Читать книгу Голос за гравитационной волной - Владимир Кожевников - Страница 1

Тишина на заброшенном маяке «Хирон-7» была не мертвой, а живой. Она вибрировала низким, едва уловимым гулом – отзвуком давно утихших гравитационных бурь, застывшим в сверхпроводящих сердечниках станции. Этот гул проникал в самые стыки металлических конструкций, заставляя их слегка дрожать, словно струны гигантского инструмента, на котором давно перестали играть. Воздух (то, что оставалось от него в системах рециркуляции) был холодным, сухим и пах озоном, статикой и пылью веков – сладковато-горьким ароматом распадающихся полимеров и застывшего машинного масла.

Курсант-пилот Игорь Соколов ощущал эту вибрацию кожей, точнее, тем шестым чувством, что пряталось в глубинах его измененного сознания. «Кинэстетическое предвидение» – так сухо, казённо назвали этот дар в медкарте Космофлота, занеся в графу «Аномальные нейрофизиологические отклонения, требующие наблюдения». Теории, рожденные в тиши белых кабинетов, говорили, что его мозг с рождения был настроен на фоновые колебания пространства-времени, улавливая искажения в квантовой пене на планковском уровне. Для Игоря же это был не предмет изучения, а его личная тюрьма и компас одновременно. Внутренний компас, рисовавший не линии магнитных полей, а призрачные шрамы на теле реальности – разрывы, складки, те самые «гравитационные волны», чей шёпот он один мог слышать. Шёпот, который часто превращался в невыносимый рёв, стоило ему оказаться рядом с работающим варп-двигателем или в эпицентре подпространственной бури.

Его патрульный челнок «Стрежень», старый, видавший виды «Сокол-М», завис у причального кольца, словно усталый жук у края серебряной паутины. Свет прожекторов выхватывал из тьмы облупившуюся обшивку станции, покрытую инеем конденсата и микрометеоритными сколами. Задание было рутинным, скучным: проверить не отвечающий на запросы автоматический маяк на самой окраине сектора Дзета, в зоне, которую давно списали со счетов картографы. Но уже при подлёте, за тысячу километров до «Хирона-7», Игоря пронзила острая, сладковато-горькая «нота» в хоре пространства. Здесь был разрыв. Не катастрофический, не зияющая рана, а старый, почти заживший, аккуратно зашитый самой тканью мироздания, но его эхо всё еще звало, манило, царапало по нервам, как звук разбитого стекла, который слышен только ему.

Зачем я здесь? – мелькнула привычная мысль. Не из страха, а из глухой усталости. Усталости от вечного внутреннего шума, от взглядов сослуживцев, в которых читалось непонимание, смешанное с опаской. Его не гнали, но и не приближали. Он был инструментом. Аномалией. И эта проверка заброшенного маяка – идеальный способ убрать инструмент с глаз, пусть и на время.

Шлюз «Хирона-7» с скрежетом, но поддался. Игорь переступил порог и попал в царство замерзшего времени. Пыль висела в лучах его нашлемного фонаря неподвижными, густыми облаками, каждое зернышко застыло в своем падении, будто время здесь остановилось с последним выдохом систем жизнеобеспечения. Консоли в коридорах мертвы, экраны темны. Лишь индикаторы аварийного питания на потолке мигали раз в минуту тусклым красным светом, отбрасывая длинные, пульсирующие тени. Тишина была настолько плотной, что в ушах начинал звенеть собственный кровоток.

Игорь шел медленно, прислушиваясь. Не ушами – внутренним чувством. Станция не просто молчала. Она… затаилась. И в центре этого ожидания, в главном зале под куполом из черного, звездного стекла, открывавшим вид на усыпанное бриллиантовой пылью безмолвие, стояла Она.

Анабиозная капсула. Она не была похожа на грубые, угловатые человеческие модели с их пучками проводов и стальными болтами. Она напоминала идеальную слезу, выточенную из темного опала, и мерцала изнутри мягким, живым бирюзовым светом, пульсирующим в такт какому-то неведомому ритму. Свет играл на стенах, рисуя причудливые водяные тени. Внутри, в вязкой, перламутровой жидкости, парила девушка. Длинные, цвета воронова крыла волосы обвивали её худое тело, как водоросли, колеблемые невидимым течением. Черты лица – острые, утонченные, нечеловечески прекрасные. На лбу и висках просматривался едва заметный серебристый узор, похожий на замысловатые схемы звёздных маршрутов или кристаллическую решетку. В уголках закрытых глаз – легкие тени, застывшие на тысячелетия анабиоза, а на тонких, бледных губах будто замер полувопрос.

Игорь замер, завороженный. Его дар, обычно беспокойный и тревожный, вокруг этой капсулы затих, настроился на её частоту. Он почувствовал не разрыв, а… завершенность. Совершенный, замкнутый контур. Он прикоснулся к интерфейсу. Не было ни кнопок, ни портов, ни привычных сенсорных полей. Но стоило его руке в грубой перчатке приблизиться к гладкой, тёплой поверхности опала, как капсула отозвалась.

В его сознании, минуя уши, прорвался, пролился Голос. Не слово, не звук, а целый пакет смыслов, образов, ощущений, обрушившихся разом: «Спаси. Опасность близко. Пробуждение неизбежно. Звёздные Архитекторы. Падение цивилизации. Одиночество. Свет гаснет.» И за этим – вспышка: видение гигантских, плавных кораблей, пожирающих свет, и тишины, наступающей после них.

