Читать книгу Зеркало между нами - Яни Эш - Страница 1

Оглавление

ISDN 29/11 2017.08.02 Выборг, Россия

Запись телефонного диалога:


– Как часто вас одолевают кошмары?

– Каждую ночь.

– Нужно было сразу обращаться к нам. Или это началось недавно?

– Да.

– Ну хорошо. Допустим. Телефонная консультация стоит тысячу рублей. Они автоматически спишутся с вашей карты. Согласны?

– Да, я согласен.

– Опишите, пожалуйста, характер ваших снов. Есть ли что-то, на что следует обратить внимание?

– Всегда по-разному.

– То есть никакой общей картины нет?

– Есть. Это магазин. Да, каждый раз все начинается в магазине. Я не могу найти выход из него.

– Что за магазин? Реальный или вымышленный?

– Там продаются мебель и товары для дома. Всякая мелкая утварь.

– Вы можете управлять собой во сне?

– Да. Но если бы проблема заключалась только в этом, я бы не стал вам звонить. Блуждая по магазину, я слышу голоса. Как будто другие покупатели тоже потерялись и не могут выбраться. Однако, стоит мне пойти на голос, как я вновь оказываюсь в пустом коридоре.

– Вам ни разу не удавалось выйти из лабиринта?

– Один раз я наткнулся на бесхозное помещение. Там кто-то прикрыл люк в полу куском картона. Я отодвинул его и обнаружил дыру, абсолютно черную. Дыру в моем глазу.

– Что вы сказали?

– И кто-то сзади столкнул меня. Я летел кубарем в абсолютной темноте. Пока не упал с большой высоты на линолеум. Было чудовищно больно, но я не мог проснуться. Лежал на полу с переломанными костями. Я оказался все в том же магазине, только расположение залов изменилось.

– Вы не могли проснуться?

– Это и есть моя главная проблема. Я звоню вам из телефонного автомата в прикассовой зоне.

– Простите, что? Где вы сейчас находитесь?

– Помогите мне.


Конец записи.


ПРОЛОГ


Поезд мчался над верхушками деревьев. Их пушистые ладони щекотали брюхо монорельса. Ольга проснулась, когда солнце еще только-только выползло из-под горизонта, но сон сию секунду улетучился. Она видела Шомушку впервые: эти места оказались совсем не такими, как их описывали на гугл-картах. Деревья выше, а вода темнее. Впрочем, сделать общие выводы мешал сильный туман. Облака под собственной тяжестью опустились так низко, что Ольга невольно всем телом ощущала их влагу. Даже будучи под защитой уютного вагона.


Оправдались только рассказы Тальберга о внезапных интерьерных изысках. Казалось бы, кто станет заморачиваться над простым шаттлом для сотрудников, курсирующим из города до научного комплекса? Ольга в исступлении снова и снова проводила рукой по золоченым перилам скамьи. Филигранная рукоятка (таких уже лет сто не делают) в виде головы рыси с черными бусинками-глазами, витраж, венчающий широкое окно, шелковые занавески все выглядело настолько элегантно, что Ольге с трудом верилось в правдивость происходящего. Ей казалось, будто все вокруг декорации для кино, где на сцене вот-вот должна появиться съемочная группа.


Вам нравится поезд, Ольга Григорьевна? улыбнулся пожилой господин на соседней скамье. От Ольги его отделял проход, застеленный красным ковром, возраст которого тем не менее было уже не скрыть.

Женщина подняла глаза на неожиданного попутчика, не сразу сообразив, откуда доносится голос.

– Очень.

– Первый раз в нашем институте?

– Да… Ольга помедлила. – Надеюсь, получится остаться здесь навсегда.

– Опасное это слово: навсегда, – усмехнулся старик. – Как только начинаешь его произносить, планы твои стремительно меняются.

– Да, я про такое знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Любому, кто пережил шторм, мало-мальски тихая гавань покажется раем.

– Неужели?

Ольга запнулась, решив промолчать и не провоцировать деда развивать диалог. Здесь невыносимо красиво. Так, что, впитывая эту красоту каждой клеточкой тела, не хотелось оставлять внутри место для пустой болтовни.


Тем не менее старик и не собирался исчезать. Вместо того чтобы верно истолковать молчаливый намек, он уселся напротив Ольги, опершись узловатыми локтями на зеркальный лак столика.

– Надеюсь, я не покажусь вам чересчур навязчивым, Ольга Григорьевна, – вновь заговорил он с надеждой. – Дело в том, что наш институт сейчас не в самом лучшем положении. После той трагедии в Санкт-Петербурге мы бросили все силы на… скажем так, латание дыр. Несколько ведущих сотрудников после тех событий подали в отставку. Как, например, ваш предшественник. Но вы об этом, конечно же, знаете.

Ольга отвернулась от окна и уставилась на попутчика, пожалуй, слишком бесцеремонно. Немного смутившись, она поспешила объясниться:

– Просто я никогда не видела ничего подобного. Признаться, я даже не знала, что у нас в стране есть подвесные железные дороги.

