Читать книгу Пепел - Виктория Королёва - Страница 1

Яна

Я слышу звуки капающий воды. Они меня преследуют… как наказание, как самая жутка расплата, как проклятие! Ненавижу их… всем сердцем ненавижу.

Мы охренеть какие атеисты, когда всё гладенько, по маслу и в горочку, а как только кувырком полетело – обращаться начинаем. Сама такая, знаю. Как бы смешно ни было, но по факту, глядя в потолок… бесконечно долгими вечерами, я делаю именно это. Просить простить бесполезно – такое нельзя простить. Я умоляю об отсрочке, прошу возможности исправить хоть что-то, дать мне призрачный шанс на жизнь, да хоть на какую-нибудь жизнь! Пусть тут, за решёткой, с горьким привкусом смрада… но жизнь.

Твою же мать, Яна! Ты по уши в дерьме. Дальше уже некуда…

СИЗО – холодная, мёртвая машина…она глотает не только твоё тело, но и душу. Здесь каждый сантиметр пронизан тяжёлым, гниющим воздухом страха и однообразия, накрывающим сверху железным куполом. Ты чувствуешь его… постоянно, ежесекундно! И стены, даже они дышат безнадёжностью не позволяя вздохнуть полной грудью. День за днём замкнутое пространство давит всё сильнее, выжимает тебя изнутри, превращая любое движение в борьбу – с собой, с отчаянием, с правом выбора хотя бы в малейшем…

Время тонет… оно лязгает ржавой цепью – никуда не деться, никуда не уйти. Сколько бы ты ни сопротивлялась, а камера сжирает постепенно, я бы сказала – издевательски медленно, но делает это жестоко, даже беспощадно! Это место, где каждый взгляд и шорох – повод насторожиться, повод затаиться и молиться. Просто молиться, надеясь на лучшее. Надежда в общем единственное, что мне осталось. Только она и больше ничего.

Ненавижу женский коридор: за неотличимые двери, звон ключей, резкие, глухие шаги где-то за стеной… мужские шаги. Считаю каждый из них, научилась определять кто именно идёт и куда. Навык, который на хер никому не нужен, но я им обладаю. В совершенстве, блять. На окне в моей камере толстые решётки, а снаружи – тонкая полоска серого неба. Старый матрас на металлическом топчане, побитая плитка на полу, крошечный умывальник, старая батарея подперта деревянным бруском… Красиво, правда же? При этом… это не сказка, но гораздо лучше, чем со всеми… Поверьте, я успела пробыть в общей несколько часов и это до трясучки тошнотворно.

Понятия не имею, почему в одиночку засунули. Может быть, Черняев постарался, а может быть так и должны содержать «особо опасных».

Твою мать… «особо опасных». И смешно и до судорог страшно.

Мне за это «опасно» накинут побольше. Накинут максимум… Адвокат что-то бегает, старается, но я заранее знаю, что ничего не получится. Слишком уж красноречиво на меня смотрел дядюшка Гриши… мне на том берегу место заказано и как бы мы не крутились ужом, а выбора всё равно никакого нет.

Прислушиваюсь к шагам в коридоре на автомате. Я каждый день жду лязга ключа в замочной скважине и скрипа дери на весь коридор… жду так же сильно, как боюсь, потому что я не знаю сколько у меня есть времени. Помимо Черняева старшего, моя голова интересует и тех, чьи интересы затронула смерть Гриши и их гораздо больше, чем могу себе представить. А мне… и одного Влада хватило бы по макушку… Принц криминального мира, твою мать…

Вот же угораздило тебя, дура…

Облизываю пересохшие губы, скользя по закоулкам камеры взглядом. Тянет холодом… а в каждом углу затаилась моя личная трагедия. Смотрит на меня и выжидает. Ждёт сука, чтобы напасть, распотрошить и без того истерзанное нутро.

