Читать книгу Этот хрупкий лёд - Вероника Фокс - Страница 2

Марина Львовна произнесла: «Неплохо для первого дня».

Слова упали в тишину, которая наступила, когда мы замерли перед ней у бортика, и я несколько секунд просто ловила ртом воздух, пытаясь осознать их смысл.

Это не было похвалой. Это было сухим, тренерским констатирующим фактом/ Но в моём измученном сознании, готовом к разбору полётов и новому витку унижений, даже это прозвучало как нечто невероятное. Крошечная щель в стене высоких ожиданий и моего собственного страха, через которую пробился лучик надежды.

Я кивнула, сжав губы, и почувствовала, как подступает странный ком к горлу. Боялась пошевелиться, чтобы не расплакаться или не рассмеяться истерично.

Я сделала последнее, глубокое скольжение к выходу, толчком оттолкнувшись ото льда. Момент, когда зубцы конька цеплялись за лёд для толчка, а потом лезвие соскальзывало на гладкий, твёрдый резиновый пол у бортика, всегда был для меня магическим. Резкая смена текстуры, звука, сопротивления. Одна реальность заканчивалась, начиналась другая.

На льду я была невероятно гибкой, быстрой девушкой. Здесь, на твёрдой земле, я снова становилась просто Ладой – уставшей, потной, с дрожью в перегруженных мышцах бёдер и спины.

Я не оглядывалась. Но всё моё существо было настроено на то белое пространство за мной. Я слышала его. Максим остался на льду. Ритмичный, шипящий звук его лезвий разрывал тишину катка: разгон, щелчок зубцов, глухой удар приземления после прыжка, резкое скольжение при остановке.

Он не ушёл. Он продолжил свой диалог со льдом – монолог совершенства, начатый задолго до моего прихода. Это действовало гипнотизирующе и одновременно отчуждающе.

Моё «неплохо» и выступление не изменили ровным счётом ничего в его вселенной. Он был солнцем в этой системе, а я – в лучшем случае новым, нестабильным спутником, чью орбиту только предстояло вычислить и взять под контроль.

Пока я копошилась, натягивая чехлы на лезвия, краем глаза я замечала его тень, мелькавшую по льду.

Он отрабатывал тройной аксель – снова и снова. Падал при жёстком приземлении, поднимался, отряхивал с плеча невидимую пыль и шёл на новый заход. Ни тени раздражения. Только холодная, механическая настойчивость.

Это была абсолютная поглощённость целью, в которой не оставалось места ни для чего человеческого, ни для чего чужого. На мгновение мне стало почти жалко его: жить в таком вечном, ледяном аду идеала, должно быть, невыносимо. Но тут же я поймала себя на этой мысли и внутренне сжалась. Сочувствие к нему? После сегодняшнего?

Это была слабость. А слабости здесь, как я уже начинала понимать, не прощали.

С сумкой в руке я направилась к выходу с арены. Не обернулась, когда тяжёлая дверь закрылась за мной, отсекая звук скользящего льда и оставляя в ушах лишь нарастающий звон собственной усталости.

Раздевалка встретила меня уже знакомым, но оттого не менее отталкивающим коктейлем запахов: хлорка, въевшийся в дерево шкафчиков пот, сладковатые нотки дешёвых духов и что‑то ещё – кисловатое, словно запах страха. В помещении было пусто, тихо и гулко.

Основной поток спортсменок уже разошёлся, унеся с собой гомон и энергию. Теперь это место казалось не просто комнатой для переодевания, а камерой хранения для усталых тел и потаённых мыслей. Давящая тишина выглядела обманчивой – в ней слишком явственно звучало эхо недавних голосов, шёпота и смешков, которые, я была уверена, касались и меня.

Я нашла свой шкафчик – №14, с новой, холодной металлической биркой «Печерина Л.В.», которая блестела под люминесцентными лампами, как свидетельство о моей временной прописке в этом мире.

Ключ, висевший на резинке на запястье, дрожал в моих пальцах. Адреналин начинал отступать, оставляя после себя мелкую, неконтролируемую дрожь.

