Читать книгу Крылья Империи 2 - Владимир Владиславович Малыгин - Страница 2

– Николай Дмитриевич, голубчик, ну как же так? – восклицает в который уже раз Второв, и по-бабьи всплёскивает руками в порыве отчаяния. – Мы же уговорились, по рукам ударили…

Примчался вчера, не усидел в своей Москве, как будто дел других у него нет больше. Здоровый мужик, познавший на своей собственной шкуре все прелести золотоискательства, немало времени проведший в тайге и превосходно умеющий в ней выживать, в данный момент никак не может с собой совладать. Сильно переживает за общее дело.

А я ворчу, потому что прекрасно понимаю, что дел сейчас там, на стройке, невпроворот. А я вынужден сидеть здесь. Не отпускают меня ни-ку-да. Ни в действующую авиацию, ни… Даже занятий с курсантами пока нет, организационные мероприятия идут и идти будут ещё неделю, как минимум. Пока из частей все слушатели сюда съедутся, пока то, сё. И всё равно мне запрещено покидать территорию Школы. Словно под арестом нахожусь. Распоряжение самого государя, етить его, лишь бы никто не услышал моего чертыхания в сторону венценосца. Донесут ведь, завистники.

Сейчас выслушиваю от компаньона разумные претензии и вяло оправдываюсь. Потому как понимаю, справедливо упрекает. В отличие от меня в наше совместное предприятие, будущее, конечно, только его средства вложены.

– А вот так, Николай Александрович, и никак иначе, – уже в который раз пытался успокоить разволновавшегося промышленника. – Если бы это от меня зависело, тогда… А так… Все претензии к его величеству.

– Ну какие претензии, Николай Дмитриевич, какое его величество? У меня работы стоят, а рабочим, которых, между прочим, вы наняли, каждую неделю платить нужно! Без вас инженер наш, чтобы его на том свете черти жарили, к новому этапу строительства приступать не хочет!

Второв наклонился над столом, придвинул голову как можно ближе ко мне и зашептал:

– И на бумаги с планом работ не смотрит, окаянный! Без его светлости, говорит, дальнейшие работы невозможны. Нет, вы слышите? Невозможны! Я ему говорю, вот график работ, он же мне в ответ на вас ссылается! Мол, его светлость обещался лично к началу второго этапа строительства прибыть. Вот и ждёт вас. Зато деньги каждую неделю берёт, паршивец этакий, без зазрения совести. Вот не стану выплачивать ему следующую зарплату, Николай Дмитриевич! Видит Бог, не стану.

– Успокойтесь, – в который уже раз пытаюсь усовестить компаньона. И всё зря, не успокаивается он никак, накопленное за время моего отсутствия раздражение требует выхода. И выплёскивает он его на меня.

– А если я ему приказ на бумаге составлю и с вами передам? А, Николай Александрович? – предлагаю хороший, как мне кажется, выход из положения.

Со слов компаньона о проделанной работе вроде бы как никаких сложностей не вижу. И думаю, если они и есть, эти сложности, то вряд ли большие. Скорее всего, инженер наш просто перестраховывается. Может быть станки в единую плоскость не встали, или ещё какая мелочь, вот он и волнуется, не хочет на себя ответственность брать. Тут я сам виноват, задачу ему такую поставил, чтобы всё в линеечку было.

А Второв снова кривится:

– Не пойдёт, сказываю же. Шельмец этот без вас отказывается работу продолжать. Говорит, что-то там этакое, что только он, то есть ты, Николай Дмитриевич, решить можешь. А ведь это ты, твоя светлость, настоял, чтобы мы именно его приняли. Рекомендации, отзывы, – передразнивает он меня, вспоминает мои же слова. – Вот и сидим теперь, ждём у моря погоды. А работа стоит.

– Интересно, и что же это, – пропускаю сарказм мимо ушей и задумываюсь. Инженера я и впрямь нанимал по рекомендации, проверил его, насколько это было возможно, и на тебе. А ну как и впрямь без моего личного присутствия дело не сдвинется? Не стал бы он упираться по пустякам, отзывы о его работах и правда были толковые. Похоже, зря я на инженера бочку покатил, видимо и впрямь что-то там не складывается с работой.

Резко встаю, компаньон от неожиданности слегка отшатывается. Хмыкаю:

– Хорошо, я всё понял. Пошли со мной к начальнику. Уговоришь Александра Матвеевича отпустить меня в Москву на несколько дней, значит, тебе повезло. Если же нет, то ждать придётся до окончания войны.

– Да как же так! – возмутился Второв. – Что значит «не повезло»? У меня же деньги какие в дело вложены! И теперь им без движения лежать? Нет, так дела не делаются.