– Шаттл сохранился со времен Союза. Тогда реки частенько разливались по весне так, что железная дорога приходила в негодность. А специфика нашей работы требовала постоянных разъездов. Кроме того, для иностранных гостей этот шаттл сродни визитной карточке института. Сказать, что нас хорошо финансировали ничего не сказать. Впрочем, никто и представить себе не мог, чем здесь будут заниматься полвека спустя.

– Моя работа до сих пор ограничивалась теорией, – Ольга мягко перевела тему. – И когда я получила приглашение, то подумала сперва, что это какая-то ошибка. Раз вы знаете, как меня зовут, значит, наверняка и диссертацию мою видели.

– Разумеется! Я, знаете ли, не каждого резидента еду лично встречать.

Ольга невольно смутилась:

– Ох, ну не стоило… Впрочем, мне приятно. Даже очень. Как я могу к вам обращаться?

– Юрий Львович. Храмович. Заведующий отделением протеомики. Рад с вами познакомиться.

Чем дольше Ольга общалась со своим спутником, тем больше понимала, что он вовсе не старик. Точнее, определить его настоящий возраст вообще не представлялось возможным. Храмовичу можно было дать как тридцать с хвостиком, так и все шестьдесят. Больше того, необыкновенно притягательные своей нечеловеческой чуждостью глаза-зеркальца чуть ли не физически гипнотизировали. Ольга опомнилась, когда поняла, что напрочь забыла о происходящем за окном.


Там внизу, на отмели, какая-то пузатая рыба выскочила из воды, на несколько секунд зависнув в воздухе. У Ольги дыхание перехватило от неожиданности.

– Раньше в наших водах водились филинвалы. Фестралийские киты. Говорят, иногда они подплывали так близко, что их можно было заметить с берега.

– Никогда не слышала об этом.

– Знаете, как рожают филинвалы? неожиданно спросил Юрий Львович, и в глазах его заплясали искорки. – Филинвалы очень интересные животные. Как и все киты, они млекопитающие. Им нужен воздух для того, чтобы дышать. Когда самка филинвала чувствует, что детенышу пора появиться на свет, она плывет вниз, на глубину. Так глубоко, как только сможет. А потом что есть сил устремляется наверх. От перепада давления ей становится дурно, но она все равно летит все выше и выше, с каждым метром набирая скорость. Пока наконец не вынырнет на поверхность.

Вот в этот-то момент и рождается китенок. То есть… Он должен успеть выскочить из чрева матери в те несколько секунд, что она зависает в воздухе. Сделать первый вдох. От воды их отделяют всего несколько метров, так что шанс успеть в подходящий момент невелик.

Юрий Львович задумчиво посмотрел в небо:

Если китенок не успевает, ему грозит гибель, а вместе с ним и всему его роду. Фестралийские киты вымирающий вид. Особенно теперь, когда воды наших океанов перестали быть столь безопасными, как раньше.


– Никогда бы не подумала, что в рождении китенка столько романтики, сухо сказала Ольга.

– Позвольте один вопрос.

– Допустим.

– Дмитрий Тальберг сказал, чем конкретно вы будете здесь заниматься?

– Сказал.

– И чем же?

– Еще он сказал, что здесь будет изрядное количество желающих выспросить об этом до мельчайших подробностей.

К удивлению Ольги, старика ничуть не смутила эта (пожалуй, даже слишком) грубая прямолинейность. Напротив, он заливисто рассмеялся словно вчерашний школьник.

– У нас тут каждая лаборатория чем-то да отличается, – сказал он не без лукавства. – Так вот, ваш так называемый отдел ядерно-резонансной спектроскопии… Тьфу, язык можно сломать, пока выговоришь, так вот, ваша группа нетсталкеров славится своей маниакальной скрытностью. Это я держу в курсе на случай, если вы не заметили.

И он опять сверкнул глазами-зеркальцами. На этот раз в дань собственному остроумию. Ольге ничего не оставалось, кроме как придать лицу самое кислое выражение из имеющихся в арсенале.

Там, снаружи робкие солнечные лучи здоровались с витражом, который, в свою очередь, приветствовал гостью пурпурно-лимонными поцелуями.


– А вот и наша станция, Ольга Григорьевна. Добро пожаловать домой!


ЧАСТЬ 1


__________1. НЕДОАРХИТЕКТОРЫ


Мы утопаем в грушевых полях. В золотистых потоках памяти.

Здесь ими пропитано все: от нагретой душистой пыльцы до кооператива кипарисов.

Если отойти от реки чуть подальше в лес, окажешься на поляне, где кусты лепечут как в бреду. Но с ними мне спокойнее, чем с грохочущими волнами на побережье.


Когда мы сюда переехали, я думала, никогда не привыкну. В веб-дизайне есть такое понятие, как «обтравочная маска». Это некая область, ограниченная конкретной фигурой. Вы не видите того, что осталось за ее пределами, весь рабочий мусор, обрезки и вспомогательные файлы. Вам показывают только отшлифованный, стерильный продукт, при взгляде на который глаза переживают эстетический оргазм.

Здесь так мало побочного, что я чувствую себя внутри обтравочной маски: ступишь за ее границу и навсегда потеряешься. Но внутри безопасность. Покой.