Дверца открылась со скрипом, прозвучавшим невероятно громко в этой тишине. И первое, что бросилось в глаза, было не сложенное на полке моё скромное содержимое – простая футболка, джинсы, бельё, – а листок бумаги.

Обычный, в клеточку, явно вырванный из школьной тетради. Он был прилеплен к внутренней стенке шкафчика на жвачку. На нём – корявый, нарочито неразборчивый почерк, будто кто‑то писал левой рукой. Всего одна фраза:

«Новая шлюха Артеева?»

Я замерла, ощутив внезапную, острую волну иронии – горькой и едкой, поднявшейся откуда‑то из самых глубин подсознания.

«Шлюха». Какое емкое слово, какая исчерпывающая характеристика. Всего три часа на льду – и за это время он не сказал мне ни единого слова, а вердикт социума уже вынесен. И вынесен, судя по почерку и жвачке, не взрослой соперницей, а каким‑то подростком, чья ярость и зависть нашли столь жалкий выход.

Я фыркнула – коротко и беззвучно. Звук собственного смешка, пусть и саркастичного, отозвался в пустой раздевалке странным, гулким эхом.

Сняла бумажку, скатала пальцами в тугой, твёрдый шарик, ощутив, как бумага сопротивляется, будто не желая подчиняться. Затем, тщательно прицелившись, зашвырнула её в самый дальний, тёмный угол – под скамейку у раковин. Пусть валяется там вместе с пылью и чужими волосами.

Это не впервой. Сколько раз уже было: косые взгляды, шёпот за спиной, злобные записки… Зависть всегда ищет выход – а слабые выбирают самые дешёвые способы уязвить. Но я знаю одно: их яд не прилипает, если не давать ему зацепиться. И меня совершенно не волнует, что говорят за моей спиной. Сплетни – удел слабых.

Неприятный осадок остался, но он был больше похож на брезгливость, чем на боль. Я принялась доставать свои вещи, отчаянно пытаясь вернуть себе ощущение нормальности.

Я потянула дверцу, чтобы захлопнуть шкафчик, – решительным жестом отрезая себя от этого инцидента. И в тот самый момент, когда дверца уже пришла в движение, на пол передо мной упала густая тень, перекрыв свет.

– Ты новенькая?

Голос был низким, немного хрипловатым. Я вздрогнула так сильно, что дверца выскользнула из моих пальцев и с оглушительным грохотом ударилась о соседний железный шкаф. Звон ещё стоял в ушах, а передо мной, словно материализовавшись из этой гулкой тишины, уже стояла девушка.

Гимнастка. Это читалось в ней с первого взгляда – в идеальной, вытянутой, как струна, осанке, в тонких, но с чётким рельефом мышц руках, обнажённых майкой‑алкоголичкой, в высокой сложной причёске. Тёмные волосы цвета горького шоколада были убраны в тугой, безупречный пучок, из которого не выбивалась ни одна проволочная волосинка.

Она была красивой – но не той солнечной, открытой красотой, а другой: холодной, отточенной, опасной. В её карих, чуть раскосых глазах светилось не любопытство, а холодное, хищное внимание.

– Какое тебе дело? – вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать ответ. Усталость, остатки адреналина и этот внезапный испуг сделали меня резкой, почти грубой.

Её губы тронула едва заметная усмешка, словно она и ожидала такой реакции. Медленно, ничуть не скрывая этого, она оглядела меня с ног до головы. Взгляд её был бесцеремонным, оценивающим – точно у покупательницы на распродаже, которая прикидывает, стоит ли брать последний, помятый экземпляр.

Он скользнул по моим поношенным кроссовкам, задержался на простом свитере, на руках, вцепившихся в ремень сумки, на лице, где, я знала, явственно читались усталость и напряжение.

– Да так, – протянула она нараспев, играя с тонкой серебряной цепочкой на шее. – Просто интересно. Очередную куклу какого фасона будет натягивать на свой член наш золотой мальчик? У него, знаешь ли, уже разнообразная коллекция.

Внутри меня сначала все похолодело, будто меня окунули в ледяную прорубь, а затем мгновенно закипело – горячей, слепой яростью.

Я сделала глубокий, шумный вдох, пытаясь собрать в кулак все остатки самообладания, которые еще не унесло этим днем.