Задумывается на секунду и вспыхивает неожиданным предложением:

– А если твоему начальнику занести? И побольше? Глядишь, и сладится дело. Только один пойду, без тебя. Так-то оно лучше будет. Коли уж не отпускают тебя на войну, так пусть со мной отпустят, всё равно ты пока без дела сидишь.

– Кому ты заносить собрался, Николай Александрович? Кованько? Полковнику? Не глупи, это тебе не московские чинуши. Нет, здесь лучше правду сказать. Глядишь, и войдёт в положение.

– У меня там деньги пропадают! – горячится Второв. – Прямо сквозь пальцы утекают. Рабочие простаивают, стройка замерла. Что же он, не человек, что ли? Ну да как скажешь, не стану заносить. Предлагаешь вместе пойти? А и пошли! Я не я буду, если не уговорю полковника…

***

– Поручик, вы в своём уме? – после высказанной просьбы Второва начальник школы молчит почти минуту и, наконец-то, прерывает затянувшееся молчание. Лучше бы и дальше молчал.

С упрёком кошусь на компаньона, а тому хоть бы хны. Он же, шельмец, на меня все стрелки перевёл. Как только в кабинет вошли, так весь свой гонор и растерял.

– Господин полковник, войдите в положение, – промышленник чуть ли не слезами умывается. Фигляр. Но дело чётко знает, не смотря на лёгкую опаску при виде золотых полковничьих погон свою линию гнёт. – Нам и нужно-то всего несколько дней. Туда и обратно, и там день, не больше. Благое дело сделаете. Ведь не для себя, для Державы стараемся.

– В смысле для Державы? – не пропустил заключительную фразу Второва Александр Матвеевич. – Объяснитесь.

– Так ведь мы тоже самолёты делать будем. Уже и с заводом Лесснера договорились, они нам готовы первую партию моторов отгрузить. Станки установили, мастеров подобрали, а электричество подвести не можем. Николаю Дмитриевичу самолично разбираться требуется, указания инженеру дать, – Второв сама искренность. И, главное, ни слова не соврал, всё правильно.

Про моторы я ему наводку дал, мол, через моего хорошего знакомого господина Луцкого этот вопрос запросто можно решить. Второв и решил, сумел договор заключить. И вовремя сумел, буквально за несколько дней до начала военных действий. Сейчас бы у него ничего не получилось, в частные руки подобную продукцию никто не отдаст. И ещё непонятно, в силе ли останется наш договор или в одностороннем порядке будет пересмотрен. Война, не хрен собачий.

Кованько откидывается в кресле, задумывается, легонько барабанит пальцами по столешнице, это у него вроде любимой привычки, как задумывается, так и принимается по какой-нибудь поверхности кончиками пальцев постукивать. Легонько, еле слышно.

Мы с Второвым замерли, почуяли, что полковник сейчас очень непростое решение принимает. С одной стороны делать мне в школе пока нечего, запас по времени около недели точно есть и отпустить меня вроде бы как и можно. Успею до начала занятий обернуться. Но с другой стороны приказ его величества – никого никуда из расположений не выпускать! А уж меня-то…

– Господин Второв, прошу вас, выйдите, – полковник прикрывает глаза, медленно и тяжело, как будто на плечах неподъёмный груз держит, поднимается с кресла. – Нам с его светлостью téte a téte переговорить нужно.

Николай Александрович замирает, неверящим взглядом смотрит на полковника, потом вскакивает и торопливо идёт к двери:

– Да-да, конечно, ваше превосходительство.

Аккуратно прикрывает дверь и в последний момент успевает бросить в мою сторону предостерегающий взгляд. Опасается, что лишнее брякну. Уже знает, что вся эта ситуация с запретами мне как красная тряпка для быка.

– Николай Дмитриевич, – тихо произносит полковник после того, как дверь плотно закрылась и смотрит прямо на меня. – Вы понимаете, что просите?

– Конечно, – не отвожу глаз в сторону.

– Нет, не понимаете, – качает он головой и поясняет. – Вы предлагаете мне нарушить приказ, данный мне его величеством и отпустить вас из расположения части в кратковременный отпуск. Вот что вы предлагаете. И это в тот момент, когда все отпуска вообще запрещены.

– Так я не в отпуск, – так же тихо отвечаю. – Я же для дела. И не предлагаю вам ничего нарушать. Просто вы не станете поднимать тревогу, если меня несколько дней на утреннем построении не окажется. Ведь и раньше подобное частенько случалось, не так ли?

