Читать книгу Петр Третий. Другой Путь - Владимир Марков-Бабкин - Страница 4

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 апреля 1743 года

Плавное движение вверх. Механизм. Поворот линеек. Графитовый карандаш. Новая линия. Еще.

Еще.

Чертеж становился живым.

Это не лист бумаги, линии или окружности. Это – Акт Творения.

Я немножко Бог. Немножко Его Альтернатива.

Чертеж. Созвучно со словом черт, не так ли?

Если вы думаете, что создать кульман (он же «чертежная доска») в 1742 году было просто, то вы явно не в теме. Этот простой, на первый взгляд, механизм не проще, чем швейцарские часы. И как бы не важнее для цивилизации, чем они. Время можно пока и песком измерять. Секунды еще не важны.

Механизм чертежной доски лаконичен, но очень точен.

Движение в синхроне. Дыхание. Мысль. Идея. Градусы. Углы. Линии. Можно копировать и масштабировать свой Замысел.

Создавать.

Творить.

Чертежная доска – Леди Совершенство.

Когда я учился, у нас даже парт не было в аудитории. Только чертежные доски. Не нужно ничего более. Ты демиург технического волшебства.

Да, потом эту работу возьмут на себя компьютеры и графические редакторы. Но это самое «потом» когда еще наступит? Через три века?

Я возился пару месяцев, прежде чем довел чертежную доску до приемлемого совершенства. Не один, конечно. С Нартовым и его адъюнктами и подмастерьями. Один я бы так быстро не преуспел. Увы, материалы не те. Даже пружины и противовес – это серьезнейший вопрос. Сталь. Много всего еще. Не всегда очевидного. Пружины из дуба так себе идея. И из чугуна тоже. А инструментальная сталь – это вам не фунт изюма в этом мире.

Чего я добился с этой чертежной музыкой? А вот всего. У меня тут сейчас есть практически конструкторское бюро местного пошива. Сразу несколько проектов в работе. Это какой-нибудь воздушный шар или бомбардировщик «Илья Муромец» времен Первой мировой войны можно сделать на глазок. Заплатив за этот глазомер столетиями смертельного опыта. У меня не было ни столько времени, ни таких губительных намерений.

Что я черчу?

А что может чертить старик-профессор-теплотехник из 2027 года в 1743 году? Отнюдь не атомную бомбу. Я не знаю, как ее сделать на практике. И урана у меня нет. И ни у кого нет. Не открыли даже. Как и азот, водород, кислород…

Я черчу то, чего сейчас нет и чего пока быть не может.

Просто обыкновенный паровой двигатель. А он может взорваться если что. Если неправильно посчитать и начертить. Мой преподаватель нещадно бил меня за ошибки в расчетах. И потом научный совет не раз. Черчение – точная наука.

Много еще всего черчу сейчас. Бумага, она все стерпит. Сопромат, детали машин, теплотехнику, металлургию и электричество куда сложнее изложить изустно. Электричества, кроме молний и шерстяных одеял тут вообще нет. Но я работаю. Про электростатическую машину (и особенно меры безопасности при работе с ней) я уже все пояснил Рихману, даже соорудили с ним маленькую. С электротехникой Георг справится и, даст бог, проживет дольше. Может, я здесь еще свет ламп накаливания увижу.

Или вот перегонный куб. Он не только для самогона (что тоже нужная вещь для дезинфекции), но и для простого создания дистиллята.

Да и вообще воды. Обыкновенной. Которую тут можно пить.

Простой перегонный куб тут уже третий век знают, даже двухконтурный. Но нужен был непрерывного действия… Там додумать было всего ничего.

И тетка мне вчера разрешила негоцию. У меня праздник. Я добился. Неприлично цесаревичу рубить бабло. Императрица не была в восторге от этой идеи.

Но мне очень нужны деньги.

У царственной тетки их просто нет столько. А масштаб моих идей она потихоньку начинает понимать. А даже «потешные воздушные шары» стоят денег.

Так что будет мне капать копеечка с чистейшей воды и спирта. Я его вообще намерен взять на откуп. Может, не сам, а через купца какого. Тот у меня просто закупать будет и тратить на дела питейные. Негоже мне лично народ спаивать. Но сколько веков кормила российскую науку эта водочная копеечка? Да и за рубеж торговать можно. «Исключительно для медицинских целей».

Ломоносов вот еще в ламинарии йод откроет, и тогда тоже можно будет уже отбивать свои вложения. Хотя кого я обманываю? На мои планы денег не хватит даже если я золото начну из свинца делать. В России, кстати, и золота своего нет. Точнее есть, но пока его еще не распознали среди меди.

