Читать книгу Красный Барон - Виталий Останин - Страница 2

Утром по линии ККС пришёл приказ, что нашей группе нужно задержаться в Улан-Баторе ещё на несколько дней. "До окончательного решения вопроса со сверхами-мятежниками" – значилось в бумаге, которую нам зачитала Зима. Примечательно, что приказ действительно пришёл на таком старомодном носителе, как бумага. Впрочем, на "польки" директива тоже поступила.

– Три дня. – добавила девушка от себя. – Может быть, пять. Вряд ли больше. Тут просто столько сверхов нет.

Мы для порядка поворчали, мол, конечно, мы же затычка в каждой бочке. Шутка ли – резерв Комитета Контроля! Однако, без злости и раздражения. Понимали, что дела закрутились серьёзные, и нам бы лучше поближе быть, чем потом догонять.

Но это на второй день было. На третий и четвёртый тоже ничего не изменилось – мы все так же торчали в Монголии, а нам продолжали говорить, что нужно ещё чуть-чуть подождать.

Что примечательно, ни спецназа, ни следователей, ни административных работников Комитета в Улан-Батор до сих пор не отправили. Республиканская столица по-прежнему оставалась под полным контролем военных, которые, в свою очередь, управлялись прибывшими из Москвы чиновниками. Нам это совсем не нравилось.

То, что происходило в городе – тоже. Больше всего это напоминало военную оккупацию, такую – из фильмов про Великую Отечественную. Где немцы всячески третируют местное население, устанавливают свои порядки, и вообще ведут себя, как хозяева. Только в роли фрицев выступали почему-то советские солдаты.

Причем, к рядовому составу вопросов не было. Вели они себя корректно, без нужды не хамили, и в целом старались палку не перегибать. Когда бузил кто-то – тогда, да, ребята действовали решительно и жёстко. Но вот сами приказы, которые им спускались сверху, вызывали только недоумение.

Для начала, военная администрация – понятие само по себе дикое для дружеской территории, где есть своё лояльное правительство – ввела комендантский час. Нормальная тема в городе, где ещё вчера бушевали погромы, но, черт возьми! – не с разрешением же стрелять на поражение по гражданским! Если они оказывают сопротивление – ладно! Но палить из автоматов по любому бегущему, это, как по мне, некоторый перебор.

Хорошо ещё, бойцы, в массе своей, этим сомнительным правом не пользовались. Старались как-то по-людски себя вести. Но ведь в любом стаде обязательно найдётся паршивая овца с синдромом вахтера. Одного такого урода, открывшего ночью огонь на поражение, было достаточно, чтобы монголы начали считали уродами и оккупантами всех остальных.

Вторым моментом, который лично меня зацепил крепко, было распоряжение всем людям со сверхспособностями из местного населения, носить поверх одежды специальный опознавательный знак – белую повязку с чёрными перекрещивающимися линиями. Не важно, какими силами владеешь. Пробовал сыворотку – будь любезен. И тоже вроде посыл нормальный, в Союзе тоже есть обязательная регистрация, но исполнение!.. Ничего никому не напомнило? Мне вот очень – евреев со звездой Давида.

Ну и третьим, что бесило, были наши рейды. Вояки, пользуясь тем, что других представителей ККС в городе нет, без всякого стеснения скидывали на нашу четвёрку любую проблему, связанную даже с намёком на проявление суперспособностей. В том числе и банальные разборы доносов от местных, которые, как это часто бывает, пользовались смутным временем, чтобы свести счёты с соседями.

Пятый раз выехав на такое сообщение – соседка, видите ли, по лестничной площадке, шаманка, поскольку пользуется своими способностями менталиста, чтобы увести мужа – Зима взорвалась и наговорила генералу Цыганову много грубых слов.

– Что вы от меня хотите, Любовь Федоровна? – не смутился военный. – Есть сообщение о том, что в доме таком-то проживает скрывающийся от обязательной регистрации сверх. Мне что туда солдат посылать? А если это правда? Кто будет отвечать за их гибель, если это окажется правдой? Нет уж, действуем по уставу! Положено на сообщение о сверхах высылать представителей Комитета Контроля, значит будем высылать именно их. То, что кроме вас, ваше начальство никого не удосужилось в город прислать, это не ко мне вопросы.