Тру лицо ладонями, сгоняя морок. За решёткой нет ничего романтического, совсем не понимаю как об этом можно сочинять целые песни… Место, в котором каждый день тянется резиной, а от безысходности хочется выть – не может быть романтичным! Это противоречит романтике на самом старте. Тут хочется содрать с себя оставшиеся волосы, выть и долбить в дверь беспрерывно, крича чтобы выпустили. Я выла… стучать боялась, но ревела знатно. Помогло ли это? Нет…

Да что уж… Не спасает даже мысль о том маленьком создании, что без разрешения взял и поселился в моём теле, изменив всю жизнь… оставшуюся жизнь. Живот ещё не видно и мне сложно представить себя с ним… Я совсем ничего не знаю о беременности – не планировала её и, если честно, не знаю о чём думала, когда мы нагло пренебрегали защитой. Такая дура…

Я никогда не узнаю, как на это отреагировал бы Гриша. Хотя… нет. Я думаю, что ему бы это не очень понравилось… он же у нас был такой весь из себя альфа-самец: благотворительные вечера, встречи с богатыми дядями и прочее… медиа-личность, блин. Девку с розовыми волосами он прятал в доме, где радостно трахал вечерами. Весь мой, сука, функционал. А дура-Яна в этот момент решила, что вытянула нужный билет из пачки… Ещё бы, обычная девка с завода и мужик с такими возможностями. Любой бы голову вскружило, вот и меня повело.

Если бы я знала, чем эта история закончилась… хрена с два пошла с Каринкой в бар!

Мне обидно… и жжёт под рёбрами, а ещё сжимается… тоже до боли.

Не хотела, честно. Это всё было… как какой-то морок, помутнение, выход из тела! Меня вынули и заставили смотреть со стороны, а тело принимало решения на каких-то инстинктах, словно жило само по себе. Я помню дикий страх, взметнувшийся пульс, помню желание бежать от него как можно дальше! Он казался исчадьем ада, самым великим злом… Я правда так чувствовала: без прикрас и наговоров – было так, но после… прогремел выстрел и накрыла пелена, а мир закрутился… Но в ту секунду, у меня был выбор – либо я, либо он, и я выбрала себя… не подумала о последствиях, не остановилась, просто сделала…

Боже мой, я наставила пистолет на живого человека и нажала на курок, убив. И от этих мыслей, ночью страшно закрывать глаза. Он мне снится – сидит напротив и смотрит… молча, а я смотрю на него. В первые несколько раз, пыталась прервать сон, а сейчас смирилась. Если приходит, смотрю на него. Молча, долго, до самого пробуждения. Не прошу простить или ещё какой-то ереси – нет. Я оборвала его жизнь и мне с этим жить, всё то время что осталось.

Впрочем, даже если бы не было таких снов, тут и так всё чужое, резкое, жёсткое до невозможности. Чем темнее становится за окном, тем сильнее тянет закричать, выцарапаться наружу. Ночь – самое страшное время, и дело даже не в мыслях… нет. С головой я ещё как-то могу договориться, а вот с остальным получается хреново. Мне и «до» было неспокойно, а уж после одного из изнуряющих допросов, когда я в очередной раз ползла по коридору, не чувствуя ног – стало ещё хуже.

За спиной шёл высокий, крепкий конвоир с бегающими маленькими глазками, позвякивающий связкой ключей на поясе… Они, сука, постоянно у него звенят! И это бесит! Хочется развернуться и затолкать эти грёбаные ключи в задницу, чтобы не звякали! Но… увы ты просто послушно идёшь и молчишь в тряпочку. И да, перца добавлял неоспоримый факт – он каждый грёбаный раз, маслил моё лицо глазами, как последний придурок. Я понимаю – женская часть, все мы тут в зоне доступа, но это ни хрена неприятно! Да… мужик не решался это сделать. Ну, как не решался, в первый раз он попробовал! Запёрся, звеня яйцами так же громко, как гребучими ключами, вальяжно, очень деловито прокатил по камере глазами, изобразил участливую улыбочку и спросил:

– Новенькая у нас?

Промолчала. Смысл в ответе, если он прекрасно знает. На моё молчание, улыбка стала шире. Показательно так, со знанием дела, блять.

Сощурилась, на что мужик не стушевался, ближе подошёл, стал раскручивать на диалог, при этом дверь не закрыл, наоборот чуть приоткрытой оставил. Вот уж не знаю, зачем? Типа поманить свободой перед носом или как? С моей статьёй свободой и не пахнет! Или что, решил о моей чести соблаговолил подумать? В общем, вопрос без ответа. Понятия не имею, что в его башке в тот момент было. Но он, походил, поспрашивал какую-то хрень: как еда, как условия. Отвечала односложно – кивал, а потом присел на край койки! Нагло, блять, нахраписто, как будто бы, так и надо! Только вот, он присел, а я ноги ближе к себе поджала. Ибо пошёл он на хер!

