Читать книгу Десять дней до нашей любви - Вероника Фокс - Страница 2

Дверь закрылась, оставив снаружи мороз, пушистого урагана самоеда и хозяйку. А еще её смущённую, немного виноватую улыбку. Я прислонился лбом к прохладному стеклу окна, выдыхая, чтобы растопить маленький инейный круг.

«Ангелина».

Её имя пульсировало в голове, словно отбивало такт моему неровному дыханию. Я пытался собраться с мыслями, унять странное волнение, но каждое усилие лишь крепче впечатывало это имя в сознание.

Я оттолкнулся от окна и с механическим упорством принялся распаковывать коробки. Каждой вещи – своё место, чёткий порядок, не терпящий возражений. Ноутбук занял позицию на строгом деревянном столе у окна. Папка с чертежами легла слева – под правую руку, как и положено. Книги выстроились на полке над камином, корешки вровень, словно солдаты на параде.

Этот распорядок, ясный и чистый, как девственный лист ватмана, стал моим спасательным кругом ровно год назад. С того самого дня, когда моя прежняя жизнь разлетелась на осколки, словно брошенный на пол хрустальный шар. С того момента, как я сделал «правильный» выбор – и теперь нёс эту правильность, как тяжёлый, неудобный, но якобы заслуженный камень на шее. Каждый день. Каждый час.

В воздухе плавал тонкий аромат дерева и свежести – запах нового начала, стерильной чистоты, которой так легко прикрыть пустоту. Я почти позволил себе расслабиться, почти поверил, что всё в порядке, что эта упорядоченная тишина – и есть моя новая реальность.

И тут в этой хрустальной тишине прозвучала она – знакомая мелодия, от которой внутри всё сжалось.

Тревожная, полная невысказанной заботы.

«Батя».

– Алло, бать, – сказал я, старательно выравнивая голос, придавая ему бодрые, почти беспечные нотки. – Как ты?

– Ты забыл мне позвонить… – в его голосе не было упрёка, только тихая, почти невесомая обида.

Я зажмурил глаза, сжал пальцами переносицу, словно пытаясь выдавить из себя нужное, правильное слово.

– Прости, бать. Замотался. Доехал отлично. Место хорошее. Тишина.

– Это главное, сынок, тишина, – отозвался он. Его голос, ещё недавно такой мощный, раскатистый, теперь звучал тонко, будто потрёпанная по краям ткань. Инсульт – «микро», как успокаивали врачи, – украл у него часть былой силы и всю беззаботность. Теперь он жил в состоянии перманентной осторожности, и я вместе с ним. – Ты уж отдыхай там, правда. Не работай. Ты себя совсем загоняешь.

«Не работай». Легко сказать. Работа – это единственное, что не требовало объяснений и не предавало. Архитектура молчала, принимала любую форму, которую я ей придавал, и не задавала болезненных вопросов. В ней не было ни упрёков, ни тревог, ни этой вязкой, разъедающей вины, которая оседала на плечах каждый раз, когда я слышал его ослабленный голос.

– Обязательно отдохну, – солгал я гладко, почти не запнувшись. – Как сам? Давление мерил?

– Да, да, – поспешил он ответить, будто боялся, что я начну настаивать. – Всё в норме. Чуть повыше обычного, но доктор сказал – это нормально при смене погоды.

Я невольно сжал телефон в руке. «Чуть повыше» – это сколько? 140? 150? А если 160? Почему он никогда не называет точные цифры?

– А таблетки принял? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично, без навязчивой тревоги.

– Конечно, сынок, конечно. Всё по расписанию. Не переживай за меня.

«Не переживай». Как будто это так просто. Как будто можно просто взять и перестать прокручивать в голове бесконечные сценарии: «а если вдруг…», «а что, если…».