По утрам я ухожу в грушевые поля. Сезон только начался, но нагретые солнцем деревья уже провисают под тяжестью плодов. Я собираю их, чтобы отнести домой. Впрочем, когда выяснилось, что у Юджина аллергия, пришлось отказаться от частых рейдов.

Мне нужно чем-то заниматься, чтобы поверить в реальность этого места. В реальность происходящего за границами deepweb, ибо иначе придется выскребать из мозга саму себя напильником. Не для того мы проделали такой путь, чтобы испустить дух, перешагнув финишную отметку.


Юджин целыми днями возится с железом. Я в этом не разбираюсь от слова «совсем», поэтому не могу понять: симулирует он бурную деятельность или вправду решил завязать с тунеядством. Юджин говорит, ему поручено бережно со мной обращаться, и, дабы случайно не сказать чего лишнего, он предпочитает сычевать со стрессоустойчивыми железками.


Не то чтобы меня тяготило его общество мы в какой-то момент просто сели и решили, что так лучше для всех.

Юджин обещает, что никогда не повторит того, что сделал. Никогда не дотронется до меня против воли, а я молча киваю и говорю ему, что прощаю.

Оставаться в Питере мне нельзя: Ткач уже почувствовал запах золотишка, вот почему мы сбежали. Говорят, здесь начинали не один, а целых два Архитектора. Разумеется, сейчас от их работы не осталось и следа, а местные жители едва ли смогут поведать что-то внятное.


Здесь, в паре километров от Фанагореи, практически не осталось местных. Я много об этом читала и вот что выяснила: зеркала, через которые можно попасть в Сеть и обратно, после взлома начинают работать как брешь. Память вытекает из зеркал, как кровь из раны, пока не затопит все вокруг и не размягчит масляной текстурой все оформленные штрихи.

Несмотря на то что сведения о петербургском происшествии тщательно замаскировали под утечку химикатов, нашлось немало страждущих искателей, докопавшихся до истины.


Не скажу, что на мне все это как-то негативно сказалось, я благополучно переждала в подполье, работая потихоньку в «справочном бюро» да и бед не зная. Проблемы начались уже после.

Спустя полгода, когда PANDA выпустила свой первый студийный альбом.


Вот тогда мы дружно взялись за руки и перешагнули черту.


9 августа. Нежный четверг.


Я Кира Ницке, двадцать один год, два тонких мизинца, два пальца без человеческих имен, но, как полагается, имеющих имена в Чешире. Два длинных средних пальца с перламутровыми ногтями дурацкой формы, ими хорошо дотягиваться туда, куда остальными сложно. Два указательных пальца, не принимающих участия в наборе текста на клавиатуре, но хорошо владеющих искусством каллиграфии третьей группой, резус плюс. Два больших пальца с одинаковыми шрамами от кошачьих царапин и родинками в основании ногтя, также зеркально отраженных друг на друге.


Я Кира Ницке, жительница планеты Земля, одна из двух полуживых сестер. 21 год, 50 килограммов, 162 сантиметра. Мой любимый цвет розовый. Любимый звук клацанье компьютерных клавиш. Наверняка это могло бы послужить неплохим крючком, на котором можно повиснуть, однако мне опасно думать о крючках, потому что восьмикрючные детки паразитического червя только и ждут, чтобы забраться внутрь по лестнице домыслов и сожрать мои мыслишки. Те, что я готовлю на ужин.


Ужин. Южин. Юджин. Он перехватывает мой взгляд, когда я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх, едва не решаясь встать на мостик.


Мостик. Мозик. Мюзик (добавим черточку к букве О, я же не зря вчера нашла под левым глазом ресничку). Именно ради музыки мы здесь, именно ради нее Ткач меня терпит.


– Кира! – кричит Юджин из окна. – Когда будем ужинать?


9 августа. Проклятый, уродский, ненавистный четверг, которому предстоит корчиться в страшных муках. Ненавижу трогать всю эту жуткую сырую еду.


Я лезу в ящик. Надеюсь, там найдется пара дошиков, иначе придется давиться холодным горохом из банки.


Вся проблема в том, что иногда я не могу, просто не могу, не могу, никак не могу заставить себя взять в руки это ужасное красное мясо, которое все о смерти, которое ничем на вид не отличается от моего. А мне слишком невыносимо представлять, что у меня там, под кожей нечто столь же немыслимое.


Юджин об этом знает, но он слишком ленив, чтобы помогать мне с едой каждый день.

Он и так заботится обо мне в силу возможностей. Присматривает, так сказать, чтобы я чего не натворила.


– Эй, Юджин, – говорю, оборачиваясь вглубь комнаты, чтобы хоть как-то отвлечь себя от того, что вижу перед глазами. Консистенция здоровенного куска говядины врезается мне в мозг с той же безжалостной неумолимостью, что и лезвие ножа в ее спелые бока.

Юджин лениво подает голос.

– Как день прошел? – спрашиваю.