Тоже важный проект. Стратегической важности. Я представляю примерно, где золото и алмазы. Нужно искать. Пусть Берг-коллегия пошлет по медным рудникам златознатцев. Будут у тетки деньги, и мне перепадет на мои изобретения.

Тетушка не обидит. Вот даже слушает меня как врача. Тем заметно Лестока сердит. Но хоть полнеть перестала. Может быть, подольше нашей истории хоть на годик поправит, мне б с науками разобраться, а не играть во властные интриги. Хотя придется… Придется ради этого от настоящих дел отрываться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. ОСОБНЯК ЛЕСТОКА. 9 апреля 1743 года

Иоганн Герман Лесток в очередной раз с удивлением читал запросы, переданные ему из окормляемой им Медицинской канцелярии, точнее из Императорской главной аптеки. Потребности цесаревича с каждым месяцем возрастали. И арихиятор Лесток не мог понять: зачем это все юному Петру Федоровичу?

Вот, например, «хинин – десять фунтов». Кого юный коллега от малярии собрался лечить? Мошек и комаров, конечно, в Санкт-Петербурге много. Угораздило деда цесаревича строить город на болотах… Великий был человек! Но малярии-то тут точно нет. И не было. Она тепло любит. Или это Петруша для обеспечения Антарктической экспедиции старается? Адмирал Мишуков вон как с ней носится, точнее с тем, как бы на кого другого ее спихнуть. Даже Лопухина привлек кригс-комиссаром. Зря, конечно. Но, может, что-то и выгорит от старого бездельника. Есть тут пара мыслей.

Ладно, с хинином разобрались. Опий. С этим тоже понятно. Но зачем триста бочек квашеной архангельской морской капусты? Все же чудит цесаревич. От безделья мается.

Тетка племянником пока довольна. Но зачем он в медицинские дела полез? Три курса в Киле у сопляка и никакой практики. Почти. Это он и сам понимает и Блюментростов подтягивает. Но он на тетку плохо влияет. Елисавета Петровна в этом году еще ни одного кровопускания не делала. А это арихиятора Лестока верные две тысячи рублей за процедуру. Зато Лиза гимнастикой какой-то по настоянию наследника своего занялась, перестала после полуночи кушать. Совсем голштинец тетку с ума собьет. Лучше бы она его на маневры отпускала. А то у него больше в почете балет. Ну, там дело понятное. Молодое. Надо тоже как-то в том направлении Петру Федоровичу подсобить. Есть неплохие в немецкой слободе кандидатки. Перспективные в части голову вскружить цесаревичу.

Тут же что важно, Петр – это тот камень, который ему, Лестоку, не сдвинуть. Единственный наследник трона. Хоть за Иоанном Антоновичем, хоть за Елисаветой Петровной. Чур-чур такие мысли! Потомок французских гугенотов де л’Эсток давно уже стал Иваном Ивановичем и сам видел, как легко в России можно слететь на плаху с самой вершины власти. Сам недавно так Остермана с Минихом скидывал. Потому мыслить надо осторожно, а делать умно и быстро.

«Что ж, подсобим мальчишке. Граф д'Алион просил подумать о невесте для наследника? Чтобы к Франции его расположила. Мне тоже бестужевская протеже Мария Саксонская и Польская не нужна. А руку своей принцессы Анны Генриетты Париж брезгует России предложить. Католики. Да и Елисавета Петровна сама с ними дела иметь не желает! И батюшка ее Петр Великий не хотел. Почти. За того же правящего сейчас Людовика он нынешнюю государыню и сватал. Великий человек был! Жесткий, талантливый. Внук как бы не в него норовом. Хоть и не взрывной. Пока? Что ж. Мне с таким рядом привычно жить. Управу же найдем. Как Катькой-чухонкой того угомонили, так и этого угомоним. Не впервой».

Лесток убеждал себя и даже себе верил. Ему сильно не хватало де ла Шетарди. Маркиз бы сам эту задачку разрешил. Но сменивший его в Санкт-Петербурге Луи д'Юссон де Боннак, граф д'Алион действовал более осторожно. Француз все хотел сделать чужими руками. Да и сам Лесток марать своих рук не хотел. «Чистые руки», с подачи цесаревича, вообще новая «медицинская конституция». Так что…

«А ведь что-то говорил в прошлом году гофмаршал Петра фон Брюммер? Мол, есть у его голштинца какая-то кузина или тетка из Ангальта. То ли Ангальт-Кетенская, то ли Ангальт-Дорнбургская. Неважно. По возрасту – идеально, мол, подходят. И родители обеих на прусской службе. А значит, устроят французов. Да и крутить этими мелкими принцессами будет легче, чем французской, саксонской или дармштадтской. Хотя что мне-то волноваться? Русской же вот кручу. И с теми справлюсь. Надо Отто на партию в кости пригласить. О той его принцессе справиться».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 апреля 1743 года

– И где у вас здесь пыточная, ваше императорское высочество? – перешел к делу начальник Тайной розыскной канцелярии.