– Раньше войны не было и прямого приказа тоже, – сердится полковник.

– Но вы же понимаете, что это несправедливо? – теперь уже я начинаю так же сердиться. – Почему всем офицерам можно покидать расположение Школы, а меня даже за ворота не выпускают? Словно я арестант какой или преступник. И вы, Александр Матвеевич, прекрасно знаете, где собака порылась.

– Это вы кого с собакой сравниваете? – полковник просто опешил. – Вы в своём уме?

– Да я-то в своём, – машу рукой. – Отставку не дают, за ворота не выпускают, а у меня дело стоит. И времени-то мне нужно всего ничего, за три дня обернусь. Всё равно у себя дома безвылазно сижу. Да никто и не заметит моего отсутствия.

– Не успеете за три, – отворачивается в сторону Кованько. Молчит секунд двадцать, потом выпрямляется и смотрит на меня строгим командирским взглядом.

Вытягиваюсь. Понимаю, что начальник принял решение. Какое? Вот сейчас и узнаю.

– Господин поручик, приказываю вам на закреплённом за вами самолёте выполнить задание по рекогносцировке местности в районе Тосно и Великого Новгорода, – полковник внимательно смотрит на меня и добавляет. – Для поиска полигона, подходящего Школе для практических бомбометаний. С собой на вылет приказываю взять авиационного наблюдателя. Приказ понятен?

– Так точно! – как не стараюсь сдерживаться, но предательская улыбка всё-таки наползает на моё лицо.

– Вылететь приказываю немедленно! Срок выполнения два дня, – Александр Матвеевич отворачивается в сторону, кривится и ещё раз повторяет. – Чтоб через двое суток был здесь. Как штык.

– Слушаюсь, – стираю улыбку с лица. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – Кованько внимательно провожает меня глазами и уже у самых дверей останавливает тихим предостережением. – Лишнего там не болтайте, Николай Дмитриевич.

Ничего не говорю, киваю только. Уже протягиваю руку к двери, но Кованько останавливает и как-то по-отечески, что ли, напутствует:

– Удачи вам. И самолёт берите тот, что на лыжах. У нас-то снег ещё не сошёл…

***

Второву прямо у себя дома предлагаю свой демисезонный комбинезон. Вдобавок выкладываю шерстяной свитер, шарф, маску и рукавицы. На ноги валенки. Ещё одних унтов у меня нет. Переодеваемся быстро, торопимся.

И выдвигаемся на пятачок. Оттуда нас подхватывает дежурный грузовичок и отвозит на аэродром, прямо к моему ангару. Механик уже ждёт, насколько я знаю, указание начальника школы ему должны были передать. Значит, и самолёт должны были выкатить на рулёжку и расчехлить. Ну и, само собой, мотор прогреть.

Кованько мог бы не напоминать про лыжи, они у нас все такие. Первый выпуск программу долётывал зимой, а по снегу на колёсах не покатаешься. Пусть даже и по укатанному.

Останавливаемся, не доезжая метров двадцати до самолёта. Грузовичок тормозит, несколько метров проходит юзом и наконец-то окончательно останавливается.

Кузов у грузовичка тентованный, поэтому выпрыгиваю через задний борт, и войлочные подошвы унтов практически бесшумно ударяются о снег. Помогаю приземлиться Второву. В отличие от меня прыгать он не рискует, к моей одежде не привык, да и размерами она несколько меньше, поэтому Николай Александрович тяжело переваливается через борт на животе и съезжает вниз, где я его и подхватываю.

Выглядываю из-за борта и машу рукой шофёру. Мол, свободен. Грузовичок рыкает, обдаёт нас снежным крошевом из-под колёс, окутывается облаком выхлопа и уезжает.

А я уже самолёт осматриваю. Вот так, издалека, чтобы окинуть его быстрым взглядом, составить предварительное впечатление о готовности к полёту. Увиденное радует.

Пока Второв отряхивается сам и сбивает снежную крошку с меня – ох, и задам я шофёру по возвращении, тьфу-тьфу три раза через левое плечо. Нельзя загадывать! В общем, пока стряхиваем с себя снег, я любуюсь своим аппаратом. Двукрылая учебная машина, за основу взята Поликарповская разработка, почему-то получилась удивительно похожей на У-2. Прямо один в один. Ещё бы, конструкцию этого аппарата я досконально изучил в своё время. И создать здесь нечто подобное почти никакого труда не составило при таких-то возможностях станочного парка Путиловского завода и неограниченного доступа к необходимым материалам. И с привлечением квалифицированных мастеров, что тоже немаловажно.

