Читать книгу Фокусники «Последнего вздоха». Чернорук. - Владимир Марков - Страница 2

Петербург растворился за окном поезда, как плохо смытая тушь – оставив по краям сознания серые разводы вокзалов, чахлых елей и бесконечных проводов. Мама молчала всю дорогу. Её молчание было плотным, как броня, сквозь которую не пробивался ни звук. Я прижался лбом к холодному стеклу и думал о том, что дом – это не место. Это звук. Скрип половицы на третьей ступени лестницы. Шум паяльника из-под двери. Шёпот бабушки из кухни. Теперь у меня не было дома. Был только гул колёс.

Москва встретила нас рёвом и плоскими горизонтами. Наш новый дом в панельной башне на окраине пах свежей краской, одиночеством и чужими жизнями сквозь тонкие стены. Всё было чистым, ровным и безликим. В Питере стены хранили тайны. Здесь они просто разделяли пространство.

Разбирая рюкзак, я нащупал на дне холодный, липкий комок. Ключ. Я не стал его мыть. Просто задвинул глубже, под стопку новых, пахнущих типографской краской учебников. Сверху придавил сборником задач по физике. *Забудь*, – сказал я себе. И, кажется, почти получилось.

Годы пролетели как монтажная склейка в плохом кино.

**Кадр:** Первая школьная драка. Меня прижали к забору. Вспышка унижения была яркой и алой. В ушах зазвенело. Я проиграл, но в тот момент понял: моё оружие – не кулаки. Им было молчание и взгляд, от которого у обидчика невольно опускались глаза.

**Кадр:** Кабинет физики. Единственное место, где я чувствовал власть. Законы Ома, резонансные частоты, электромагнитные поля. Я изучал их не как абстракции, а как шифр. Возможно, ключ к тому странному опыту в подвале был спрятан здесь, среди формул.

**Кадр:** Кружок программирования. **Лёха** – тощий, с колючим взглядом из-под чёлки. Он взломал школьный журнал, чтобы исправить мне тройку за контрольную. «Просто чтобы посмотреть, смогу ли», – буркнул он, не ожидая благодарности. Мы стали общаться, потому что оба считали окружающий мир плохо написанным кодом, который нужно отладить.

**Кадр:** Выставка радиолюбителей. **Даша** с паяльником в одной руке и с калькулятором в другой. Я заметил ошибку в её схеме – неправильный номинал резистора. Она не обиделась. Взяла мультиметр, проверила. Кивнула: «Ты прав». Её уважение нужно было заслужить логикой, и это было честно.

Мы стали трио не потому, что были похожи. Потому что были **инакими**. Лёха – циник, взламывающий системы. Даша – практик, собирающий миры из кремния и припоя. А я… Я был тем, кто искал систему, стоящую за самой реальностью. Нашей штаб-квартирой стал заброшеный гараж на задворках института, где Даша хранила свои схемы.

Выпускной вечер был грандиозной, дорогой подделкой. Воздух шипел от дешёвого шампанского и притворных восторгов. Свет софитов резал глаза. Я видел, как другие семьи смеются, обнимаются, и этот кусок чужого счалья вставал в горле колом.

Лёха, в нелепом галстуке, поймал мой взгляд через толпу и скривился, будто съел лимон. Даша, в строгом платье, похожем на лабораторный халат, безмолвно подняла бровь. Ни слова. Мы синхронно двинулись к запасному выходу, оставив позади гул фальшивого ликования.

Мы оказались на пустынном берегу Москвы-реки, у старого причала. Пиво, которое принёс Лёха, было тёплым и горьким. Мы молча смотрели на отражение огней в чёрной, маслянистой воде.

– Боюсь, – внезапно сказал Лёха, не глядя на нас. – Боюсь проснуться в сорок лет и понять, что я – просто софт для обработки платежей в каком-нибудь «Сбербанке». Что всё, что я могу – это оптимизировать код, чтобы система потребления работала на 0.3% быстрее. И всё. Никаких взломов. Никаких тайн. Просто винтик.

Он говорил со спокойной, отточенной яростью. И тогда со мной случилось *это*.

Я *увидел* его страх. Не понял – именно увидел. Над его сгорбленной спиной, в пространстве, где должен был быть только тусклый свет фонаря, на мгновение *сверкнуло* что-то тёмно-багровое, колючее, с рваными краями. Оно пульсировало в такт его голосу. А в уши, поверх шума города, врезался пронзительный, скрипучий звук, как будто ржавая пружина разжималась прямо в моём черепе.