Я хорошо готовлю, несмотря на все сложности. И блюда из мяса мой конек. Сегодня я хочу порадовать нас с Юджиным гуляшом с печеной паприкой и грецким орехом. На гарнир, как обычно, гречка. Этого добра у нас тут запасы на год вперед. А вот дошики, увы, закончились быстрее, чем я предполагала.

Пока лезвие превращает единое в дискретное, я мысленно считаю слова, которые произносит персонаж из сериала по телеку. Юджин смотрит это дерьмо с первого дня нашего переезда.

– Юджин! – четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Не фокусировать взгляд. Представить, что режу муляж для фильма. Оно не настоящее.

– Боже, да все прекрасно! Я смотрю 2х2, ты не слышишь?


Как не вовремя! это, конечно, молча.

Янтарное масло в раскаленной сковородке уже начинает потрескивать. Когда я вываливаю туда говядину, по нашей небольшой кухне разносится характерный густой аромат.

Отмываю руки и разделочную доску в огромном количестве пены моющего средства. Юджин наконец-то спускается ко мне.

Вытерев руки полотенцем, я на всякий случай мою их еще раз, а затем мою раковину, чтобы ничто не напоминало о пережитом. Очищаю губку. Споласкиваю тарелки. После этого еще раз мою руки.


Мы тут кантуемся, по сути, в самодельном жилище, однако спасибо надо сказать его первому резиденту. Потому что это не дом изначально, а самый обычный маяк.

Да-да, маяк на скале, прямо перед морской далью. Здесь проведено электричество и даже водопровод, как в деревенских домах. Не дворец: перебои с горячей водой по утрам изрядно достали, однако вид! Какой потрясающий вид!

Когда Ткач привез нас сюда, я шутила, что, мол, для полного счастья не хватает вайфай-точки, хех. Никто тогда не смеялся.


Ткач золотой человек, хотя нельзя отрицать, что именно его активная деятельность едва не привела Юджина за решетку, а меня кое-куда подальше. Но об этом потом.


Сейчас я ворошу мясо деревянной лопаткой, равномерно замешав его с приправами и овощами. Душистый мясной соус мог бы стать серьезным испытанием силы воли какого-нибудь рядового вегана. Благо, здесь таких не водится, и никто не отнимет у нас этот великолепный ужин!


Я говорю Юджину, что ужин будет готов через десять минут, а сама вглядываюсь в медленно тонущее солнце за окном.

Сегодня ясный день ни единого барашка на горизонте.


Наше жилье мечта любого романтика, если, конечно, исключить проблему с ветром и отсутствием магазинов в шаговой доступности. Чтобы раздобыть еды, надо либо полдня ехать на мопеде в ближайший населенный пункт, либо плыть на катере часом меньше. Правда, катер у нас пока не работает, да и море почему-то не выглядит дружелюбным.


Впрочем, жаловаться пока не приходилось. Ткач с маниакальной точностью рассчитал наши запасы, составил схему расходов пищи и выдал немного денег. Он сказал, что вернется раньше, чем у нас закончится еда.


Так вот мы и живем: в маленьком четырехэтажном маяке. Ну как четырех… Последний этаж технический. Там под сводом мутного стеклянного купола располагается здоровенный мертвый проектор, что во времена своей юности светил в ночи кораблям.

Этажом ниже моя комната и зеркало, не подключенное к компьютеру, еще ниже комната Юджина. На первом этаже кухня плюс пристройка с импровизированным душем и кладовой. Помимо всего прочего именно сюда мой дружочек притащил старый телевизор, напоминающий здоровенную пухлую муху. А в руинах Фанагореи нам удалось урвать добротный диван-раскладушку, который даже почти не скрипит.


Я, конечно, говорю о тех останках Фанагореи, что лежат в коме чуть поодаль от нас. Морские ветра хорошо справляются с ролью аппарата ИВЛ, но по артериям давно ничего не протекает. Фанагорея умирала долго. Тихо. Никто и глазом моргнуть не успел, как город из жизнерадостного, полного надежд ребенка превратился в тлеющий скелет.


Говорят, это случилось за полтора года до нашего приезда. Дело, согласно слухам, в зеркале, из которого Архитектор Муравей выпустил так много памяти, что наш мир кое-где весьма существенно размыло.

Я не знаю, честно говоря, сколько тут правды. Имея некоторый опыт в сталкинге по зазеркальной Сети, я своими глазами видела эту память. Код, пишущий сам себя там, за границами наших человеческих полномочий. Алгоритмы нашей физики, цветов, идей, живых структур, эмоций и разума. Говорят, этот строительный материал бытия никогда не должен покидать свое матричное поле.


Когда мы сюда приехали, зеркало уже не работало на вход. Стало быть, на выход тоже. Мир вокруг выглядел и продолжает выглядеть как полагается: никаких признаков вмешательства в код. Никакой характерной ряби в воздухе, никаких пульсирующих оттенков и пластилиновых протечек.

Никаких аномалий, явно принадлежащих тем местам, где человеку не место.