Даже движок удалось сделать. Бензиновый, автомобильный. Фиатовский, четырёх цилиндровый. Посчитал что он полностью подойдёт для всех моих самолётов с кое-какими доработками, ну и для будущих задумок в особенности. Каких? А не нравятся мне здешние автомобили. Ретро какое-то. Вот и задумал я что-то более современное создать, даже один разваленный заводик на окраине Петербурга под эту задумку приобрёл. А тут как раз Второв подвернулся, вот я и подумал, а почему бы не использовать его в этих целях? Тем более, он и сам рвался в бой, за славой и популярностью. Ну и за деньгами, само собой, тоже.

В общем, Густав Тринклер, светлая голова, сконструировал нам новый мотор. Под моим чутким руководством, само собой. Очень он удивлялся, откуда у меня в голове берётся столько оригинальных и прогрессивных решений? Ну и дальше пусть удивляется. Но за подсказки мои хватается мёртвой хваткой. То-то.

От оригинала новый мотор несильно отличается, если только материалами и немного навесным оборудованием, но мне полного соответствия и не нужно было. Лишь бы моя новая разработка летала и, по возможности, летала очень хорошо. Так и вышло, как планировал.

Правда, признаюсь честно, на первых моделях приходилось использовать немецкие моторы, которые нам с московского завода Лесснера исправно поставлял господин Луцкий.

Потом год непрерывного совершенствования и вот он, новый самолёт. Правда, уже не совсем новый, ведь курсантов первого выпуска под конец обучения натаскивали именно на этой машине…

– Филипп Иванович, готов самолёт? – подхожу к своему технику.

– Так точно, ваше благородие, – пытается тот выполнить что-то похожее на строевую стойку.

Только получается это у него с трудом. Зима на исходе, но ещё холодно, и одежда у всех на аэродроме соответствующая температуре. Это не то что мы, лётчики. Технический состав в классах не сидит, он большую часть рабочего времени на открытом воздухе проводит и с железками возится.

– Заправка? – уточнить не помешает.

– Под пробку, – тут же откликается Иваныч и машет кому-то рукой. Смотрю в сторону. От ангара бежит механик, помощник Иваныча с канистрами в обеих руках. – С собой возьмите, ваше благородие. Дозаправитесь там.

И поясняет:

– Не успели загрузить. Сейчас мы их в багажный отсек поставим.

Есть у нас таковой. Небольшой, как раз для подобной мелочёвки. Но пара канистр свободно помещается, и место ещё остаётся. Есть и инструмент – набор ключей, домкрат, большая жестяная воронка. Последняя как раз для заливки бензина в бак.

Помогаем вдвоём с Иванычем посадить Второва в пассажирскую кабину. На этот раз не в переднюю, замёрзнет он там в такой одёжке. Посадили в заднюю, там отбор от движка идёт, всё теплее на высоте будет. Ну а я в передней как раз и полечу.

Пристегнули пассажира, проконтролировали, закрылся ли замок. А то бывали уже прецеденты, когда замок вроде бы как защелкивался, а потом в полёте при выполнении фигур под нагрузкой открывался. Хорошо, что обошлось без последствий, но после того случая перед вылетом все замки положено проверять на закрытие.

Залез на своё место, осмотрел приборы, проверил тумблеры и начал готовиться к запуску и полёту. Карту в целлулоидном планшете с нанесённым наскоро маршрутом на колено пристегнул, карандаш простой на правую горизонтальную панель приспособил. Есть там подходящее местечко, откуда его никакими перегрузками не сдвинешь. Как в креплениях лежит.

Запустились. Мотор остыть не успел, схватился сразу, затарахтел ровно. Иваныч тянуть не стал, сразу колодки из-под колёс выдернул и в сторону их потащил. Ну и правильно сделал, нам лишнее время на земле терять не стоит, у нас топлива в обрез. Поднял руку, запросил руление. Техник отмашку дал, я и поддал газку.

Самолёт хвост приподнял, после тёплого ангара на воздухе лыжи успели примёрзнуть к снегу, но слегка газанул, и он рывком стронулся, пошуршал вперёд. Чем дальше, тем легче скользили лыжи, на ходу очищаясь от намёрзшей корки снега.

Радио нет, разрешения на взлёт спрашивать не у кого, поэтому докатился до взлётно-посадочной полосы, развернулся носом на юг и вывел обороты мотора на максимальный режим. Тормоза сразу отпустил, они тут лишь на рулении работают, на оборотах чуть больше малого газа лыжи всё равно будут скользить.