Меня вырвало. Тихо, конвульсивно, в тёмную воду.

– Володь! Ты чего?! – Лёха вскочил, испуганный. Даша уже рылась в рюкзаке, доставая воду и салфетки.

– Всё нормально… – я вытер рот, дрожа. Голова гудела. – Просто… вспомнил. Мой отец… он тоже боялся стать винтиком. В одной очень странной машине.

Они переглянулись. Не спросили больше. Просто Даша влила мне в рот воды, а Лёха похлопал по спине с неловкой грубоватостью. Этого было достаточно.

Ночью, пока мама спала, я вытряхнул на пол старый, питерский рюкзак. Из него, вместе с крошками и пылью, выпало прошлое.

**Ключ.** Он всё так же лежал тяжело и безразлично, будто неделю, а не семь лет.

И **тетрадь.** Самодельная, в картонной обложке. На первой странице – детскими каракулями: «СЕКРЕТНЫЕ ЧЕРТЁЖИ. НЕ ОТКРЫВАТЬ! (особенно маме)».

Я открыл. И меня ударило.

Там были не детские рисунки. Там была попытка безумного, испуганного сознания задокументировать крах реальности. На одной странице – корявое, но узнаваемое **«Дерево с корнями-проводами»** из подвала отца. На другой – **схематичная «чаша со светом»** из моего сна. На полях – обрывки фраз, услышанных тогда, вполуха: «резонансная частота души», «катарсис-разрядник», «угасание = энтропия».

А рядом, на последних страницах, уже моим сегодняшним, твёрдым почерком – **конспекты по квантовой механике и психоакустике.** Формулы, графики, гипотезы.

Два мира. Детский ужас и взрослый анализ. Они лежали на одной разлинованной бумаге, наконец встретившись. Я не забыл. Я проводил исследование, сам того не зная.

– Мам, нам нужно поговорить.

Она помешивала утренний кофе, спина напряжённая.

– Я нашёл ключ. И свои старые записи. Про отца. Про то, чем он занимался.

Ложка звякнула о фарфор.

– Выбрось. Это всё ерунда. Бред.

– Это не бред! – мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Я *помню*. Подвал. Машину. Он что-то лечил… или балансировал. Я хочу понять!

Она медленно обернулась. В её глазах не было гнева. Был животный, панический **страх**.

– Понимаешь? Ты хочешь *понять*? – её шёпот был страшнее крика. – Это понимание съело твоего деда. Это понимание украло у меня мужа. И сейчас оно хочет украсть тебя! Я всё сделала, чтобы ты был **нормальным**! Чтобы ты жил!

– Жить, не понимая, кто ты – это не жизнь!

– Это спасение! – она крикнула и тут же сжалась, будто испугалась собственного голоса. Дышала часто, прерывисто. – Я… Мне срочно нужно в офис. Аврал, горят отчёты. Останусь ночевать, может, и на сутки. Мне нужно… остыть. И тебе – выброси эту дрянь. Выброси, если не хочешь хоронить и меня.

Она собрала сумку за десять минут. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.

Тишина в квартире стала гулкой и виноватой. Я стоял с ключом в руке, и чувство, что я только что подписал чей-то приговор, было таким же холодным и тяжёлым, как металл в моей ладони.

Звонок раздался глубокой ночью. Чужой голос из больницы. Срочно. Мама. Авария на выезде из города. Лёд. Фура.

Мир сузился до размеров светящегося экрана телефона. Я не помню, как набрал номер Лёхи. Помню только его хриплое, спросонок: «Держись. Выезжаю».

Они были там раньше меня. **Лёха** уже выяснял у медсестры детали, его пальцы летали по клавиатуре смартфона, находя контакты, схемы проезда. **Даша** молча всунула мне в руки термос с сладким чаем и села рядом, её присутствие было плотным и не требующим слов. Они взяли на себя весь этот чужой, взрослый ужас – логистику, вопросы, необходимость думать.

В стерильном, пахнущем хлоркой коридоре, сжимая в кармане ключ, я понял две вещи.