Можно подумать, что для этого моего нынешнего времени отсутствие собственной пыточной – это чистый моветон. Может, где в Сибири заводчики или помещики в глуши и имеют. Но пока Елисавета Петровна не запретила крестьянам на своих хозяев жаловаться, за такое к самому Ушакову попасть можно. На прием. Для личного испытания передовых достижений в области дознания.

Впрочем, собственная пыточная для утонченных натур высшей аристократии всех империй не была чем-то необычным. У нас тут самое начало эпохи Просвещения. Мы почти в Средневековье со всеми атрибутами, положенными случаю. Страшные казни и пытки вполне еще практикуются. Но только в государственном порядке.

Официально.

В России – только в Тайной канцелярии дозволено. Со списочным штатом «местного КГБ» в семь человек. Мы ж не Европа какая, чтоб каждый барон свое дознание и казни чинил? У нас страна правовая и гуманная. Матушка так та вообще никого с восшествия на трон еще не казнила. Ну, чтоб насмерть. А дыба – мелочи житейские.

– Андрей Иванович, вы мне льстите, – разливаюсь в искренней улыбке, – куда до ваших подвалов моему виварию.

Слухи о моих опытах ползут по Петербургу. Завел, мол, себе цесаревич камеры, где пытают собак да кошек, и лично «творит над мышами вивисекцию». Врут. Нагло врут. Некогда мне. Всего-то один раз показал Рихману с Ломоносовым опыт по сокращению мышц препарированной лягушки под действие токов от электростатической машинки. Впечатлились и разболтали бездельники. С мышами уже Рихман экспериментировал. Но поди теперь докажи. «Вивисектор» я уже значит.

Впрочем, я и не собираюсь ничего опровергать. Римляне говорили: «Oderint, dum metuant» – пусть ненавидят, лишь бы боялись. У царственного Великого деда был «Чернокнижник Брюс». Его боялись так, что и через три века мрачную Сухаревскую башню обходили десятой дорогой.

Или вы думаете, что публичные казни в эти времена устраивали потому, что властям было скучно или они были повышенной кровожадности? Нет. Просто так нужно было. Простые времена и простые нравы. Дед мой Петр Великий мятежным стрельцам на Красной площади головы рубил лично. Толпа впечатлилась и осознала. Царь-батюшка суров, но справедлив. Бузить не стоит. Государь не дрогнет вдруг что.

– А куда же вы дыбу-то у нас заказывали? Медведя будете азбуке обучать? – возвращает мне Ушаков улыбку.

– Ну дыба ваша в операционную не вместится. Ее в механическую поставят. А на ком говорящем ее испытать у меня имеется.

Гость смотрит настороженно.

Заговорщицки говорю:

– Я на ней прочность материалов буду проверять. Для науки. Но подыграйте мне, Иван Андреевич. Сами понимаете. Нужно, чтоб кое-кто…

Делаю неопределенный жест. Понимай, как хочешь.

Ушаков оттаивает, кивает.

Вот и славно.

– Вы, как установят, пришлите мне знающего человека, – говорю уже громко, – надо ему будет мой опыт обращения с дыбой передать.

– Конечно, ваше императорское высочество, – твердо отвечает Ушаков, – я и сам приеду посмотреть на ваши упражнения.

– Спасибо, Иван Андреевич. Не хотите ли чаю? – отвечаю «радостно», наблюдая, у кого из моего окружения глазки забегают. – И давайте как при дедушке, по-простому.

– С удовольствием, Петр Федорович.

Приглашаю пройти.

Надо и мне свою Сухаревскую башню построить. Нужно начертание дать архитектору. Что-то в готическом стиле. Я владетельный герцог Голштинии или кто?

Удаляемся в чайную комнату. В свете уже не меньше, чем о моей вивисекторской, наслышаны о новой чайной церемонии. Матушка даже своего кофешенка Сиверса присылала перенять. Мог ли я не помочь своему земляку голштинцу? Лично. Карл Ефимович тетушке не просто камердинер, можно сказать – друг, даже ближе Корфа. Такой человек и мне пригодится. Уже пригодился.

После третьей чашки «черного с молоком» отпускаю старика. Иван Андреевич – человек занятой. У него найдется сегодня с кем поговорить на дыбе в Тайной канцелярии.

Да и мне пора.

– Иван Яковлевич, – подзываю своего главного охранителя, тот смущается, но привык, кивает молча, – привезенный Ушаковым станок установили?

