Читать книгу Опять ягодка (сборник) - Владимир Качан - Страница 5

Байкер Семен и старуха Федосеева

Оглавление

Глава 1

Байкер Семен не всегда был байкером. Сначала он был детдомовским мальчиком без имени, подкидышем. Его подкинули. Причем подкинули даже не к детдому, а оставили сверток с ним на скамейке у магазина. Он кричал. Все громче и надрывнее. Прохожие, и прежде всего женщины, стали беспокоиться. После непродолжительного совещания у скамейки одна из женщин вошла в магазин и стала выкрикивать довольно страшную, но в наше время и не такую уж удивительную фразу: «Внимание! Кто оставил ребенка возле выхода? Кто оставил ребенка в голубом одеяльце у магазина? Граждане! Кто забыл ребенка у выхода?» После того как крики и призывы остались без ответа, было решено вызвать милицию. Явился милиционер (все происходящее случилось задолго до переименования органов правопорядка в полицию), посмотрел на сверток и поморщился. В его биографии это был уже третий подобный случай, и все за последний месяц.

Именно он, этот представитель внутренних органов, первым заметил белый, но грязноватый листок бумаги, который высовывался из-под одеяльца. Он прочел три слова, написанные на листке, и сдвинул фуражку на затылок. У этого милиционера совсем не было чувства юмора, поэтому он только удивился, прочитав, надо полагать, имя, отчество и фамилию малыша: Семен Исаакович Бестужев. Очевидная эклектика в анкетных данных ребенка милиционера не смутила, он и не такое встречал в своем отделении. Чего стоил один только старший лейтенант Сранько. Судя по имени и отчеству, отец подкидыша, значит, еврей? Но, с другой стороны, маршала Буденного тоже звали Семеном. Хотя, с другой стороны, отчество Исаакович подтверждало версию о еврейском происхождении ребенка. А фамилия, наверное, матери? Или все-таки отца? Хотя словосочетание Исаак Бестужев вообще, по мнению образованного стража правопорядка, позорило русское дворянство, и, если бы он знал слово «дискредитировало», то наверняка остановился бы на нем. «Наверное, все-таки Бестужева – это мать», – решил милиционер. Бесстыжая Бестужева, подкинувшая ребенка, – родился под форменным головным убором изящный каламбур. Постояв в тяжелом раздумье еще несколько минут у входа в детдом, куда он явился, чтобы сдать находку, лейтенант решил:

– Да черт с ним в конце-то концов! Что мне, больше всех надо? Пусть они там, в детдоме, сами и разбираются!

Он позвонил в дверь, вышла нянечка, он отдал ребенка и, вытирая пот со лба после нелегкого мыслительного процесса, ушел в отделение с намерением рассказать ребятам, с каким диковинным именем попался ему сегодня ребенок. Вот так и начались для Семена Бестужева суровые детдомовские будни.

Глава 2

Старуха Федосеева далеко не всегда была старухой. Более того – и Федосеевой она тоже была не всегда. Как и Семен Бестужев, она с детства имела весьма занятную фамилию и веселое имя. В детстве старуху звали Кася Поросенкова. Кое-кто может предположить, что автор все эти имена и фамилии выдумал, чтобы развлечь потенциального читателя. И ошибется, потому что фамилии эти и имена просто списаны с реальных телевизионных титров. И всамделишная Кася Поросенкова, редактор одной из ТВ-программ, пусть не обижается, если узнает, что автор беспардонно наградил героиню своего рассказа ее прекрасным и благозвучным именем. Давно замечено, что жизнь лучше выдумки, хотя подчас ее повороты и кажутся невероятными. Иногда представляются даже скверной выдумкой. Так что Кася Поросенкова, дай бог ей здоровья, реально существует и, не ведая того, сдает автору в аренду свое невымышленное имя.

Итак, Кася Поросенкова. Я даже мысленно с удовольствием произношу эти два слова и недоумеваю, почему моя старуха в юности, едва дождавшись получения паспорта, поменяла это чудесное имя на обыкновенную Катю Федосееву. Потому что Кать Федосеевых – как собак, а Кась Поросенковых, мне кажется, нет вообще. Все в детстве звали ее Касей, а она не понимала – что это такое, что за Кася такая? Пока ей не объяснили тайну происхождения этого имени. Оказывается, ее продвинутые родители (вот тут опять могут подумать, что автор из фамилий стряпает этакие дешевые репризы, но это не так. Ведь назвала же одна семья своего новорожденного сына Презипутин, о чем радостно сообщили в ТВ-новостях. Наверное, в знак уважения к В.В. Но не думая о том, как мальчик потом натерпится и во дворе, и в школе, и что сокращенно его будут звать не иначе как Презик). Так вот, ее родители, а точнее отец, который был астрономом-любителем, назвали девочку Кассиопеей. Она же была не виновата, что душа ее папы рвалась в небо, хотя он был простым учителем физкультуры в средней школе с производственным обучением. Естественно, в другой, не в Касиной школе. Двое Поросенковых в одной школе – вот уж была бы соблазнительная тема для насмешек, из которых, вероятно, самой безобидной была бы – что, мол, у нас в школе своя свиноферма.