– Может быть тебе что-то тут нужно? Скажи, не стесняйся, я помогу, чем смогу.

Голос до муторного мягкий, вкрадчивый, а сам он одно сплошное розовое облачко, блять. Ну… как минимум, купить мою благосклонность мужик за сорок решил именно вот таким образом. Образ ему не подходил от слова никак, но тут упрямо отыгрывал до самого конца. А мне… единственное, чего бы мне хотелось по-настоящему – это послать его по всем эротическим мероприятиям в одиночку. В быту так бы и сделала, клянусь, но тут… огрызнуться глупее некуда, поэтому ответила спокойным:

– Спасибо. Ничего.

Усмехнулся.

– Да прекрати, тут всем что-то нужно…

– Не в моей случае. – чуть-чуть с нажимом, но ещё не до грани.

Мужик не отступает, делает видимость, что совсем никак не видит красных флагов, прёт танкером:

– Ну, если что – всегда могу помочь. Я многое могу решить…

Намёк прозрачнее водицы. Ах ты, сука… так даже девок с панели никто не клеит. Тварь.

Но не успеваю я и слова ответить, как ладонь опустилась на мою лодыжку и сжала! Дёрнулась, ошпаривая конвоира взглядом.

Да какого хуя!

С губ уже были готовы сорваться единственные слова, которые могли хоть как-то остудить пыл грёбаного любителя потрахаться за обещания, но в камеру заглядывает другой конвоир – тот, что позавчера в камеру отводил. Молодой, хмурый парнишка с рыжими, непослушными волосами. Не удостоив меня и взглядом, сразу рубанул:

– Ты чё тут делаешь? Начальство скоро подвалит. Пошли, Юр.

Неудавшийся ухажёр скривился, оглядел меня с сожалением и вздохнув, поднялся, совсем нехотя покатившись на хер, и из камеры заодно.

Проводила тяжелым взглядом. Я чуть не вывернулась от напряжения и тошноты после того, что произошло. На удивление, этот придурок не подваливал больше, я чувствовала от него исходящие претензии, и в общем явную нелюбовь ко мне, но на это было откровенно и с высокой горочки. Без него проблем хватало.

Но как-то раз, мы снова возвращались из допросной. Всё как обычно: шаги, лязг ключей, дыхание в спину, но перед самой дверью, когда упёрлась лбом в стену, конвоир наклонился, практически вплотную прижавшись и обдав запахом табака, шепнул:

– Тебе просили передать: думай о чём говоришь.

Он сказал, а внутри похолодело…Сердце дёрнулось, в груди застрял жалобный писк, но я только сильнее сжала пальцы в кулаке, чтобы позорно не выдать реакций. Скосила глаза на мужика, тот лишь подбородком в сторону двери мотнул, призывая молча свалить в камеру. Пошла.

Дверь за спиной хлопнула, провернулся ключ, стихли шаги. А я так и осталась стоять в двух шагах от двери.

От кого послание – вопрос. Хотя… варианты скудные, точнее их два: либо дядя Гриши, либо Влад… Больше посланий не было. Ни единого! Но теперь, чужие шаги из коридора звучат ещё громче, словно по моей голове идут, а не по серому полу. Несколько недель я не могла нормально спать. Прислушивалась и прислушивалась, всё время ждала, когда кто-то зайдёт и… От этого «и» замирало сердце, а после в пропасть срывалось. Не знаю как выкидыша не случилось, нервничала я до икоты! Без полумер и возможности передохнуть! Впрочем… тут даже гинеколог свой есть… радость то какая, блять. Напичкали таблетками и всё.

Мать, когда притопала, я была спокойная. Вынуждено вялая, но точно спокойная. Честным будет сказать, что я не ждала и в тайне верила, что она никогда не узнает, что со мной случилось, ну или пока я тут… не узнает. Только вот, мама узнала.

Наивная Яна, блин.

В обед пришёл конвоир и повёл. Всё те же стены, гул шагов, лязг ключа. Не хотела идти, но сидеть в четырёх стенах… я устала сидеть.