Ткач говорит, люди просто испугались тогда. Ведь в Санкт-Петербурге махинации с зеркалами наделали немало бедствий. Кроме того Плерома… Слышали о Плероме? Это такая секта. Была. Она загнулась одновременно с исчезновением Архитектора Муравья. Больше о ней никто не слыхал. Мы с Юджиным тогда не особо интересовались всеми этими вещами, а теперь оказывается, что они могли бы спасти мне жизнь.

Да и не только мне.


Теперь, пытаясь убежать от зловещей тени своих ошибок, мы снова оказываемся в месте, пропитанном человеческим любопытством. Любопытством, нашедшим выход в экспериментах с начинкой мира. Наверное, это знание до самой смерти будет меня преследовать.


Когда солнце окончательно скрывается под жидкой поверхностью зеркальной кожи моря, я снимаю мясо с огня. Гречка тоже готова: я делю ее на две равные кучки в двух крафтовых тарелочках, отсыпав, впрочем, Юджину чуть больше. Все-таки он мальчишка, им надо хорошо питаться независимо от возраста и телосложения.


Нежный мясной гуляш, испуская горячий душистый пар, царственно венчает композицию. После чего я украшаю блюдо тертыми орехами и веточкой зелени. А сама стараюсь не думать, что все это похоже на чьи-то внутренности.


– Кира…

Юджин опять хочет забрать тарелку к телевизору.

Я выжидаю паузу. Руки трясутся, и я с силой сжимаю веки: мимолетная боль может прогнать наваждение.

– Кира!


Он рядом. Юджин выглядит совсем как человек.


Иногда что-то начинает происходить с этим местом вокруг: будто бы просыпается некий инопланетный инстинкт, который твердит, что все фальшивка. Каждый уголок дома, каждый цвет, каждое знакомое лицо начинает становиться совершенно чудовищно не таким, каким должно быть. Бутафория, словно в фильме «Игра»: стоит открыть случайный ящик, как обнаружишь, что он пуст. А вместе с ним и все остальное.


– Кира, ты в порядке? – Юджин подходит ко мне, и я с трудом сдерживаюсь, дабы не врезать ему промеж глаз. – Ты какая-то бледная.

– Расскажи, чем ты сегодня занимался, – заставляю себя сказать, но язык все равно предательски спотыкается. Мне так страшно, что я чувствую, как в горле застревает комок, а глаза стелет пелена влаги.


– О-о-о, боже, только не говори, что опять! Ты таблетки сегодня пила?


Пила ли я таблетки? Юджин все такой же медноволосый, что и всегда. Мелкие завитки волос вкупе с бородкой и тучным телосложением придают ему неумолимое сходство с Романом Трахтенбергом. Обычно подобные мысли заменяют мне таблетки.


Но сейчас…

Между кустистыми бровями Павла залегла глубокая складка, глаза пристально буравят подбородок. Отпечаток мощного мыслительного процесса так четко прилип к лицу Юджина, что не укрылся даже от меня.

– Не знаю, подходящий ли момент, – говорит Паша. – Но, надеюсь, тебя это отвлечет.

– О чем ты?

– Сегодня, пока ты гуляла, я нашел кое-что. Письмо.

– Письмо?

– Самое настоящее письмо. В конверте. Адресовано тебе.

– Не знала, что кто-то еще пишет бумажные письма, – растерянно говорю. – От кого?

– Если б я знал. Там нет обратного адреса.


Я чувствую, как мои собственные шестеренки начинают чертыхаться и поскрипывать. Вот уж действительно Пашка угадал. На несколько секунд я так зависаю, что практически забываю о страхе.

– Эй! – Юджин щелкает пальцами у меня перед носом. – Есть кто дома? Письмо на столе. Взгляни на него сейчас, пожалуйста. А я как раз поем.

Пока Юджин, словно шаман, готовится совершить ритуальное жертвоприношение пищи внутрь себя, я рассматриваю незваного гостя из плотной белой бумаги.

Он лежит на столе с таким видом, будто внутри что-то типа кольца Всевластия, но никак не мельче. Стоит вскрыть конверт, и мир прежним уже никогда не станет.

– Ну? – с аппетитом жуя, кивает Юджин. – Долго собираешься его гипнотизировать?

– Я просто… – а на самом деле совсем не просто. Какая-то сила заставляет меня медлить, пока в глаза не бросается то, что конверт уже вскрыт. – Стоп. Па-а-а-аш… Так ты уже знаешь, что внутри?

– Конечно! Ткач с меня шкуру спустит, если вдруг что случится. Мало ли, там яд?


Против этого железобетонного аргумента у меня ничего не находится, а потому я принимаюсь исследовать находку.

Конверт оказался самым обычным, но при этом на нем отсутствовали опознавательные знаки. Ни марки, ни имени, ни адреса отправителя. Ни даже моего. Только имя: Кира Ницке.


– Интригует, не правда ли?

Я тщательно прохожусь пальцами по бумажному фасаду, но не обнаруживаю там ничего, кроме пыли. Мое имя написано карандашом. Аккуратный, идеально ровный почерк может принадлежать кому угодно.

– Там внутри еще интереснее.