Папины друзья, знавшие о его несбыточной космической мечте, как-то подарили ему на день рождения телескоп, в качестве визуального хотя бы контакта с бескрайней Вселенной. Но семья жила на втором этаже коммунальной квартиры, окна выходили во двор, так что из обеих комнат не было видно неба. Совсем. Только стена дома напротив. Поэтому подарок был если не издевательством, то, во всяком случае, бестактностью. Папа иногда ночами брал телескоп и выходил во двор со складной маленькой табуреточкой. Он находил там какой-нибудь уголок, смотрел в узкий прямоугольник неба, затянутый облаками, ждал просвета, направлял туда жерло своего телескопа и мечтал: о других цивилизациях, о другом мироустройстве, более справедливом, чем то, в котором он жил. Логично, что он дал дочери имя своего любимого созвездия – Кассиопея. А ласкательно – Кася. Дочь, однако, имя свое возненавидела с детства. Она вообще с раннего детства мало что любила. И мало кого. Если бы ее спросили, кого любит, она бы затруднилась ответить. И имя ненавидела, а уж фамилию – еще больше. Она еле дождалась возраста, когда стало возможным поменять имя и фамилию, и осуществила это намерение – в надежде, что и жизнь ее, которую она считала серой и скучной, от этого переменится. Вот так она и стала по паспорту Екатериной Ивановной Федосеевой. Папа, Иван Поросенков, конечно, огорчился и даже обиделся. Но виду не показал, обиду свою перед дочерью не обнаружил, тщательно скрыл, потому что очень ее любил. Папа Иван вообще любил всех и всё: мир, жизнь, семью, работу свою и особенно – дочь. А маленький злобный ребенок Кася не любила никого, не унаследовав от отца ни капельки его доброты и поэтической наивности. И в раннем детстве и, что особенно неприятно, в школе, Кася была обречена оставаться Касей с идиотской кулинарно-мультяшной фамилией, и за все десять лет учебы так и не смогла научиться не краснеть всем лицом, когда слышала: «Поросенкова, к доске!» Ей казалось, что учительница еле сдерживает смех, произнося ее фамилию, а жестокие одноклассники просто откровенно ржали. Ржали все десять лет. И очень любили аж до восьмого класса дергать Касю за косички. «Косы у Каси», – шутили они. Этот незатейливый каламбур их забавлял. Было больно и гадко, тем более что косы стали длинными и красивыми, да и сама Кася к четырнадцати годам превратилась в довольно привлекательную особу. Многим мальчишкам хотелось поцеловать Касю, но вместо этого они дергали ее за косы. У мальчишек и мужчин такое встречается часто. Поэтому Кася простилась со своей роскошной ретропрической после летних каникул перед восьмым классом. Вполне оформившаяся фигура, миловидное лицо в обрамлении коротко и красиво постриженных волос окончательно прибили влюбленных одноклассников, и они не нашли ничего лучшего, чем с удвоенной силой отыгрываться на фамилии. И когда, например, к Новому году всем девочкам подарили скромные, но достойные сувениры, Кася получила кулек, в котором обнаружила три тюбика с хреном и открытку с грубой шуткой, что, мол, Поросенкова не может подаваться к столу без соответствующей приправы. Она так плакала в новогоднюю ночь, так плакала…

В общем, школьная жизнь озлобила ее до невозможности, и очень хотелось уехать – из школы, из семьи, из этого города и начать новую жизнь, с нуля, где-то подальше, поменяв имя, фамилию и порвав все прежние знакомства и связи. Ну разве что за исключением родителей, которых все-таки немножко было жаль, – и отца-неудачника, и мать – убогую, серую мышь. Город, в котором жила Кася, тоже носил гордое и звучное имя – Сызрань. «В слове «Сызрань» чудится секрет» – так написал один поэт, чью фамилию Кася не запомнила, но фраза эта отчего-то зарубцевалась в ее израненной душе. Поросенковы и должны жить в Сызрани, а не в каком-нибудь Париже. «Только там им место – в Сызрани, и нигде более», – не без горькой самоиронии и даже злорадства думала про себя Кася. Она не находила в слове «Сызрань» никакого секрета, а только какую-то гадость. Тем не менее, приняв решение уехать, нужно было принять и второе – куда именно, и еще – скопить денег на этот рывок, на первое время на новом месте. Поэтому в родном городе пришлось задержаться на пару лет и поработать.

Как у О. Бендера была мечта – Рио-де-Жанейро, так и у Каси тоже постепенно сформировалась мечта – Латвия, Рига, Юрмала. Она уже все знала про эту, как ей казалось, волшебную страну и город, абсолютно противоположный – она была в этом уверена – Сызрани. Город Рига, будто декорация к сказкам Андерсена, да к тому же рядом – Юрмала, а там – море, сосны и песчаный пляж. Какая на фиг Сызрань! Вот мечта! Вот где стоит жить! Почему именно этот регион, почему не похожая на то же самое Эстония – да Бог его знает! Увидела как-то по телевизору в клубе кинопутешествий и влюбилась.

Опять ягодка (сборник)

Подняться наверх