**Первое:** попытка спрятать прошлое привела к катастрофе в настоящем.

**Второе:** у меня есть люди, которые не спросят «зачем», когда я позову. Они уже стали командой.

Мама не пришла в сознание. Процедуры, бумаги, тихий разговор с врачом. Мир рухнул, но рушился он теперь с тихим, деловым скрежетом, а не с оглушительным рёвом.

После похорон, в пустой, проданной квартире, мы сидели на полу среди коробок.

– Ты едешь один? – спросила Даша, глядя прямо на меня.

– Пока – да. Сначала я должен переступить этот порог один. Это мой долг. Моя… инициация.

– Бред, – хмыкнул Лёха, но без злобы. – Ты наш шизофреник. За тобой нужен присмотр. Но ладно. Сначала – сам. Потом – звони. Первым рейсом будем.

Даша кивнула: «Обещай».

– Обещаю, – сказал я. И это было первое за много лет обещание, которое я намерен был сдержать.

Поезд на Петербург шёл в кромешной тьме. Я сидел у окна, но смотрел не на мелькающие во тьме огни, а внутрь себя. В рюкзаке лежали только три вещи: ключ, потрёпанная тетрадь с двумя мирами и новый, пустой блокнот.

Я не ехал *от* чего-то. Я ехал *к*.

К подвалу. К дереву с проводами вместо корней. К гулу, который спал во мне все эти годы.

Петербург встретил меня ледяным, влажным ветром с залива. Он дул мне в спину, подталкивая вперёд.

Я вышел на перрон, один, с неподъёмной, кристальной тишиной в голове. И в этой тишине, наконец, чётко и ясно прозвучал единственный вопрос, с которого всё должно было начаться:

**«Где ты?»**

Петербург:

Петербург встретил меня не пустотой, а тяжёлым, влажным ожиданием. Воздух в квартире на Васильевском пах лекарствами, воском и тишиной, которая густеет перед концом.

Бабушка Анфиса была похожа на тонкий лист пергамента, натянутый на кости. Её глаза, почти выцветшие, зажглись острейшим синим огнём, когда я вошёл. – Внучек, – прошептала она, и её рука, лёгкая и сухая, сжала мою. – Дождалась. Теперь могу.

Она не говорила о болезни. Она говорила о долге. И следующие три дня были не предсмертными, а посвящением.

Она открыла старую шкатулку для швейных принадлежностей. Среди катушек ниток лежал тонкий деревянный брусок, похожий на линейку. На нём был выжжен замысловатый лабиринт с единственным выходом. – Это «Указка Забвения». Твой прадед вырезал его из обломка первой Машины. Он не открывает двери. Он… стирает след. Если включить Машину неправильно, если дисбаланс пойдёт волной на оператора – приложи это ко лбу. Оно собьёт настройку, разорвёт связь. Спасёт рассудок, но уничтожит артефакт. Последний шанс. Последняя кнопка «стоп». Твой отец, Виктор, взял такой же с собой.

Она рассказала о «Кузне» – не месте, а состоянии резонанса, точке в городе, где легче работать с тонкими материями. Одна из таких точек – подвал нашего дома. – Но Виктор копнул глубже, – хрипела она, цепляясь за мою руку. – Он отверг путь простого «ремонта». Он искал способ не гасить боль, а превращать её. Чтобы ярость становилась решимостью, а отчаяние – тишиной, в которой слышен ответ. Он называл это «трансмутацией Шума». Для этого нужен был особый Узел Силы, место, где реальность тоньше. Он ушёл строить там новую Машину. И… не вернулся. Но он оставил маяк для тебя. Ищи не просто его чертежи, Володя. Ищи его философию. Это – главный ключ.

Она умерла на закате третьего дня. Тихий выдох, и лицо, застывшее в покое, а не в борьбе. Я остался один в тишине квартиры, с деревянной «Указкой» в руке и головой, полной новых, пугающих вопросов. Похороны я организовал на автопилоте. Мир звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

Вечером после похорон я бродил по улицам, и ноги сами принесли меня в убогий, душный кабачок у Сенной – «Подстаканник». Туда, где свет был тусклым, а голоса громкими. Где можно было раствориться.

Я заказал виски. Потом ещё. Горечь во рту была слаще, чем горечь в сердце. Я уставился в стекло, не видя своего отражения, а видя её лицо в момент ухода.

И тогда я увидел его.

