошла вдоль длинного коридора на кухню.

Оля, встав и одевшись, быстро отрыла сумку, достала из нее три свертка, которые лежали в тайниках. В двух на ощупь были пачки денег, в третьем – замотанная шкатулка. Затем быстро просмотрела содержание сумки. Все, что надо, было на месте, и даже более того. Подумав, Оля достала две пары часов, Ростиковы и вытащенные из его тайника, небольшой сверточек, в котором лежали золотое кольцо и серьги. Замотав все это в тряпку, она добавила четвертый сверток к первым трем и зарыла обратно в дрова. Затем пошла к себе – взять сумку для хлеба. В комнате стоял непередаваемый запах бычков от папирос, перегара и потных тел.

Отчим в обнимку со своим корешем спал на ее постели, а второй его дружбан крепко обнимал мамашу. Поскольку отчим с корешем спали одетыми, в отличие от второй пары, вся одежда которой была в беспорядке свалена перед кроватью, платонической эту сцену назвать было трудно.

А поутру они проснулись,

Кругом помятая трава.

То не трава вокруг помята,

Помята молодость моя.


Оля тихонько мурлыкала, осматривая помещение. Найдя сумку, она легонько растолкала мать. Та уставилась на нее непонимающим взглядом.

– Одевайся, собери своего хахаля, тихонько выпроводи и ложись обратно. Я пойду хлеба куплю. – До матери потихоньку начал доходить весь ужас положения: неопохмелившийся отчим особой толерантностью и широтой взглядов не отличался.

– Ой, Боже милосердный, как же это, – запричитала та, пытаясь прикрыться одеялом.

– Тихо, ты. Подробности потом расскажешь, я пошла.

Оставив мать вспоминать прошлый вечер, Оля, закинув вторую сумку в первую, весело выскочила на улицу и бодро пошла в направлении поселка. До нужного ей места было около получаса ходьбы широким шагом. Напевая веселую песенку, Ольга вышла в ту же посадку возле железной дороги, которая шла к рабочему поселку. Сегодня ей не повезло, попутного состава видно не было. Переодевшись в одежду Ростика, зашагала по узкой тропинке, вьющейся среди деревьев.

Оля вышла к домам поселка со стороны огородов. Так их осенью вел к своей норе Толик. Старалась угадать нужный дом, с тыла они все выглядели одинаково страшно, облепленные сараями и прочими нужными строениями. Некоторые из них так и назывались – нужники. Выбрав один из домов и подойдя к нему по тропинке в огороде, Оля поняла, что не угадала. Это ее не расстроило, и она прямо через огород пошла к соседнему. Нужный дом должен был быть где-то здесь. Летающих домов в природе не существует. Убедившись, что на этот раз не ошиблась, Оля постучала в окно, сняла картуз, встряхнула волосы, достала из кармана финку Ростика и спрятала ее в правый рукав, придерживая острие согнутыми пальцами.


Толик лег спать поздно и в плохом настроении. Ему не удалось найти себе девку или попользоваться чужой, в конце вечера все куда-то разбежались, и он один, как последний лох, вернулся домой. Когда утром его разбудил стук в окно и он увидел Ростикову сучку, которая пришла, как вчера и обещала, он, обрадовавшись, как был в майке и трусах, затащил ее в хату. Толик не задавался вопросами, зачем она пришла и чего это вдруг он ей понадобился. Это были для него слишком сложные умопостроения. Переходя сразу к сути вопроса, он коротко и ясно сказал:

– Бери в рот!

Поставив сумку на землю и схватив его торчащий в трусах член левой рукой, она, заглядывая ему в глаза, спросила:

– Рама, а ты меня любишь?

Пока он раздумывал, дать ей в рыло или просто обматерить, она тыкнула его правой рукой в бок. Сильно закололо слева, грудь сдавил спазм, трудно стало дышать. Оля отскочила, кривая улыбка исказила ее уста.

– Бедный Толик.

Только теперь он заметил, что у него слева, в боку, торчит рукоятка ножа, а вокруг нее тонкой струйкой бежит кровь.

– Сyка, – прохрипел он, шагнув к ней, но девушка шустро рванула вбок, обежала вокруг стола и, весело смеясь, повторила:

– Не догонишь, не догонишь.

«Она сумасшедшая, – пронеслось в голове. Потемнело в глазах. Падая на землю, он еще успел с удивлением подумать: – Неужели я умираю?»

Обойдя Толика, выгнувшегося в предсмертной судороге, Оля достала из сумки гвоздодер и начала внимательно осматривать доски пола. Найдя подходящую и освободив ее по всей длине, стала максимально осторожно ее поднимать, сначала расшатала, используя гвоздодер как рычаг и подцепив им доску через щель возле стены, затем повытаскивала гвозди. Вытащив вторую сумку и переложив в нее свою одежду, Оля еще раз пересмотрела содержимое. В первой сумке лежали: остатки бельевой веревки, головка молотка, замотанная в тряпку, золотые побрякушки, деньги и часы, которые Ольга собрала в квартире барыги. Взяв немного денег (а то за хлеб не будет чем рассчитаться!), Оля добавила в сумку гвоздодер, протерла его тряпкой, а головку молотка забрала. Засунув сумку под пол, аккуратно забила гвозди на место. Затем затерла грязными подошвами все свежие царапины. Критически рассмотрев дело своих рук и ног, вынесла окончательный вердикт:

– Для сельской местности сойдет и так.