Пока он подробно, с цифрами и оговорками – «давление утром 135/85, вечером 140/90, пульс в норме, таблетки принимаю строго по расписанию, а вот сон… сон, знаешь, не очень» – отчитывался о своём состоянии за последние сутки, я смотрел в окно на заснеженные ели. Внутри всё сжималось знакомой, тугой пружиной вины. Вины за то, что я здесь, а он там. Вины за то, что год назад, когда Лена получила тот контракт в Милане, я даже не смог всерьёз обсуждать переезд.

Папа только‑только начал выкарабкиваться после больницы, он был как ребёнок – беспомощный и напуганный. Каждый его шаг требовал внимания: то забывал, где лежат очки, то не мог вспомнить, выпил ли лекарство. Я представлял, как он сидит один в той квартире, прислушивается к своему сердцу, а рядом никого…

«Я не могу его бросить», – сказал я ей тогда.

«А меня можешь?» – спросила она.

И я… отпустил. Разбил два сердца вместо одного. Её – прямым текстом. Своё – молча, изо дня в день.

– …а Леночка на той неделе звонила, – вдруг прозвучало в трубке, выдергивая меня из тягучей трясины воспоминаний.

Леночка. От этого уменьшительно‑ласкательного у меня похолодело в груди. Папа всегда так её называл – с тёплой, почти отеческой нежностью. Как будто она не взрослая женщина, уехавшая за три тысячи километров, а по‑прежнему его маленькая «Леночка», которую он учил кататься на велосипеде, когда мы были детьми.

– Пап, не надо, – произнёс я тише, но твёрже, чем планировал. – Мы не общаемся. И… не надо об этом.

– Да‑да, конечно, – поспешно согласился он, и я почти физически ощутил, как он спохватился, испугался, что задел меня. – Я просто… просто подумал, может, ты захочешь знать. Она спрашивала про тебя.

Я сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели.

– Папа, хватит, – мягко, но твёрдо прервал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – У неё своя жизнь в Италии. У меня – здесь. Всё в порядке, правда. Ты главное – за собой следи. Таблетки пей регулярно, ладно? Я на днях позвоню, проверю, как ты.

Он что‑то ещё бормотал в ответ; я уловил знакомое ворчливое «да знаю я, знаю», но не стал настаивать. Мы попрощались, и я опустил телефон, чувствуя усталость, непропорциональную короткому разговору.

Лена. Она словно призрак, которого отец, сам того не желая, вызвал из небытия. Красивая, амбициозная, живая.

И теперь каждый раз, когда о ней вспоминали, я спрашивал себя: а было ли это подвигом? Или просто трусостью, прикрытой красивыми словами о долге?

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать наваждение. Надо сосредоточиться. На отце. На его давлении. На том, как он сегодня говорил – чуть хрипловато, будто задыхался на полуслове.

Я представил, как он сидит там, в своей квартире, с таблетницей на столе и уговаривает себя принять лекарство «просто потому, что сын велел».

«Всё под контролем, – повторил я про себя, словно мантру. – Ты всё контролируешь. С ним всё будет хорошо».

Резкий вздох прервал мои мысли. Север, обычно невозмутимый, стоял у того же окна, куда я смотрел минуту назад. Хвост его медленно, но ритмично вилял, метя пол снежной пылью с шерсти. А из горла вырывалось тихое, тонкое подвывание – звук, который он издавал, только когда видел что‑то невероятно интересное или… живое. В его мире, судя по всему, это было синонимами.

– Что там, а? – пробормотал я, подходя.

За соседним домом, на крохотной заснеженной полянке, кружилась Ангелина.

Она выглядела словно персонаж из зимней сказки: белоснежный пуховик, смешная шапка с пушистым помпоном, а в руках – длинная светящаяся на солнце штуковина. То ли гирлянда, то ли дразнилка для кота. Её самоед, похожий на живое белое облако, носился вокруг, пытаясь схватить сверкающий кончик. Время от времени пёс с разбегу врезался в ноги хозяйки, заставляя её покачиваться, но она лишь смеялась и продолжала своё причудливое действо.