Он сидел за дальним столом под телевизором, показывавшим футбол. Он почти не изменился. Лицо стало грубее, обветреннее, в уголках глаз залегли постоянные морщины, но взгляд – тот же: прямой, немного усталый, оценивающий. Он что-то громко говорил своим собутыльникам, жестикулируя рукой, на которой синела татуировка – стилизованный медведь, сжимающий шестерёнку.

Я замер. Сердце забилось где-то в горле. Бросил его тогда. А он – вот, сидит. Что я ему скажу? Делать было нечего. Я сделал шаг, потом ещё один. Подошёл к столу. Его приятели замолчали, с любопытством глядя на меня, городского сумасшедшего в чёрной куртке.

Димон обернулся. Взгляд его скользнул по мне, задержался на лице на секунду, потом на две… и в его карих глазах медленно вспыхнуло узнавание, смешанное с недоверием.

– Ты… – он хрипло прокашлялся, отставил кружку. – Бля. Володька? – Диман, – выдохнул я. Он несколько секунд молча смотрел на меня, лицо каменным полотном. Потом резко обернулся к столу: – Пацаны, разойтись. Это мой братан. Детство. У нас дела. Никто не спорил. Через минуту мы сидели вдвоём. Он заказал две стопки дешёвой водки и две банки пива, не спрашивая. Поставил одну передо мной. – Пей. С дороги. Вид у тебя, будто с того света, – сказал он просто. – Рассказывай. Бабуля твоя… как? Я слышал… – Умерла, – сказал я коротко. – И мама. Месяц назад. Он медленно кивнул, его лицо стало ещё суровее. – Жаль. Бабка – золото была. А мать твоя… – он махнул рукой, не договорив. – И что, приехал квартиру продавать? – Нет. Остаюсь. В бабушкиной квартире. Ищу кое-что. В нашем старом подвале. Димон внимательно посмотрел на меня, его взгляд стал пристальным. – Подвал? Там, где твой отец… свою лабораторию держал? – Там самый. Тебе нужно попасть туда? – спросил он прямо. – Да. Это важно. Не для денег. Для… понимания. Он долго смотрел на меня, изучая. Потом выпил стопку, закусил солёным огурцом с блюдечка. – Ладно. Завтра схожу с тобой, посмотрим. Квартира-то твоя, подвал технический – по идее, доступ есть. А сегодня – допиваем, и я тебя провожу. Домой. Чтобы не заплутал, раз уж ты тут давно не был.

Тем временем, днём: Рейс Лёхи и Даши приземлился утром. К обеду, так и не дозвонившись мне, они поймали такси до города. Машину вёл угрюмый, широкоплечий тип в кепке – тот самый Димон, который после смены крана подрабатывал, чтобы выплачивать алименты.

В салоне такси: Лёха, глядя в планшет, бормотал Даше: «Смотри, тут странный шифрованный сигнал в районе Васильевского…». Даша, уставшая, резонно ответила: «Может, это просто помехи от трамвая?». В этот момент у Димона зазвонил телефон в держателе. Он нажал на громкую связь, не глядя. Из динамика раздался раздражённый женский голос: «…И чтобы ты понял, Дима, я не шучу! Я всё сделаю по-своему!». Димон, думая, что связь односторонняя, буркнул в микрофон: «Свет, давай без истерик. Я всё решу». В салоне повисла неловкая тишина. Лёха и Даша переглянулись. Лёха (тихо): «Он… это нам?» Даша (шепотом): «Не смотри на него. Смотри в окно». Димон, уловив шёпот, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и хмуро продолжил: «Я сказал, разберёмся. Вечером». Разговор оборвался. Лёха с Дашей всю оставшуюся поездку просидели в напряжённом молчании, решив, что попали к не самому дружелюбному водителю.

Вечер. «Подстаканник». Знакомство: Мы с Димоном уже сидели за нашим столиком, когда дверь кабачка распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и двух знакомых силуэтов. Лёха и Даша, выглядевшие потерянными и решительными одновременно, окинули взглядом зал и тут же заметили меня. – Володь! – облегчённо выдохнул Лёха. Мы обнялись. Даша молча похлопала меня по плечу, её взгляд был полон немого вопроса «как ты?». Я представил их Димону. Знакомство было натянутым. Димон оценивающе кивнул. Лёха и Даша отвечали сдержанной вежливостью, их взгляды скользили по татуировке с медведем.