Натянув картуз на голову, взяла свою старую сумку с одеждой, кинула туда молоток. Глянув еще раз, не забыла ли чего, хлопнула себя свободной рукой по лбу:

– Дура!

Протерши тряпкой рукоятку ножа, вздохнула:

– Бедный Толик.

Закрыв тряпкой же за собою дверь, быстро пошла обратно. Больше часа ходить за хлебом – это явный перебор. Утешало, что никто не знал, когда она вышла за ним из дому. Глаза застилали слезы, губы дрожали.

– Если бы ты, скотина, не покалечил ту девку, которую мне Ростик показывал, я бы тебя не тронула. Ты же ей не рожу, ты ей душу поломал. Ростик рассказывал, она умом повредилась. Ты бы все равно кого-то убил, и тебя бы расстреляли. А так, в следующей жизни у тебя будет счастливая судьба. Наверное.

Пройдя полдороги, Оля переоделась в свою одежду, зашвырнула подальше обмотанную в тряпку головку молотка и, попрятав через каждые сто метров элементы одежды Ростика в кусты, с пустой сумкой вышла из посадки и направилась домой. Даже если милиция найдет одежду (в чем она очень сомневалась: глазастые граждане, скорее, к себе домой унесут), это будет для них означать лишь то, что Ростик переоделся в новую. Купив по дороге две булки хлеба и отламывая от одной из них кусочки, она жевала и думала, все ли сделано правильно, не осталось ли висящих хвостов. Раздумья прервала соседка:

– Ты где ходишь, Оля! Тебя милиция ищет! Уже полчаса тут с собакой, все облазили, и подвалы и чердаки! У Ростика были, тоже с собакой.

– Так где они, нет никого.

– Уехали уже все. Двое осталось, во дворе сидят, всех по очереди опрашивают. Иди бегом туда!

– Уже бегу. Аж подпрыгиваю.

– Заберут тебя, и правильно сделают.

– А я им расскажу, что вы из деревни самогон десятилитровыми банками возите.

– Гадина ты, Оля!

– А ты, тетка Люба, женщина честная и верная, я и твоему мужу могу кое-что рассказать. – Громко расхохотавшись, Оля направилась через черный ход во двор, оставив изумленную женщину провожать ее глазами.

– Совсем умом повредилась после больницы, – сделала свой вывод тетка Люба.


Когда Петро увидел ее, неторопливо идущую к группе соседей и жующую по дороге кусок хлеба, он не понял, почему не может оторвать от нее глаз. Поднявшееся над домом солнце запуталось в коротких волосах, раздело ее, просветило насквозь тонкую ткань платья, и он смущенно отвел глаза в сторону. Вдруг понял, почему ему так хочется смотреть на нее. Девушка излучала покой, щедро разливала его вокруг себя, все затихало, попадая в его сень. Если бы у Петра было время, он сравнил бы родившееся чувство с покоем, исходящим от каменных баб, стоящих на высоких курганах в безбрежной степи. В нем затихли злость, азарт, волнение схватки. Он смотрел на нее.

– Стрельцова, – позвал тихо.

Продолжая жевать, девушка неторопливо подошла к столу, положила на лавку сумку с хлебом и села напротив них. Ее большие синие глаза сегодня были красными от слез, грустными и задумчивыми.

– Где ты ходишь, Стрельцова? Сказали, ты за хлебом пошла, мы уже скоро час как здесь крутимся, а тебя нет. Что случилось? – Женя подозрительно смотрел на ее красные глаза.

– По улицам ходила, плакала, – просто сказала она, – Ростик пропал, теперь некому меня защитить.

– Нашла из-за чего плакать. Вот, Женя над тобой шефство берет, и ко мне всегда можешь обратиться. – Ему показалось, что искра бешенства молнией промелькнула в ее глазах. Глядя на него в упор, Ольга сказала:

– Помоги мне, товарищ милиционер, вон, видишь того высокого и худого, это Сеня Жердь. Он вчера на танцах мне сказал, если до следующих выходных я ему добром не дам, зароет меня.

– Да ничего он тебе не сделает, а если пальцем тронет, скажешь мне, я с ним разберусь.

– А если я буду лежать в канаве с проломленным черепом, какой мне от этого толк?

– Пойми, Стрельцова, есть закон, то, что ты говоришь, – это слова, у тебя даже свидетелей нет.

