Читать книгу Литературный секс - Василий Матвеевич Лифинский - Страница 8

(этюд № 1)

Почему любовь не вечна

И так счастье быстротечно?

Бесконечны лишь века,

Да страданья и тоска.

В. М. Лифинский

Он никак не мог оторвать взгляд от её неуверенной походки, а затем ещё долго стоял у распахнутого окна, продолжая с каким-то непостижимым упорством отрешённо смотреть на угол соседнего дома, за которым скрылась её фигура. Гнетущая тишина лишь усиливала боль и не давала собраться с мыслями. «Зачем открыл окно, ведь ты не собирался что-то кричать ей вслед? Почему так растерялся и сник? А где же твоя хваленая сила воли? Возьми, наконец, себя в руки!»

Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, он подошёл к письменному столу. Ничто так не лечит приступ тоски, и это он хорошо знал по личному опыту, как творчество и водка. Сел, взял чистый лист бумаги и размашистым почерком стал быстро записывать сочиненные днем ранее строки:

Я тебя не неволю,

Горько видеть слезу,

Сердце рвётся от боли,

Предвещая грозу.

Ты не плачь, боль пройдёт,

Грозу ветер уймет,

Лето снова придёт,

Только память мой образ сотрёт.

Разлуки и тайные встречи —

Это всё не для нас.

Разлюбил? Промолчу, не отвечу,

Что люблю и сейчас.

Ты прости, боль пройдёт,

Грозу ветер уймёт,

Лето снова придёт,

Только память твой образ сотрёт.

Бросив листок на стол, он рывком встал, прошёл в зал, открыл недопитую бутылку и весь оставшийся коньяк вылил в большой фужер. Выпил, чертыхнулся, обложив себя «не первыми» словами, и злобно подвел итог: «Морду надо бить тем, кто пьет коньяк такими дозами, да ещё и залпом!»

Вернувшись в кабинет, повторно прочёл стихи, скомкал листок и швырнул на стол. Но этого ему показалось мало, он поднял бумажный ком, расправил его, порвал на мелкие кусочки и положил в пепельницу. Затем бесцельно стал обходить пустые комнаты.

В спальне подошел к большому венецианскому зеркалу и стал внимательно рассматривать лицо с уже заметными морщинами, провёл рукой по залысинам на лбу и волосам, тронутым сединой, усмехнулся и, глядя прямо себе в глаза, постучал по голове: «Она же младше твоей дочери!» В зале остановился и стал рассматривать всё вокруг, как будто что-то хотел найти, пока его блуждающий взгляд не замер на стопке нот.

Сев за рояль, быстро пробежал пальцами по клавишам, проиграл гаммы, а затем попытался неторопливо и спокойно исполнить один из любимых романсов, пока не понял, что поёт почему-то шепотом и совершенно не то, что играет двумя руками. При этом левая рука всё время отставала от правой, извлекая какие-то странные фальшивые звуки.

Порывисто поднялся, нервно закурил, достал романс, который четверть века не только исполнял, но и знал наизусть без запинки (слова, мелодию, аккорды, гаммы…) и прочитал вверху: музыка Б. Прозоровского, слова Е. Белогорской «Вам 19 лет». А затем ниже нотного стана стал по слогам читать «разорванные» слова:

«В мо-ю скуч-ну-ю жизнь / Вы впле-лись так ту-ман- но, / Не-о-жи-дан-но ра-дост-на Ва-ша тай-на-я власть – / У-ра-га-ном ве-сен-ним, но со-всем не-же-лан-ным / На- ле-те-ла, как вихрь, э-та тай-на-я страсть». Сел, подвинул пепельницу, закрыл глаза и продолжил по памяти вслух:

Вам девятнадцать лет,

У Вас своя дорога,

Вы можете смеяться и шутить.

А мне возврата нет, я пережил так много,

И больно, больно так в последний раз любить.

Дни в томительной пляске,

И часы – как минуты,

А минуты – тончайшая серебристая пыль…

Позабудутся ласки, Вы солжете кому-то,

Что любовь наша призрак и далекая быль.

Рвите лучше жестоко,

Не хочу сожалений,

Не дарите из милости мне весну Ваших лет.

Уходите скорее, оставайтесь виденьем,

И мучительно просто скажите мне «нет».

Всё, успокойся, не сходи с ума! Прав был Ремарк, когда говорил, что кальвадос – лучший анестетик («напиток грёз»), облегчающий душевную боль, а время – лучший лекарь. Но, дуэт – «водка и время» – изгоняет бесов и лечит ещё лучше, чем одно только время. Не мешало бы сегодня на практике проверить эту выдуманную тобой «народную мудрость».

Крупные капли дождя ударили по оконному стеклу. «Мистика какая-то. Даже небо плачет! Или это её слезы?» Он машинально провел ладонью по заплаканному стеклу, вытирая слезинки, и бережно закрыл окно… в прошлое.

P. S. 2012 год. Три десятилетия – срок немалый. Но почему-то именно эта история, рассказанная Владимиром Высоцким более тридцати лет назад на съёмках фильма «Место встречи изменить нельзя», не даёт покоя последние дни. Как там было? Инвалид войны (без рук и ног) цепляется зубами за занавеску, раскачивается, с трудом переваливается через подоконник и, разжав зубы, расстаётся с жизнью… Вот и мне пора. Опираясь на трость, «Фокс» вышел из квартиры, поднялся на два этажа выше (чтобы наверняка), на лестничной площадке распахнул окно…

Вся Москва содрогнулась, узнав о его смерти. И лишь только в Третьяковке невеста на картине «Неравный брак» загадочно усмехнулась: «Бес в ребро, седина – в окно».

Тихо дремлет сад заброшенный,

Низко стелется туман,

Шепчет ветер – гость непрошенный:

«Нет любви – один обман».