Зашла в маленькую комнатку, села напротив, у двери остался мужик в форме с каменной мордой – всё в лучших традициях криминальной романтики, блин. К сожалению, без свидетеля никак не получится. Я в фильмах это видела многократно, да и в общем, какой смысл что-то менять, если мать начнёт орать, то её даже за закрытой дверью будет слышно. Собственно, мать была не в духе, что тоже охренеть как предсказуемо. Возможно, уже несколько дней так… Вся помятая, синяки под глазами, волосы стянуты в хвост, трясётся – не явно, но я слишком хорошо её знаю.

Посмотрела на неё и глаза отвела.

Мам, ну, почему у меня всё через жопу…

Это мысленно, естественно. Говорить такое, не в наших «семейных традициях».

Блять, «традициях»… смешно. У нас ни единой не было!

Несколько минут посидели в тишине, а после я всё-таки вернула глаза обратно. Мама сжала губы, смотря на моё лицо, а после передачку просунула. Молча приняла, сквозь прозрачный пакет видя пряники, носки и кусок твёрдого мыла.

Зашибенно…

Лучше бы принесла что-то из нормальных шмоток, а не тупо носки. Я тут как оборванка хожу – в спортивном костюме на два размера больше, чем надо. И то спасибо, что хоть он есть… Его мне тоже как передачку притащили, возможно, от кого-то, кто в общей камере сидел, потому что там пара девок обещали, что могут организовать… по доброте. Я не поверила, потому что «по доброте» и тут… ну, такое себе, как бы. При этом на следующий день был костюм. Не первой свежести, ясно, с мужика снятый, но в комплекте со шлёпками – что очень радовало. Теперь у меня пожитки из конфиската, и вот… костюмчик.

– Доигралась? – выдаёт мать, держа мой взгляд в захвате.

– Привет, мам.

– Привет, – нервно всплёскивает руками.

Ну что ж… маман хочет разораться сразу, но, к её неудовольствию, рядом мужик в форме и поорать всласть не выходит. Правда, смущает её это только несколько секунд, дальше идём по накатанному:

– Ты чё натворила, идиотка?!

Ну, пиздец, чё…

– Мам, не надо. – пытаюсь урезонить.

– А как с тобой, а? Как с тобой, дура, по-другому?! – шипит. – Кого ты теперь в жизни?!

Ту-ту-ту… Мышки плакали, но ели кактус.

Мать срывается на причитания:

– За что мне это?! Ты совсем дура? Зачем, Яна?!

Молчу. Да и что ей сказать? А ну да по хер, смысла говорить ничего нет, всё равно. Она вон уже и слова путает, сейчас слюной в разные стороны начнёт брызгать. Проходили, знаем.

– Позорище на весь дом! В меня кто теперь только не тыкает! Участковый, су… – снова косится на конвоира и понизив голос, добивает предложение, – весь подъезд слышал, как он прибежал ко мне рассказывать, где Яна и как!

Хм… решаю уточнить:

– Участковый? Наш? Это точно он был?

Глаза матери сужаются. Зрелище такое себе, если по факту.

– А кто ещё?! Все Димку знают! Я, по-твоему, совсем ту-ру-ру?!

– И что сказал?

– Что дуру я родила. Вот что сказал! – фыркает.

Отворачиваюсь к маленькому окошку. И тут решётки… Можно подумать, что через такую капелюшку кто-то протиснется. Идиоты, блин.

– Понятно.

– Да что тебе понятно? – распаляется. – И так соседи на жопе не сидят, ещё и ты принесла тут под дверь мешок дерьма. Ты чем думала, Янка? Что у тебя в голове?! Ты обо мне подумала? Мать как, тебя не интересует значит?! Мне теперь с этим как жить?

– А мне? – резко осекаю, возвращая взгляд обратно.

– Думать надо было раньше! Работу она нашла! Ты… ты, чем работала?!

Хочется ответить в рифму, но… увы.

– Уехала и мать не нужна стала! – повизгивает. – Я думала ты работаешь там, а ты…

Сердце обдаёт кислотой. И обидно так становится. Просто в улёт обидно!

– То есть, деньги и продукты ты не получала, да?