Я смотрю на Юджина искоса. Вряд ли он придумал эту игру с письмом, чтобы надо мной посмеяться, но кто знает, каким стал Паша после всего пережитого. Сеть меняет людей. Выворачивает наизнанку как кислота, с той лишь разницей, что спустя несколько часов реальность не встает на место. Притворяется, что встала, но не встает.

– Я нашел его в камнях у воды. Наверное, ветром сдуло, у нас ведь нет почтового ящика.


Внутри конверта оказывается один-единственный лист бумаги. Судя по неровности края, он явно выдернут откуда-то, причем в большой спешке. С одной стороны там пусто, зато с другой…

– Вот не лень им было сидеть и строчить, – буднично рассуждает Юджин, закидываясь гречкой. – Полагаю, у этого чела катастрофически скучные пары.


Лист заштрихован по всей площади от первого до последнего миллиметра. Судя по всему, автор использовал все тот же простой карандаш, что и для подписи конверта. Впрочем, приглядевшись, я обнаружила, что это вовсе не штриховка.

Наслаиваясь друг на друга, пересекаясь и ломая строчку, всю поверхность листа занимала одна единственная фраза. Которую тем не менее я никак не могла прочесть.


– Тебя тоже повеселили эти точки в конце? – улыбается Юджин. Ему, похоже, все это кажется забавной игрой. А может, так оно и есть, просто я ко всему отношусь чересчур серьезно?

– Больше ничего не было?

– Ни песчинки. Я смотрел бумагу на свет под слоем графита тоже вряд ли что-то есть. Впрочем, даже если есть, прочесть уже невозможно.


Я подняла лист к лампе и убедилась: заливка настолько плотная, что даже направление движения грифеля не распознать.

– Ну? – Юджин выжидающе глядит на меня.

– Что здесь написано?

– У тебя надо спросить.

– Когда оно появилось?

– Ну-у… Я проснулся в три. Спустился сюда, заварил кофе. Гляжу дверь нараспашку. Думаю, ну наверное, ты ушла и забыла закрыть.

– Я никогда не забываю закрывать дверь.

– Так или иначе, дверь была открыта. В доме ничего не изменилось, только попадало кое-что из-за ветра, – Юджин задумчиво покрутил вилку в руках. – Сперва я, естественно, застремался, мол, что это за хрень такая. Решил осмотреться, прошелся по окрестности, вдруг вор, следы какие найду. А нашел письмо. Лежало почти у самой воды, но не отсырело.

– Больше ничего? Может, ты что-то пропустил?

– Можешь сама поискать, если хочешь. Я потом подумал, твоих рук дело, тем более что на конверте написано: «Кира Ницке». Вдруг типа подпись? Ну и открыл.

– Когда я уходила, часов… в одиннадцать… – припоминаю, – ничего необычного не видела. Никаких писем…

– Или ты просто не заметила. Что, в принципе, больше походит на правду, учитывая твою рассеянность.

– Юджин, – говорю серьезно. – У меня есть предположение, что это за письмо. Но нужен Интернет, чтобы проверить.

– Правда? – Юджин явно не ожидал такого поворота. – Хочешь сказать, ты понимаешь, что тут написано?

– Не совсем, но… Была такая женщина. Эмма Хаук вроде. Она писала письма своему супругу из психиатрической лечебницы. Содержание писем сводилось к одной-единственной фразе: «Любимый, приди» но написана эта фраза была столько раз, что лист казался черным.

– Вот как?

– Однако даже при таких невеселых раскладах текст все равно хоть как-то читался, в отличие от нашего случая.

– Может, графологу какому-нибудь покажем? – нахмурился Юджин. – Как в треке Оксимирона про заброшенный ров, ну типа по мотивам Лавкрафта. Прикинь, если с нами пытается связаться иная цивилизация?

– Некоторые символы эмпиртанга вообще не распознаются компьютером как информация. Помнишь об этом? Что если это письмо – чей-то крик о помощи?


Я еще раз внимательно осмотрела лист. Это не может быть письмо бедняги Эммы, ведь бумага, на которой она писала, как минимум не была вырвана из постороннего источника. Кроме того, полная неразборчивость… После брожения по внутренностям Сети я уже не могла просто так взять и поверить в то, что держу в руках простой набор бессмысленных каракулей.

– Чей-то крик о помощи… – медленно повторяю. – Или дурацкая шутка?

– Если крик, то чей? – недоумевал Юджин. – И откуда, блин, оно взялось? Это же не электронное сообщение, а вполне реальный предмет. Его должен был кто-то принести и положить на наши ступеньки, правильно? Вот что меня пугает.


Я не знала ответов на эти вопросы. Как и Юджин на мои. Но мы оба знали, что, когда имеешь дело с Сетью, нельзя просто так взять и скрыться за высокими стенами. Этот мир никого не отпускает, по крайней мере он хочет, чтобы все так думали.

Поэтому мы решили несколько дней не задерживаться допоздна и не отходить слишком далеко от дома.

Дома! Хех… Я и сама не заметила, как сиротливый маяк на краю света сделался мне ближе, чем родная квартира.


Во многом, надо признать, это заслуга Юджина. Он, несмотря на все свои недостатки, обладает неким тайным оружием против хаоса и умеет одним своим присутствием снижать энтропию окружающих вещей. В этом плане мы как нельзя лучше друг другу подходим.