По букве он был полностью прав, и это злило ещё больше. Настолько, что я начал задавать разным людям в погонах, равно, как и своим товарищам, вопросы. А что вообще происходит? Зачем эта оккупационная ерундень? Почему ККС до сих пор не прислали сюда других людей? С чего вдруг военные, подавив беспорядки, устроили тут этот цирк с комендантским часом? Город же уже затих – на кой тогда черт все эти драконовские меры?

Ну, облажалась местная элита. Заигралась на два фронта, желая сохранить хорошие отношения с обоими своими большими соседями. Может, либеральничали дохрена – бывает! Ну, смените вы тогда проштрафившихся чиновников – я что, не знаю, как это делается, что ли? Назначьте новых, поставьте на руководство армией и милицией верных и лояльных Союзу людей. Вот это вот все – нахрена?

– Политика. – пожимал плечами Данила, когда я озвучивал свои возмущения вслух. – Не лезь туда – сожрут и костей не выплюнут. Знаешь кто этот Ломов, которого сюда из Москвы прислали? Говорят, Лазаря человек. Вот и думай теперь.

Под Лазарем он имел в виду Кагановича – одного из ближайших и старейших соратников Сталина. Который в этом мире, в отличие от моего, жил и здравствовал. Правда, как и большинство партийных лидеров прошлого, никакие должности сейчас он не занимал, и вообще скромно именовался. Что, видимо, не мешало деятельному большевику продвигать своих людей.

– Переходный период всегда сопровождается определенным бардаком. – вторил ему Саша. – Через неделю все устаканится.

– Делай своё дело, Витя. – завершала споры Люба. – Наша задача в том, чтобы от бесконтрольных сверхов не страдали гражданские лица. Вот этим и занимайся.

У меня бы нашлось, что ответить каждому из них. Шторму – что, если ты не занимаешься политикой, то она займётся тобой. Интернационалу – про то, что бардак начинается в головах. Ну и Зиме – что гражданские уже страдают. Причем, без всяких суперов.

Был ещё один эпизод, после которого я уже не мог спокойно на все это смотреть. С очень мерзким душком. Со своими не делился – сам не знаю почему. То ли боялся услышать равнодушное "ну и что?", то ли обнаружить их причастность и осведомлённость. Настолько, что даже отправил полученную от разведчиков из десантуры информацию, с которым сблизился, куда-то на периферию сознания. В робкой надежде, что ее никогда не понадобится вспоминать.

Справедливости ради, стоит сказать, что мятежные сверхи порой действительно встречались. Так, на третий наш день, пятеро придурков – иначе не назовёшь – захватили в здании одной из районных администраций два десятка горожан, и потребовали вертолёт до границы с Китаем. Типа, ждали их там, ага.

Двое из них были Силачами, двое Анималистами, а пятая – слабеньким менталистом. Все не выше пятого ранга, получившими способности незадолго до мятежа, то есть ещё толком не научившиеся ими пользоваться. Прибыв на место всей четвёркой, мы даже вмешиваться не стали – запустили в помещение Интера, а сами остались стоять у входа. Через пару минут мятежников уже паковали в блокираторы.

А на пятый день местным было объявлено, что они, в едином душевном порыве, хотят вступить в Союз Советских Социалистических Республик. И для этого в скором времени будет проведён референдум, где народ в пользу этого решения выступит. Как водится в дурацкий фильмах про СССР из моего мира – единогласно.

Вот это меня взорвало уже капитально. Понятно, что элиты были напуганы тем, что проспали попытку государственного переворота в дружеской и буферной стране, но так-то зачем? Разве непонятно, что репрессивные методы никого до добра не доводили? В моем мире – точно!

– Кто-то в ЦК решает какие-то свои вопросы. – тут уже и Зиму проняло. – Я сегодня же поговорю с Окелло. Попробую узнать, что там, да как.

Но разговор этот ничего, кроме новых распоряжений "занимайтесь своими делами и не лезьте в чужие", не дал. А тем же вечером нас всех дёрнули во Дворец Советов – глава военной администрации, тот самый Ломов, который ставленник Кагановича, желал с нами побеседовать.

Это был тот самый пожилой мужик, которого я видел на входе в нашу гостиницу. К слову, ночевал он там только один раз, потом съехав, видимо, на более привычную квартиру. Звали его Георгий Афанасьевич, и принял он нас в роскошном зале съездов, способном вместить две сотни делегатов.