– Через два переулка отсюда, на улице Ленина, живет начальник горкома партии. Там милиционер часто возле дома дежурит. У него дочь, моя одногодка, я ее видела несколько раз. Вот если бы Сеня ей такое сказал, знаете, что бы с ним было? Его бы забрали в милицию, и оттуда он попал бы в больницу или на кладбище. Такой вот у вас закон, товарищ милиционер. – Она грустно посмотрела на него. – Спрашивайте, пока я тут. Уеду отсюда, на фабрику ученицей пойду. Здесь мне не жить.

– Ты, Стрельцова, думай, что говоришь. За такие слова можно уехать очень далеко и надолго.

– Так арестуйте меня.

– Вот если бы это еще кто-то слышал кроме нас, тогда бы сразу арестовали, а так потерпишь пока, нет у нас свидетелей. Но будешь болтать – долго не погуляешь. Женя, постарайся пристроить ее к комсомольской компании, чтобы она других людей увидела, не только босоту эту дворовую.

– Сделаем. А чтоб ты не думала, что у нас граждане двух сортов в стране живут, сейчас я с этой жердью побеседую, он тебя десятой дорогой обходить будет. – Женя поднялся и решительно направился к парню.

Записывая ее показания и обдумывая услышанное, следователь постепенно успокоился, в поселке было немало персон, которым по плечу роль Бугра в его пасьянсе. А то, что она тут наговорила, – это, конечно, правда, такова жизнь, так было и так будет. Но не вся правда. Мы меняем ее, жизнь становится лучше, при коммунизме подобного не будет, говорят, и милиции при коммунизме не будет. Но оперуполномоченный младшего начсостава Петро Цыбудько никак не мог представить, когда и, главное, как это произойдет. На его жизнь работы точно хватит.

Когда они с Женей, закончив опрос, направились в управление просмотреть дела названных Олей поселковых бандитов и примерить, на кого из них подойдет роль Бугра, возле них затормозила дежурная машина.

– Залезайте, – крикнул выглянувший Илья, – едем в поселок. Убийство. Анатолий Караваенко по кличке Рама, слыхали о таком?

Женя с Петром переглянулись. Это был один из знакомых Ростика в поселке, с которым у того раньше водились дела.


Пока Илья сравнивал найденные ценности со списком пропавшего, Петро с Женей, закончив опрос свидетелей, курили на улице.

– Не мог Ростик Раму кончить, никогда я в такое не поверю. Это все равно что я пошел бы с Поддубным бороться и победил. Кто в такое поверит?

– Илья поверит, слыхал, Ростика объявили в розыск, ценности найдены, убийцы известны, дело закрыто. Точка. Премию получим, за два дня такое раскрутили!

– А ты что думаешь?

– Что тут думать, Женя. Вот скажи мне, кто положит в сумку с золотом и деньгами кусок веревки и гвоздодер? На гвоздодере, обрати внимание, ни одного отпечатка. Дураку понятно, что это подстава. Но Илья у нас умный, поэтому ему непонятно. Зато понятно, что за раскрытие в трехдневный срок ограбления с убийством очень много можно получить. Илья уже сказал, что сегодня вечером гуляем.

– На какие шиши?

– Вдова угощает. Сегодня похороны были. Илья уже ей отзвонил, что ее побрякушки нашлись. Так она нас на радостях всех троих в гости пригласила.

– Старовата она…

– Ничего, выпьешь, будет в самый раз.

Они молча курили дальше, а Петро думал, что Бугор оказался чересчур хитрым. Он нашел не одного, а двух Лохов, но не это поражало. Все виденные им за пять лет грабители, умные или глупые, имели одну общую черту: все они были жадными. Оно и понятно, не будет щедрый человек рисковать своей свободой ради денег. Никто бы из них, придумай он такой финт, не отдал всех побрякушек.

Понятно, в тайниках наверняка скрывалось намного больше. Но все равно, подбросить малую часть – это еще было возможно, на это могли пойти, чтобы отвести подозрение. Но отдать больше, чем значилось в списке… было там несколько мелочей, которые вдова забыла указать при составлении списка пропавшего, а теперь признала, – это было за гранью возможного.

Поскольку все ценности найдены, любая причина держать дело открытым отпадала. Петро вдруг понял, что они видят лишь ту картинку преступления, которая нарисована и поставлена пред ними, а что за ней, даже не догадываются. А заниматься этим у него уже не будет времени. На нем чуть меньше десятка незакрытых дел, сроки поджимают. Последний раз пробежался глазами по списку знакомых Ростика в поселке и вспомнил, что он о них знает. Потянет ли кто на роль Бугра? Перед глазами Петра постоянно возникала картинка – девушка, жующая горбушку хлеба и купающаяся в ярких лучах весеннего солнца.

Если бы Оля знала об этом, ее внутренний голос, постоянно о чем-то спрашивающий и что-то рассказывающий, глубокомысленно сказал бы: «Какие странные пути выбирает подсознание, чтоб натолкнуть нас на правильную мысль…»

Но Оля, планируя свои последние дни в родном городе, напряженно думала о том, что писать, а что не писать в своем первом письме Системе и как это все так устроить, чтобы рыбку съесть и никуда не сесть.

Я – меч, я – пламя!

Подняться наверх