– Да, ваше императорское высочество, – рапортует Анучин, – так, как вы и истребовали.

– Все бумаги и о чем оговорено на месте?

– Так точно, не извольте волноваться, – отвечает сержант.

Ага. Не будешь волноваться тут. Лучше сам проверю.

– Тогда, любезный Иван Яковлевич, прошу ко мне в механическую через пять минут Брюммера привести, – говорю вкрадчиво, – спокойно, мол, я посмотреть пригласил.

Анучин кивает, вытягиваясь во фрунт.

– Сам будь за дверью, с пистолем, в окно следи, но уши закрой, – говорю тихо-тихо, чтоб дошло, – если что не так исполнишь, то ты на дыбу следующий. Ты меня знаешь.

Иван сглатывает и кивает. Ну, о чем речь-то – он не поймет, не знает он толком немецкого, но фасон держать надо. Пусть боятся и уважают. Вот Отто его место за гельсингфорсские «геройства» показать нужно. Этот старый бретер еще и за кильские не отчитался. Пора бы и призвать моего иудушку к ответу. И когда это лучше сделать, как не на Антипасху?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ПОДВАЛ МЕХАНИЧЕСКОЙ МАСТЕРСКОЙ. 10 апреля 1743 года

Я расположился на стуле за верстаком. Анучин привел Отто. Они о чем-то шутили. Начал Иван понимать особенности службы при мне.

– О, Отто, здравствуй. Проходи, посмотри, какую мне игрушку привезли, – «радостно» приветствую я гофмаршала.

Барон удивленно проходит к дыбе.

– А ты, сержант, свободен пока, – бросаю я Анучину.

Иван, как и сговорено, прячется в темном коридоре, оставаясь недалеко от окошка закрытой двери. Молодец. Дело свое знает. И меня здесь всем обеспечил.

Отто не знает, как себя вести. Наш разговор с Ушаковым он слышал. Но зачем здесь он – Отто фон Брюммер, барон и Андреевский кавалер? Ну, не буду томить моего «спасителя».

– Отто, тут мне на днях побратимы писем из полка привезли, – начинаю «издалека», – там обсказаны все грани твоего подвига.

Достаю стопку гербовой бумаги. Света немного. Но то, что это не частные послания, Брюммер видит. Сглатывает.

Вытаскиваю и кладу на верстак заряженный арбалет. У Отто шпаги с собой нет. Хорошо сработал Анучин. Но нож может и быть. Хотя… куда он в случае чего денется.

Барон бледнеет. Пятится.

– Я тут все их свидетельства свел в кучу и по минутам разложил, – говорю, глядя на Отто.

Между нами еще станки. На них ничего острого и тяжелого нет. Я подготовился. Так что не успеет он на меня броситься.

– А вот, кстати, еще росписи твоих карточных успехов и долгов, – продолжаю давить, – касса моя цела, да в ней столько и нет, откуда дровишки?

– К-к… какие д-д-ровишки… – выдавливает из себя Брюммер.

Про дрова я сказал по-русски, но Отто уразумел. Учится, скотина. Ну, слушай тогда дальше.

– Золотые такие, – беру арбалет, поднимаю его, выпаливаю резко: – Французские…

Застыл Отто. Но мечется. Глазки как забегали. Но молчит, тварь. Заклинило.

– Ты не молчи, любезный. Облегчи душу. А то скоро от Ушакова мастер придет – он языки развязывать умеет, вот и дыба есть на месте…

Отто, присев слегка, оглядывается. Крестится. Кажется, созрел фрукт.

Падает. На колени. Сука! Его так труднее достать. Верстак мешает. Встаю.

– Все скажу! Попутал бес! Не губи, батюшка! – скулит старик.

Я начеку, но вижу, что осел.

– Все скажу! Только не говори государыне-матушке!

Понял гад, чем приход мастера из Тайной канцелярии грозит. Но глаза уже не бегают.

– Анучин! – кричу, не отводя от своего гофмаршала глаз. – Ты здесь?

– Здесь, ваше императорское высочество! – кричит Иван.

– Подержи пока этого борова под прицелом!

– Держу уже, цесаревич! – орет не по Уставу лейб-компанец, впрочем, этого казуса ни в одном Уставе нет.

– Ну, Отто, пой, – говорю вкрадчиво. – Анучин, конечно, человек Матушки, но немецкого не понимает. А я понимаю. Так что приступай.

Барон прислоняется к дыбе и начинает «петь». Самозабвенно. Даже, кажется, что исповедуется, во всяком случае душу облегчает. Слушаю, мотаю на ус. Может, и прощу Отто. Ну как прощу, заставлю для меня работу особую делать. Так что пусть прохрюкает кабанчик. А я послушаю.

Пока.