Выглядело это такой нелепой постановкой, что мне с трудом удалось не рассмеяться. На сцене – президиум, в лице самого главы, парочки клерков пошибом помельче, и той девицы с глазами убийцы, которую я при первой встрече принял за секретаршу. Внизу, перед рядами сидений – мы. Вынужденные смотреть снизу вверх. Как школьные хулиганы на разборе совета класса.

– Что вы себе позволяете? – так начал встречу Ломов. Ни "здрасти", ни "присаживайтесь" – сразу к делу.

– Вы о чем, Георгий Афанасьевич? – сделала большие глаза Люба.

Если не знать, с кем говоришь – легко обмануться. Стройная молодая девушка, с миловидным личиком, обрамленным белым каре – студентка, комсомолка и спортсменка. Которая ещё и образом этим пользоваться умеет очень профессионально. Сейчас она выглядела так, словно решительно не понимала, что здесь делает, и хлопала густыми ресницами.

Но я-то уже достаточно узнал характер девушки, чтобы понять – она раздражена подобным приёмом. Ну ещё бы, всесоюзно известный сверх, герой и легенда, а должна стоять перед каким-то чиновником, словно нашкодившая школьница на пионерском собрании. Но держалась, волю чувствам не давала.

Как-то само так получилось, что мы втроём стояли у неё за спиной. Вроде, она начальница, а мы ее подчиненные. Но после начала этой, с позволения сказать, беседы, мне на инстинктивном уровне захотелось выйти вперёд и прикрыть Любу собой.

– Партия и правительство поручило нам ответственную задачу. – отчеканил седой мужчина, не отрывая взгляда от лица девушки. – Навести порядок в Монголии, и обеспечить недопустимость повторения инцидентов, имевших место быть в недавнем прошлом.

– Ну так и занимайтесь своей задачей. – дернула плечом Зима. Высоких чинов она не боялась, сама, образно выражаясь, летала под самыми звездами. – Какие-то вопросы к нашей зоне ответственности?

– У меня вопросы к благонадежности вашей группы. – не меняясь в лице сказал Ломов. – Большие вопросы. В условиях военного времени, разговоры и суждения, ставящие под сомнение верность идеалам коммунистической партии, недопустимы.

Со мной в этом мире такое было впервые. В смысле – никто никогда таких разборов, да ещё и с применением партийной риторики, не устраивал. Даже воспоминания в голове зашевелились – в основном, они касались приезды в часть замполитов и их прихлебал.

Здешняя версия СССР с первых дней казалась мне более вменяемой, чем та, что была в родном мире, особенно под закат империи. Меньше пафоса и общих слов, больше дела. Поэтому было крайне неприятно столкнуться с подобным сейчас. Неожиданно, я бы сказал.

– Я эти идеалы строила в те ещё времена, когда вы, Георгий Афанасьевич, ложкой пользоваться учились. – было видно, что Любе стоило большого труда не выдать что-нибудь пожёстче. Например, про пелёнки. – Поэтому, если у вас есть, что по существу сказать – не стесняйтесь. А если вы меня с товарищами вызвали, чтобы почесать своё раздутое самомнение, то мы, пожалуй, пойдём.

Честно говоря, я думал, что после подобной отповеди, Ломов покраснеет, начнёт орать и брызгать слюной. Все же – представитель высшей власти в стране, наверное даже член Политбюро КПСС, а его тут, как котёнка в лужу носом потыкали. Но у того даже глаз не задергался.

– К вам конкретно, Любовь Федоровна, у меня претензий нет никаких. – по-прежнему ровным, лишённым каких бы то ни было интонаций, голосом произнёс Ломов. – Как и к двум вашим товарищам – настоящим боевым офицерам и Героям Советского Союза. А вот к новому члену вашей команды – имеются.

Тут надо было быть идиотом, чтобы не понять – речь обо мне. Видимо, где-то моё недоумение по поводу происходящего услышали, и сделали стойку. Что ж, в таком случае, за чужими спинами мне стоять не стоит.

Сделав шаг вперед, я оставил Зиму за спиной и сказал.

– Ну так озвучивайте, товарищ Ломов. Я за свои слова и сам в состоянии ответить.

Ничего не выражающий взгляд – вот кому в покер надо играть! – переместился на меня.