Лёха, чтобы разрядить обстановку, завел разговор о сложностях питерского трафика. Даша добавила: «Да, утром от аэропорта нас таксист вез… такой брутальный тип. Ещё и по телефону с кем-то ругался, нам показалось, что он нам угрожает». Димон насторожился: «От аэропорта? На серой иномарке? В кепке?» Лёха: «Вроде да…» Димон медленно, не сводя с них глаз, вытянул из кармана водительское удостоверение и шлёпнул его на липкую поверхность стола. Лёха и Даша наклонились, всмотрелись. Их лица вытянулись. – Так это… это был ТЫ?! – воскликнул Лёха. – А вы – те самые пассажиры, которые про трамвайный шифр бубнили? – не удержавшись, хмыкнул Димон.

Неловкость взорвалась общим хохотом. История с «психованым таксистом» была рассказана и разобрана по косточкам. Димон, корчась от смеха, объяснил про разговор с бывшей. Лед растаял окончательно. Мы заказали ещё пива. Разговор пошёл о Питере, о делах, о странностях, которые я ищу. Димон слушал, кивал, предлагал свою помощь «по части физического доступа куда надо». Атмосфера стала почти братской.

И вот, в этот самый момент, когда хохот стих, а в воздухе повисло комфортное, уставшее молчаливое согласие, у Димона снова зазвонил телефон. Он замахался, но звонок повторился с упорством осы. На его лице появилось сначала раздражение, потом – тень. Он извинился и отошёл в дальний угол, к таксофону.

Вернулся через пять минут. Его лицо было серым, все недавнее оживление испарилось, осталась только какая-то внутренняя, сжатая ярость и беспомощность. – Всё, ребят. Мне надо срочно ехать. – Что случилось? – спросил я, уже чувствуя холодок под ложечкой. Он сжал кулаки, разжал. Голос был глухим, без интонаций. – Света. Бывшая. Она… не просто хочет денег. Она уезжает. В Краснодар. Завтра утром. С Олей. – Он замолчал, с трудом глотая ком в горле. Глаза его смотрели куда-то мимо нас. – Говорит, тут перспектив нет. А мне… мне по решению суда только два раза в месяц. Я и то редко… из-за смен. Теперь – вообще хрен. Всё.

Это был не наезд бандитов. Это был тихий, легальный и оттого совершенно беспощадный удар. Не по имуществу, а по самому больному месту этого грубоватого, верного человека.

Радостная, хрупкая атмосфера вечера рухнула в одно мгновение. Воцарилось тяжёлое молчание, которое гудело громче любого разговора. Лёха первым его нарушил. Он не сказал ни слова. Просто достал телефон, отключил авиарежим, и его пальцы затанцевали над экраном. – Адрес, где она сейчас? – спросил он, не глядя на Димона. – Или номер её телефона. Или имя нового… друга, если есть. Даша спросила тихо, по-деловому: – У тебя на руках есть решение суда о порядке встреч? Скан есть? Димон смотрел на них, потом на меня, растерянный. Он привык решать проблемы кулаками, упрямством, работой. Здесь всё это было бесполезно. – Ребята… вам-то зачем это? – пробормотал он. – Потому что ты теперь – наш, – просто сказал я, вставая. Пальцы в кармане нащупали ребристый деревянный брусок – «Указку». Отец боролся с одним видом распада. Нам предстояло бороться с другим. – И потому что у Лёхи есть знакомые, которые найдут всё, что можно найти. А у Даши – умение говорить так, что юристы плачут. А у меня сегодня только одна задача – быть хорошим другом.

Мы вышли из «Подстаканника» не победителями, осознавшими своё единство. Мы вышли растерянной командой, столкнувшейся с первой реальной, грязной и очень личной проблемой. Наши мистические ключи и чертежи, трещины на коже и шёпот Братства не имели к ней никакого отношения. Имела значение только простая человеческая решимость.

– Поехали, – сказал Димон глухо, заводя свою старенькую иномарку. – Сначала к тебе, потом… будем думать.

И мы поехали. Не на поиски тайной лаборатории Виктора Чернорука, а сначала – в старую квартиру на Васильевском, которая теперь становилась штабом. Чтобы спасать то немногое, что оставалось от обычного человеческого счастья одного из нас. Это был наш первый, негероический и самый важный бой.