Взлетел. Воздух морозный, плотный, самолёт, словно зверь, вперёд рвётся. Сразу после взлёта взял курс на Новгород и приступил к набору высоты. Дальше тысячи метров не полез, смысла нет, так на этой высоте дальше и пойдём. Прибрал обороты, оттримеровал самолёт и только теперь оглянулся назад. Нужно же убедиться, что с пассажиром всё в порядке?

Второв руку в рукавице вверх поднял, большой палец в сторону оттопырил, чую, что улыбается. Доволен, что скоро в Москве будем. Ну, скоро не скоро, а почти пять часов терпеть придётся.

Над Гатчиной погода хорошая, небо чистое, ни облачка над нами. А уж видимость вообще отличная. Если бы не морозная дымка по горизонту, то после набора столичные дымы бы увидели, а так только пелена расплывается в той стороне. Николай Александрович уверял, что и в Москве погода стоит хорошая, которую неделю солнце светит, снега давно не падало. Ну и славно…

К исходу пятого часа даже я замёрз. Всё-таки сидеть почти без движения в такой мороз, а на высоте каждая тысяча метров даёт минус шесть с половиной градусов к температуре у земли, очень тяжко. Промерзаешь насквозь, и даже обдув тёплым воздухом практически не спасает. Выдувает встречным потоком напрочь всё тепло. Это во второй кабине более или менее терпимо, она там хоть как-то закрыта.

Чтобы не замёрзнуть, приходилось всю дорогу активно шевелить руками и ногами, и это хоть как-то помогало. Давил на педали, чтобы мышцы работали под нагрузкой, самолёт вилял хвостом, пассажир мой орал что-то неразборчивое, а я даже не оглядывался, пусть терпит.

Зато когда начали снижаться, потепление сразу почувствовали. Пусть на ерунду, но и несколько градусов в нашем положении уже хорошо. Нет, всё-таки подобные расстояния зимой, да без промежуточных посадок, без горячего чая и отдыха, серьёзное испытание для организма. Каким бы закалённым он не был. Да мы ещё и торопились поскорее до места добраться.

Ну а раз торопились, то и набегающий поток обдувал нас сильнее, и мороз, соответственно, был крепче. Ведь основная причина, из-за которой в основном и гнали – садиться абы куда в темноте никак нельзя было. Никто нас в Москве с распростёртыми объятиями не ждал, посадочную полосу не готовил и не подсвечивал..

Вопроса, куда именно сажать аппарат, у меня не было. Есть уже опробованное место, так им и воспользуюсь. Тем более, оно наше, мы эту землю выкупили. И идти недалеко нужно будет, купленные нами павильоны всего-то в нескольких десятках шагов окажутся.

На последних каплях горючего иду вниз, и мотор глохнет метрах в трёхстах от намеченной точки выравнивания. Слышу из-за спины сдавленное оханье. Значит, не околел ещё мой пассажир, живой. Из-за отсутствия тяги вынужден садиться чуть раньше, но поверхность под нами ровная, ям, а тем более, оврагов нет, поэтому сажусь смело.

Нет, опаска, само собой, присутствует, ведь под снежным покровом всё что угодно может таиться. Дерево там какое-нибудь, камень или кусок торчащей из земли арматурины. Впрочем, тут я загнул, откуда арматура здесь возьмётся? Если только рабочие неиспользованный кусок от нашей опалубки сюда забросили? Но это настолько маловероятно, что я даже не смеюсь. Но учитывать подобную вероятность всё равно обязан. Поэтому всё внимание посадке и поверхности перед самолётом.

Сели нормально. Несколько раз хорошо так подпрыгнули, не без этого. Но а как иначе? Место для посадки нам никто не готовил, снег не укатывал и не расчищал. А его, снега этого, со времени прошлого моего сюда прилёта ох как много нападало.

Но не козлили, а просто несколько раз на буграх подпрыгнули. Подъёмная сила-то никуда не делась, вот машина по привычке на воздух и опирается, пока скорость не потеряла.

Развернулся на одной лыжине, на какое-то мгновение даже на бок встали, законцовка крыла в опасной близости от снега прошла, чуть было не чиркнула по насту, и порулил к нашим павильонам. Чем ближе по инерции подрулю, тем нам со Второвым идти будет меньше. А из печной трубы-то дымок еле заметный поднимается! Значит, скоро в тепле окажемся.

Остановился практически под стеной, притормозил, электрику в кабине обесточил. Посидел, подождал пока отпустит и сердце перестанет в груди бу́хать, только тогда оглянулся:

– Всё, добрались! Можно вылезать, Николай Александрович.

И закряхтел, пытаясь на ноги подняться. Задубел сильно, и даже адреналин на посадке не помог согреться…