– Вы человек в структуре Комитета Контроля новый. – произнес чиновник. – Получивший сыворотку не согласно схемам государственного распределения, а купивший ее у преступных элементов. Ваша история – демонстрация того, с чем мы боремся здесь и сейчас. Вам бы стоило вести себя потише, но вы публично выражаете сомнения в целесообразности проводимой на территории Монголии политики Центрального Комитета, тем самым нанося ущерб интересам Советского Союза в этот непростой исторический период.

От обилия казённых формулировок у меня аж челюсть свело. Всегда интересовало – кем надо быть, чтобы вот так разговаривать? Нельзя что ли проще выразится? Мол, Глебов, ты и так на карандаше у всех, кого только можно, а ещё рот свой разеваешь, где не нужно и когда не нужно. Помолчи – может сойдёшь за умного.

Кстати, хороший совет. Мне бы им воспользоваться, но не судьба. Ни в прошлой жизни, ни в этой, я прогибаться под канцелярских крыс не собирался.

– Когда советские войска ведут себя в дружеской стране, как фрицы в белорусской деревне, как-то не получается молчать. – сказал я.

За спиной прозвучало едва улавливаемое даже моим острым слухом: "Ой, баран!" Это Данила, самый непосредственный из группы, так отреагировал на мои слова. А он Любы пошли волны холода. Приятные даже, в некотором смысле. Все же, душновато было в этом помещении.

– Вы сейчас, товарищ Глебов, сравнили советских воинов с фашистскими захватчиками? – уточнил Ломов.

– Я сейчас сказал, что ряд приказов, изданных военной администрацией, можно трактовать, как военные преступления. Например, приказ стрелять на поражение в нарушителей комендантского часа. Или ваше устное распоряжение, товарищ Ломов, о вывозе десятков служащих Монгольской Республики куда-то за город, в сопровождении взвода стрелков. Которые вернулись, к слову сказать, одни. Без других участников прогулки.

Ну, а что? Я тоже слушать умею, не только говорить. Свободного времени было много, и я с удовольствием проводил его с вояками. Не с начальством, но с разведчиками общий язык вполне себе нашёл. От них об этом и узнал. А потом ещё вспомнил фразу, этим типом у дверей гостиницы сказанную.

"А особо говорливые поедут… куда надо, в общем поедут".

Она мне почему-то в память особенно врезалась. И когда я услышал о рейсе за город, сразу ее с этим событием сопоставил.

Я понимал, что вступил на очень тонкий лёд. Ломов, может и обычный человек, не сверх, но он достаточно влиятелен для того, чтобы и карьеру мою, едва начавшуюся, и саму жизнь, загубить на корню. Но сворачивать не собирался. Ещё по прошлой жизни знал – один раз себя заткнёшь, долго потом простить не сможешь.

Судя по раздавшимся за спиной приглушённым проклятиям и вздохам, мои товарищи об этом ничего не знали. Что не удивительно, в общем-то. Они небожители, привыкли за десятилетия к своему звёздному статусу. А я человек простой. К тому же – прошлый Виктор Глебов служил в ВДВ.

– Это правда, Георгий Афанасьевич? – очень холодным тоном спросила Зима. Любой, кто знал ее хоть немного, должен был понимать, что девушка сейчас находится в состоянии контролируемого бешенства.

– Я не собираюсь обсуждать с вами решения, принятые на уровне Политбюро. – не меняясь в лице ответил Ломов.

Вот же рептилоид хладнокровный! Я его только что обвинил в расстреле гражданских, а он даже бровью не повёл! Выдержка у него такая невероятная или он абсолютно уверен в своей безнаказанности.

– Как и я с вами дела Комитета Контроля. А так же внутреннего климата в моем подразделении. Мы закончили разговор.

– Пока, да.

– Хорошего дня, Георгий Афанасьевич.

– И вам, Любовь Федоровна.

Зима крутанулась на каблуках, и нервно вбивая их в ни в чем не повинный паркет, двинулась к выходу из зала. Мы потянулись вслед за ней. Ребята – подавленные. Я – в полной прострации. Я ведь не ошибся сейчас? Люба только что произвела классическую расторговку. Ты молчишь про моего человека с несдержанным языком, я – про расстрелы чиновников монгольского правительства.

Это же не так, да?