Время тянется клейкой резиной, запрещая колдовать. Не знаю, кто все эти люди, черпающие вдохновение в затворничестве, но я уж точно не отношусь к их числу.

Вечерами я разбираю семплы на ноуте, продумывая новые вариации для синесцен, а Юджин создает видимость заботы о домашнем очаге. Забавно, что из нас двоих только у меня хватает честности признать, что ведение хозяйства не вызывает никаких эмоций, кроме раздражения.

Зато… В производимом уюте чувствуется чуть ли не физическая целостность. Мне кажется, еще чуть-чуть, и его можно будет измерить.


Юджин ставит чайник. Потом выдает мне миску с засохшим еще до нашего приезда овсяным печеньем и садится напротив.

– Нож заворачиваю в полотенце, чтобы тебя не пугал, – говорит мой друг и показывает мне, что опасный сверкающий подлец отправляется подальше в темный ящик.


Иногда мне кажется, что я люблю Юджина, но на самом деле это не более чем попытка выдать желаемое за действительное. Мы с детства знакомы. Многое повидали вместе. И пускай я не таю на него зла за отказ принять мой отказ, ведь с тех пор уже пять лет прошло, нет. Только не любовь.


– Однажды давно, – говорю я. – Человек по имени… ну скажем, Заводной Барабан подсмотрел в Сети одну интересную технологию. Он не искал этот клад намеренно, но как часто бывает с увлеченными персонажами, им чаще других улыбается удача. Заводной Барабан обнаружил способ фиксировать поток неких… скажем так… частиц, излучаемых… в ответ на изменение твоего эмоционального состояния. Статья описывала способ захватить и удержать на физическом носителе ткань любого существующего чувства.

– Чувства это химическая реакция.

– Меня поражает то, что даже через полгода работы с этой самой «материей чувств» ты продолжаешь повторять подобные глупости, – вздохнула я.

– А тебе лишь бы поумничать.


Иногда мне кажется, что Юджин безнадежен (впрочем, наверняка он то же самое думает обо мне).

– Заводной Барабан попытался собрать катушку, как было предписано в инструкции, но ему недоставало знаний. Тогда он прибег к помощи двух друзей весьма амбициозных и талантливых технарей. Разобравшись в том, как записать собственную радость на катушку, Барабан попытался записать грусть, а потом похоть, сожаление, страх и восторг. Раз за разом ему это удавалось.

Но тут всплыла небольшая проблемка. Эмоции можно было записать, но при этом невозможно воспроизвести. Аппарат имел устройство вывода по типу вольтметра: чем «мощнее» записанная эмоция, тем ярче светилась лампочка.

Путем нехитрых рассуждений Барабан пришел к выводу, что раз записанные эмоции воспроизвести нельзя, но при этом включается свет, значит…


Я молчу, ожидая, что Юджин закончит фразу.

– Э-э-э…

– Значит, их можно использовать как источник энергии!

– Ты эту историю сама придумала или вычитала где-то? – Юджин хмуро приподнимает бровь.

– Это еще не конец. Дальше Заводной Барабан начал думать, как лучше всего применить полученный «двигатель». Разумеется, легче всего было бы продать его какой-нибудь ведущей корпорации, но наш герой мыслил несколько шире. Сам он не был ни ученым, ни программистом, ни даже технарем. Но он был умен и умел убеждать.

Вскоре команда настоящих специалистов плотно исследовала технологию, обнаруживая все более и более необычные следствия.


– Ты мне так и не ответила, – перебил Юджин. – Это выдумка или нет?

– Первым из них стало открытие необычного «поля» вокруг катушки. Эмоции, а точнее частицы, которые генерировало их появление, формировали некое атипичное поле. По типу электромагнитного поля, присущего электронам. Поле эмоций не только существенно повышало пластичность ткани нашего мира, но и выплескивало на его поверхность неуместные артефакты. Знаешь, что это такое?

– Типа автомобильного колеса в раскопках древних египтян?

– Диск Сабу это не автомобильное колесо, если ты о нем.

– Я просто наугад сказал. Вещь, которой не может быть там, где она есть.

– Да. Но поскольку мама Заводного Барабана с детства заставляла его убираться в комнате, он прекрасно знал: у каждой вещи есть свое место. И раз неуместные артефакты попали к нам сквозь загадочное поле катушки, то и мы можем попасть через это поле к ним на родину.

– Путешествия по мирам? Старо как… мир. Кек.

– Это лишь декорации, Юджин. И спектакль мы уже видели. Но разве не интересно тебе заглянуть за кулисы? Увидеть механизмы, поднимающие занавес и управляющие движениями кукол? Для подобных путешествий требуется ресурс, не говоря уже о необходимости этот ресурс содержать. Так и появился странствующий город-театр.

– Слыхал о странствующей коммунальной квартире. Это из той же оперы?

– Кто знает? Я никогда не видела ни того ни другого, но что касается театра… если он еще не существует, то рано или поздно обязательно появится.

– С чего ты взяла?