Игорь отшатнулся, оперся о холодную стену. Голова раскалывалась от чужого, мощного сигнала. Но его дар, оправившись от первоначального шока, уже активировался, ощупывая энергетическое поле капсулы. Оно было совершенным, гладким и непроницаемым, как поверхность нейтронной звезды. Идеальная защита. Но он знал – ничто во Вселенной не идеально. Его внутренний взгляд, привыкший выискивать диссонансы в симфонии мироздания, скользил по полю, пока не нашёл еле заметную «рябь» – крошечное место, где защита пульсировала с иной, чуть сбивчивой частотой, слабый шов в броне.

Я не должен этого делать, – пронеслось в голове. Кто она? Что пробужу? Но под пальцами (уже сняв перчатку) поверхность капсулы была тёплой, почти живой. А в памяти звучал отчаянный, беззвучный крик о помощи. Собрав всю концентрацию, Игорь подстроил своё восприятие под этот диссонанс, нашёл точку резонанса – тихую ноту, в которой его внутренняя вибрация и вибрация поля становились одним целым. И мягко, но непреодолимо надавил. Не физически – силой воли, направленным желанием понять, открыть.

Опаловая оболочка вздохнула. По её поверхности пробежала золотистая сеть трещин-молний, и она расцвела, как бутон, лепестки-сегменты плавно разошлись в стороны. Вязкая жидкость с тихим шипением ушла в дренажные каналы, испуская пряный, цветочный аромат, смешанный с запахом озона. Девушка, лишенная опоры, упала вперед. Игорь, действуя на рефлексах, успел подхватить её на руки. Она была невероятно легкой, почти невесомой, будто её кости были полыми, а плоть – из уплотнённого света. Её веки дрогнули. Под ними мелькнул отсвет золота.

Ещё не оправившись от чуда, ещё держа на руках тёплое, дышащее тело незнакомки, он услышал вой. Не внутренний, а самый что ни на есть реальный, пронзительный вой сирен. Все датчики на его скафандре и дистанционные датчики «Стрежня» взвыли тревогой, проецируя на визор карту угроз. На дальних подступах к маяку, разрывая подпространство с болезненным для его чувств хрустом, материализовались три силуэта. Два – угловатые, агрессивные, покрытые выступающими орудийными платформами: эсминцы ударного крыла Космофлота «Громовержцы». Их корпуса уже светились ядовито-синим зарядом таранных орудий, готовых разнести маяк в пыль. И один – плавный, обтекаемый, без видимых орудийных портов, отливавший цветом вороненой стали и глубокого молчания. Корабль «Молчальников». Он не излучал, а поглощал свет и радиоволны, искажая вокруг себя звездный фон, словно капля чёрных чернил в воде. От него веяло такой ледяной, безжизненной тишиной, что у Игоря свело желудок.

Тревога его была не панической, а холодной, кристальной, как лёд в вакууме. Его дар, встревоженный вторжением, заработал на пределе, рисуя в сознании не просто траектории кораблей, а веер возможных будущих веток их атак, гравитационные петли и силовые сети, которые они набросят на хрупкий маяк, чтобы захватить или бесшумно стереть с лица реальности. И среди этого калейдоскопа угроз он увидел, вычислил единственную тонкую, почти невероятную нить к спасению – не в открытый космос, где их настигнут за несколько минут, а внутрь того самого старого, нестабильного гравитационного разрыва, что дремал рядом со станцией, мерцая на его внутренней карте запретной, багровой точкой. Прыжок туда для любого другого пилота был самоубийством. Слепой прыжок в мясорубку нестабильного подпространства.

Девушка на его руках пошевелилась и открыла глаза. Полностью. Глаза цвета расплавленного золота, без белков, сияющие внутренним светом. В них не было страха или растерянности новорожденного. Только всепонимающая, древняя печаль и внезапная, стальная решимость. Её тонкие, длинные пальцы, холодные и цепкие, обхватили его запястье. Прикосновение вызвало новый всплеск связи, тише, четче: «Я – Аэлита. Последняя из Хранителей Путей. Они нашли меня. Я знаю путь через Разлом. Доверься. Лети туда, куда твое чувство указывает падение, падение в бездну.» И с этим – образ: не карта, а ощущение падения в пропасть, за которым следует… мягкость. Уловка восприятия.

Игорь не думал. Он действовал. Бросился назад, к шлюзу, неся Аэлиту на руках, как ребёнка. Она не обнимала его, но и не сопротивлялась, её тело было расслабленным, доверяющим. За его спиной маяк «Хирон-7» вспыхнул ослепительным голубоватым светом, накрытый сходящимися лучами энергетических захватов с «Громовержцев». Металл скрипел и плавился. Двери челнока захлопнулись, отсекая хаос. Он буквально вбросил Аэлиту в кресло штурмана, накинул на неё валявшееся там термоодеяло, сам рухнул в кресло пилота, пальцы уже летали по привычным переключателям.

«Держись,» – хрипло, сквозь сухость в горле, выдохнул он, вжимая рычаги управления до упора. «Стрежень», скуля перегруженными двигателями, рванул с места – не в сторону от звёзд, а прямо к той самой точке кажущейся пустоты, где его внутреннее зрение видело зияющую, кипящую рану в ткани пространства.

И в тот миг, когда «Громовержцы» выпустили первые снопы плазменных торпед, а корабль «Молчальников» испустил беззвучный, но ощутимый для дара Игоря импульс, парализующий электронные системы, старый патрульный челнок, будто подхваченный гигантской волной, нырнул в разрыв.

Реальность вокруг сжалась, заскребла по корпусу миллиардом стальных игл, цвета спутались в невыносимую, режущую глаза белизну, а потом – в абсолютную, кромешную черноту, где не было ни света, ни звука, ни понятий «верх» и «низ». Мир закона, порядка и привычной физики кончился. Начиналось безумное, смертельное танго на самом краю бездны.