Я невольно улыбнулся. Уголки губ дрогнули, будто жили собственной жизнью, вопреки моему обычному хладнокровию.

Ангелина пыталась устроить фотосессию. Это было очевидно по её движениям: пошатываясь после очередного столкновения с четвероногим «облаком», она тыкалась в телефон, затем высоко поднимала его, отчаянно пытаясь поймать удачный ракурс. А самоед то радостно прыгал на неё, полностью закрывая собой кадр, то внезапно терял интерес к игре и с азартом начинал рыть яму в сугробе, осыпая хозяйку снежной пылью.

Но она не злилась. Она смеялась – искренне, заразительно. Я видел, как её плечи содрогались от смеха. Даже сквозь стекло и разделявшее нас расстояние я ощущал эту беззвучную, но ощутимую вибрацию радости.

А потом она упала на спину в снег, широко раскинув руки. Самоед мгновенно воспользовался моментом – бросился к ней и принялся усердно облизывать лицо.

Эта сцена – абсурдная, лёгкая, полная собачьего счастья – вдруг показалась мне одновременно чужой и невероятно притягательной. В ней было что‑то первозданное, настоящее: ни тени притворства, ни намёка на расчёт. Только чистый, незамутнённый восторг бытия. И от этого зрелища внутри что‑то дрогнуло, будто тонкая льдинка, треснувшая под тёплым лучом.

В этот миг она случайно повернула голову в сторону моего окна. Я отпрянул – словно школьник, застигнутый за подглядыванием. Глупо, конечно: в тёмном стекле она вряд ли могла разглядеть меня. Но ощущение было странным, почти виноватым – будто я нарушил негласное правило, вторгся в чужое приватное пространство.

Я заставил себя отвернуться.

– Север, хватит. Нечего глазеть.

Но сам, не в силах устоять, украдкой бросил ещё один взгляд.

Она уже поднялась, отряхивая снег. Что‑то говорила своей собаке, грозя пальцем, а потом взяла её за морду и слегка потрясла – явно выговаривала за проказы. Снег искрился в её волосах, выбившихся из‑под шапки. Они были цвета тёмного мёда, и даже отсюда, сквозь стекло, казалось, в них плясали солнечные блики. Щёки пылали румянцем, глаза сияли – и не только от мороза, но и от неудержимого смеха.

Она была… живой. По‑настоящему живой. И красивой. Я это заметил сразу же, когда она, неуклюже подбежала ко мне. В ней было что-то хаотичное, нелепой и смешной – одновременно. И оттого, это казалось мне жутко пьянящей…

Я резко оборвал мысль. Что я делаю? Зачем разглядываю соседку, пусть даже у неё самый искренний смех и самая неугомонная собака?

Я приехал сюда не за этим. Я приехал, чтобы привести в порядок мысли.

Чтобы работать.

Чтобы перестать чувствовать.

– Всё, – произнёс я вслух, скорее для себя, чем для Севера. – Поработаем.

Усевшись за стол, я раскрыл ноутбук и запустил чертёжную программу. На экране возникли чёткие, строгие линии небоскрёба, над которым я корпел уже месяц. «Башня „Согласие“». Ирония названия не ускользнула от меня.

Я погрузился в расчёты нагрузок, изо всех сил стараясь вытеснить из сознания картину с полянки: она падает в снег, смеётся, а самоед лижет ей лицо.

Но краем глаза я всё равно замечал, как Север, тяжело вздохнув, улёгся на коврик у двери, не отрывая взгляда от окна. И его хвост ещё долго, даже во сне, подрагивал, выбивая тихий, тоскливый ритм по полу.

Этот ритм отчего‑то отзывался эхом в моей груди – глухим, настойчивым отголоском, который не могли заглушить ни стук клавиш, ни сухие, безжизненные строки цифр на экране.