Лёд научил меня простому правилу: неважно, кто и как тебя сбивает. Важно – встанешь ли ты сам, не дожидаясь их разрешения.

Я видела достаточно Максима Артеева на обложках журналов и в соцсетях, чтобы понимать – для него я просто новая фигурка на шахматной доске его карьеры.

Но эти девчонки… они играют в другую игру. Они думают, что любовь и слава – это одно и то же. Что его внимание – это награда.

Я давно поняла: лед не прощает тех, кто слушает чужие голоса громче, чем ритм собственного сердца. Победа достается не тому, кто собирает аплодисменты, а тому, кто находит силу дышать в такт своему страху

Мне было безразлично, чьё имя он прошепчёт во сне. Меня волновало лишь то, кто поднимет олимпийскую медаль. И я была готова заплатить эту цену – даже если каждый день кто‑то пытался вбить клин между нами. Мой билет отсюда – золото. И если для этого нужно терпеть его руки на моей талии и их ядовитые слова – я выдержу.

Потому что настоящая боль – это когда теряешь контроль над собственным телом. А их сплетни? Всего лишь фоновый шум, который заглушит музыка на чемпионате мира.

– А тебе так обидно, что ты не в их числе? – спросила я, глядя ей прямо в глаза.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Её лицо исказила мгновенная, словно вспышка, гримаса чистой, неподдельной злобы. Губы дрогнули, в глазах на секунду вспыхнул настоящий огонь. Но она оказалась хорошей актрисой: почти мгновенно взяла себя в руки. На её губах расцвела сладкая, ядовитая, неестественная улыбка.

Она сделала шаг ближе. Я почувствовала запах её парфюма – цветочный, тяжёлый, удушливый.

– Я? – фыркнула она с фальшивым весельем. – О, милая, нет. Я не первая. А ты, уверяю тебя, не последняя. Так что можешь выбросить из головы эти дурацкие надежды. Тебе не светит ни он, ни чемпионский титул рядом с ним. Ты для него – просто очередная удобная палочка‑выручалочка. Пока он не присмотрит себе кого‑нибудь… получше.

Я медленно провела языком по внутренней стороне щеки, сдерживая улыбку.

Спасибо за предупреждение, но я уже проходила через подобное. Когда Ирина ушла из спорта, меня обвиняли во всех смертных грехах. Неудачное падение, переломанные позвоночник. И я была заменой, которая выступила лучше, чем кто либо. А когда меня перевели в парное катание, все твердили, что я не справлюсь. А теперь я здесь – с Максимом Артеевым. Не потому, что он хочет меня, а потому, что я лучше всех исполняю его спирали.

И когда придёт время, я уйду от него с медалью на шее и чистой совестью. А они все ещё будут ждать своего шанса у двери его гримёрной, не понимая главного: чемпионки не ждут разрешения блестеть. Они просто выходят на лёд – и ослепляют».

Мысленно проговорив это, я наконец позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

Но её слова били по самым болезненным, самым потаённым местам. По тому страху, который я изо всех сил душила в себе: что я недостаточно хороша, что моё присутствие здесь – ошибка, временная замена. Во мне вновь и вновь проигрывался эффект отличницы: навязчивое, изматывающее ощущение, что я обязана быть безупречной.

Я не знала, что ответить. Вся словесная бравада иссякла. Мысли, приходившие в голову, казались детскими, жалкими, нелепыми. Нужно было прекратить этот разговор – немедленно.

Резко развернувшись к шкафчику, я сделала вид, что проверяю, не забыла ли чего внутри. Движения получились угловатыми, нервными. Мне нужно было просто уйти.

– Я с тобой закончила, – бросила я через плечо. Голос уже дал трещину, выдавая то, что я так старательно скрывала.

В следующий миг мир перевернулся, сжался до точки – ослепительной, обжигающей боли.

Жгучую, рвущую боль я почувствовала раньше, чем осознала, что произошло. Её пальцы вцепились в мои волосы у самого корня – у виска, там, где пряди выбились из хвоста. Хватка была железной и безжалостной.

Моё тело, расслабленное и не ожидавшее физического насилия здесь, в раздевалке, инертно подалось назад по траектории её рывка.