Матери фиолетово, она своё гнёт:

– Ой, помогала! Ты думаешь, я не узнала? У мужика этого бабла куча было, а ты мне картошку. Как мать твоя жила, я смотрю тебе не очень было интересно. Могла бы хоть мне помочь нормально.

Ком в горле разбухает, снижая мой голос до шёпота.

– Прекрати. Я помогала так, как нужно. Если бы ты не бухала как чёрт, я бы тебе отдавала деньги. Не надо только делать вид, что я забила на тебя совсем! Строишь страдалицу великую.

Мать скалится.

– Всё себе, да себе! Мать твоя никому не нужна, только одни проблемы от тебя.

Да… финалочка знатная, ничего не скажешь. Вот так на мажорной ноте я и откланяюсь.

Привстаю, но в самый последний момент сажусь обратно, отворачиваясь к окошечку у самого потолка.

Нет, уходить рано.

Мы с матерью не особо сентиментальны. Как-то так вышло, но у меня из груби вырывается вот это:

– Почему ты не спросишь, как я, мам?

– Вижу, как ты!

Улыбаюсь, опуская глаза в пол. Ей плевать, что и требовалось доказать. Поднимаюсь на ноги, прижимая к себе пакет.

– Спасибо за это, – киваю на шмотки, – но больше не приходи.

– Как была неблагодарная, так и осталась!

Кивнула и пошла на выход.

И вроде бы знала, что так будет, но она же мама и я почти тоже… и мне просто хотелось, чтобы она посочувствовала, чтобы сказала хоть что-то доброе, но мама…

Я потом в камере даже поплакала по этому поводу. Немного, но плакала. Вот уж не знаю, точка кипения или беременность виной. Хорошо, что этих слёз никто не видел, потому что они какие-то горькие были, даже на вкус горчили.

После встречи с матерью, дни потянулись ещё медленнее, но были и приятные неожиданности. Пришло несколько передачек, что с учётом нашего с матерью разговора оказались каким-то чудом расчудесным. Штаны, несколько широких кофт, бельё. Маман собрала скопом, там и вовсе столетние вещи попались, но и это радовало.

Хрен его знает, может материнское что-то взыграло или совесть. На второе надежды ещё меньше, чем на первое. Это так же максимально правдиво.

Но эти мысли меркнут и бледнеют, перед одним единственным! Меня должны куда-то отвезти! Даже заранее предупредили… расщедрились. Если так разобраться, меня никуда особо не возили, потому что тут свой блок есть, но это по всей видимости не просто плановый, а что-то более грандиозное… Если честно, я готова поехать куда угодно, лишь бы выйти на минутку отсюда. Хоть на прогулку по подземелью…

Утром через «не хочу» закинула в себя кашу, подставила руки под наручники и вышла, предвкушая что-то новенькое. Впереди женщина в форме, сзади этот в затылок дышит, но это всё мелочи. Я впервые за очень долгое время увидела свет. Меня, если хотите знать, даже на следственные мероприятия и экспертизу на местности ещё не вывозили! Они, судя по моим предположениям, быть обязаны, но как это будет… хер его знает. Так что я радовалась прямому солнечному свету, как родному.

Машина, дорога и одурманивающий запах свободы и бензина… второе портило атмосферу, но я всё равно улыбалась, подставляя лицо солнцу. Господи… лето закончилось, а я вот тут… как пришпиленная.

Копают, на допросы таскают, вопросы по кругу… Я так сильно устала от этого! От круговерти, где нет выхода и горизонта не видно, от взглядов, от вопросов… Сколько это будет продолжаться – не знаю. Да что там, боюсь предполагать сколько.

Но пока… меня завели в поликлинику через чёрный вход, видимо, чтобы «не опасных» не шокировать. Просунули в двери, следом только одна вошла, основной конвоир в коридоре остался.

Можно подумать, я тут им сбегу – с третьего-то этажа…

Огляделась. Светленько, стандартненько, знакомо. В кабинете пахнет медикаментами и тяжеленными женскими духами. Дальше осмотр, вопросы сквозь зубы, мои ответы. Врач смотрит карту, пишет, измеряет, снова пишет. И всё вроде бы норм, до вопроса бабы в форме:

– Мы можем сейчас сделать?

– Можем.

Внутри сжимается и я тут же спрашиваю:

– Сделать что?