Звон. Белый свет в глазах. Острая, точечная боль в скуле и лбу. Я прижалась к металлу щекой, чувствуя его леденящую твёрдость. Дышать стало нечем. От неожиданности и боли в глазах сразу выступили слёзы, застилая всё белой пеленой.

– Слушай сюда, кукла, – её шёпот обжёг ухо, насыщенный ментоловой жвачкой и кислым привкусом собственной злобы. – Заруби на носу, раз твоя пустая башка не воспринимает слова. Чемпионкой тебе не стать. Ты слишком… – она резко дёрнула за волосы, вынудив меня стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть, – …деревенская, что ли. Таким, как ты, путь на золотой олимп закрыт. А на Максима даже не смотри. Он не для таких, как ты. Он для победителей. Уловила суть?

Я медленно повернула голову, преодолевая боль. Сквозь пелену слёз взгляд сфокусировался на её лице – слишком близко, слишком самодовольное.

Липкий, животный, всеохватывающий страх подкатил к горлу тошнотворным комом. Он сковал лёгкие, связал язык, превратил тело в неподвижную статую.

Я стиснула зубы так сильно, что на языке появился солоноватый привкус – я прикусила его до крови. Молчала. Всё, что я могла в этот момент, – не закричать, не заплакать, не подарить ей желанного зрелища моей слабости.

Впилась взглядом в ржавую щель на металле перед глазами, цепляясь за эту точку, как за спасательный круг. Концентрировалась на неровном крае металла, на пятне ржавчины, на микроскопических царапинах – лишь бы не чувствовать унижения, лишь бы не дать страху поглотить меня целиком.

– Я спросила, уловила? – её голос стал тише, но от этого звучал ещё опаснее. Пальцы снова дёрнули мои волосы, и по коже головы пробежали мурашки острой боли.

Я кивнула – едва заметным, сдавленным движением, насколько позволяла её хватка. Любое лишнее движение обещало новую волну боли.

Прошла вечность – или всего секунда, или десять. Время потеряло смысл. Наконец её хватка ослабла. Пальцы разжались, выпуская мои волосы.

Я услышала её шаги удаляющиеся по кафельному полу. Она не сказала больше ни слова. Просто ушла, оставив после себя шлейф тяжёлого парфюма и гнетущее ощущение её абсолютной, бесправной победы. Я стояла, прислонившись лбом и щекой к холодному металлу, дрожа всем телом, как в лихорадке. В ушах гудело.

Медленно, очень медленно, я отлипая кожей от металла, выпрямилась.

В небольшом зеркале, висевшем на противоположной стене, я увидела отражение. Бледное, искажённое маской шока и боли лицо с безумными, слишком большими глазами.

На лбу и на скуле расцветали красные, некрасивые пятна. Волосы торчали диким, перепутанным ореолом. Я выглядела именно так, как она меня назвала.

Испуганной зверушкой, загнанной в угол.

Сделала еще один глубокий, сдавленный вдох, заставила свои руки двигаться. Собрала вещи, запихнула их в сумку, не глядя, натянула куртку.

Пальцы плохо слушались, застегивая молнию.

Тогда мой взгляд случайно упал на тёмный угол, куда раньше я забросила бумажный шарик. Я замерла, словно пронзённая этой находкой. Потом, двигаясь почти механически, подошла, наклонилась. Голова тут же закружилась от резкого движения, но, стиснув зубы, я всё‑таки подобрала смятый листок. Развернула его и дрожащими пальцами разгладила по колену.

Кривые, злые буквы будто оживали на ладони, впиваясь в сознание: «Новая шлюха Артеева?»

Не знаю, откуда во мне проснулась эта ярость, но я с неистовой силой разодрала листок над раковиной – словно вырывала из себя всё накопившееся негодование, всю ту злость, что давно бурлила внутри. Кусочки бумаги, кружась, упали в раковину, а я застыла, тяжело дыша.

Глубокий вдох. Медленный выдох. Ещё один. И ещё.

Они ни в коем случае не должны узнать, что творится у меня на душе. Потому что, если узнают, я стану уязвимой. А уязвимую – легче подбить, выбить из колеи, выбросить из гонки за золото.