Женщина бросает на меня взгляд, а вот врач со вздохом негодования отрывается от документов, неспешно поправляет очки и, как идиотке, поясняет:

– УЗИ у вас, Яна Николаевна. Скрининг назначен через неделю.

– Я не знала.

– Плохо, – сказала и отвернулась к компьютеру.

Конвоирша сузила глаза, в ответ приподняла бровь. Я что, по её мнению, должна знать это на зубок? Она там серьёзно, блять?!

Психую.

Да пошла ты, овца, могла бы и сказать зачем ведут, а-то морды кирпичом и вперёд только.

– Кофту снимайте, штаны спускайте вниз до трусов и ложитесь.

Кое-как устраиваюсь на узкой кушетке, не без неудобств справляясь с одеждой. Конвоир стоит в двух шагах, явно опасаясь, что я прямо сейчас из-под живота автомат Калашникова достану и палить начну. Смешная, честное слово.

Ощущаю себя как товар на досмотре: снять, положить, не шуметь. Смотрю в потолок, пока рядом на скрипучем кресле устраивается поразительно милая женщина, которую я раздражаю одним только своим видком. Согласна с ней… волосы паклей и цвет дикий. Уже не розовый – розовый поддерживать надо, он слез, сволочь и осталась я с непойми чем, плюс корни отросли за несколько месяцев в СИЗО… Похожа на бомжиху – не меньше.

Врач начинает водить холодным датчиком по животу. Внутри – пусто. Ни радости, ни волнения… как закупорено намертво. Спустя несколько минут и каких-то пеликаний, она бормочет:

– Всё в порядке… для вашего срока – никаких отклонений у плода.

Конвоирша подходит ближе, смотрит то на меня, то на экран. Я бы тоже… но увидеть это слишком. Я боюсь привязаться и реветь по ночам уже из-за этого. Через пару месяцев игнорировать факт беременности будет сложно, но сейчас, не хочу…

Хочется просто встать и уйти! Забыть всю процедуру! Стерпеть из памяти на фиг!

Зачем мне это всё? Для чего? Даже если умудрюсь разродиться мне всё равно крышка. А ходить и думать… нет. Не могу я.

Сжимаю губы, запрещая даже глаза в сторону экрана скосить. И я бы до конца довела – знаю, но врач… она просто берёт и тихо, почти шёпотом предлагает:

– Сердечко хотите послушать?

– Может быть давайте мы пойдём? Можем уже?! – нетерпеливо встревает конвоирша.

Врач не реагирует, в мои глаза смотрит. И смотрит она просто… точнее с толикой жалости, как-то слишком по-женски, что-ли. Внутри от этого взгляда что-то дёргается, и я киваю.

– Савинова, поднимайся! – командует конвой.

– Это меньше десяти секунд. – вдруг осаживает её врач.

Снова встречаемся взглядами с врачом. Она улыбается, не ярко, не показательно, а только уголками губ.

В горле пересыхает от накатившего волнения. Оно пробивается откуда-то оттуда, где до сего момента было плотно зашторено моими титаническими усилиями воли. Но всё меняется. Врач нажимает кнопку – в динамике раздаётся быстрый, скачущий ритм: тук-тук, тук-тук…

Мурашки поползли по ногам: колючие, болезненные, честные… Сглатываю, чувствуя, как увлажняются глаза. Чёртовы гормоны, чтобы их…

Слушаю ровный, очень настырный стук и чувствую, как под рёбрами разливается жар. Там, где была мёртвая тишина, начинает пульсировать жизнью. Маленькое сердечко отдаёт ритм совершенно наплевав на решётки, наручники и прочую хрень.

Я прекрасно понимаю: пока с пузом – не тронут, но как только рожу, когда «защита» пропадёт… с меня спросят по полной.

– Спасибо большое.

Врач кивает, а баба защёлкивает наручники на запястьях, быстро бубня:

– Давай быстрее.

Делаю несколько шагов к двери, но в ушах всё ещё – тук-тук, тук-тук. Прикусываю губы чтобы не улыбнуться.

Надо же… такой маленький, а уже такой настырный. Отец у тебя тоже упрямый… был.

Опускаю глаза вниз, желудок сводит спазмом.

Да… он был, а потом его не стало, и это я сделала. Прости.