– Я много рассуждала о том, что будет, если нашу технологию вытащить из Сети. Сейчас мы пользуемся ею исключительно в музыке. Записываем эмоции и воспроизводим для публики. Что если производной нашего искусства является обычная физическая энергия, которую можно измерить?

– Ее и сейчас можно измерить, – фыркнул Юджин. – Количеством просмотров на Ютубе и покупок в Айтюнс.

– Я про то, как мы можем использовать это в дальнейшем!

– Я тоже!

– Ты так и не дослушал.

– Измерить энергию эмоций? Будущее, безусловно, наступило, но еще не настолько.

– Что такое искусство, Паш? Искусство, которым мы занимаемся. Которым дышит человечество.

– Ну… У искусства есть критерии. Автор, зритель и вроде как… эм… ну типа ты встретился с искусством лицом к лицу и после этого прежним больше не будешь, так?

– Да, и это самое важное. Это ключ! Когда мы начинаем думать, можно ли измерить искусство, все потуги в конечном счете сводятся именно к этому. Новая память новая жизнь, это и есть та пресловутая «материя чувств», о которой я говорю. Мы умеем воспринимать. Все живые существа умеют. И когда мы воспринимаем, мы меняемся. Независимо от того, кто мы бактерии или живой океан с планеты Солярис. Мы меняемся, а значит, рождается новая память. Которую можно измерить.

– При чем здесь искусство?

– Мир так или иначе заточен под то, чтобы мы сталкивались с переменчивыми условиями. Иначе не было бы смысла в открытости живых систем. Не было бы смысла в дискретности живых единиц и в преемственности «живой» памяти. Все, что способно вызвать новые эмоции, полезно миру.

– Опять ты об этом! У меня твои теории скоро из ушей полезут.

– Поэтому нам хочется любить и путешествовать! Менять обстановку. Изучать. Познавать. И созидать. Искусство это мощнейший рычаг в создании эмоционального потока. Того, который Заводной Барабан однажды смог зафиксировать и удержать на своей удивительной катушке.


– Допустим. Хочешь сказать, вся суть эволюции сводится к поиску вечного двигателя? – спрашивает Юджин.

– Даже если мы его найдем, эволюции будет плевать, – говорю я. – Заводной Барабан просто пополнил кулинарную книгу человечества. Я говорю о том, что именно восприятие и чувства являются фундаментальной базой жизни как таковой. Бактерии чувствуют тепло и совершают двигательные колебания к нему. Человек, стоящий на карнизе, делает шаг назад, движимый инстинктом самосохранения. Даже когда ты уже обзавелся потомством, твое существование еще нужно миру, потому что каждую секунду ты способен воспринимать. Способен генерировать память. А память это компьютерный код бытия.

– Мы до сих пор не знаем, что такое память, Кира, – вдохнул Юджин. – Ты любишь строить гипотезы на основе научных фактов, но уходишь от них слишком далеко. Память за пределами Сети никто не видел. А внутри Сети бОльшая часть людей попросту не умеет находиться.

– Я вижу ее своими глазами каждый раз, когда там оказываюсь. И чувствую себя рыбкой, выпрыгнувшей из аквариума. Мы не знаем, что делать с этой информацией. Странствующий город-театр еще не готов родиться. Так же как человечество не готово к Сети.


Юджин устало отставил чашку и посмотрел на меня с сочувствием. Иногда у меня возникает неприятное ощущение, будто я нахожусь в кабинете психиатра, которому пытаюсь доказать, что видела летающих единорогов. Паша умеет делать такое лицо.


– Не человечество, – говорит он. – А ты. Никогда не понимал, по какому принципу работают зеркала. Почему одни проходят и прекрасно себя чувствуют, а другие сосут пинас.

– Я уже объясняла тебе.

– Да-да, эмпатия и все такое. Это херь собачья. Наверняка все намного сложнее, как это всегда и бывает. Человек думает, что гениальное устройство мира сводится к чему-то простому, а по факту выясняется, что склонность упрощать, наоборот, мешает работе.

– Я и не говорю, что мы должны стремиться к упрощению. Но раз уж нам приходится вращаться в таких сложных сферах, нужны какие-то аксиомы. Система универсальных знаков. Или по крайней мере то, что в перспективе может ими стать.

– Лучше не иметь никаких аксиом, чем иметь неверные.

– По-твоему, сетевая эмпатия чушь?

– Упрятать объяснение рационального мира в сферу интуитивных догадок это все равно что лечить зубную боль шаманскими песнопениями.

– Эмпатия и интуиция разные вещи. У Ткача, например, великолепная интуиция на тренды. PANDA, считай, за полгода поднялась до нынешнего уровня от крошечной ноунейм-группы ВК. Благодаря ему. Ты видел хоть раз в жизни, чтобы кто-то настолько чутко чувствовал настроение общества? Предугадывал веяния моды? Такие люди встречаются реже Чеширских Котов, а спрос на них растет с каждым годом.

– И что? – с показным безразличием фыркнул Юджин.

– А то, что все эти бонусы не отменяют того факта, что в Сети Ткач не может продержаться и трех минут. Еле-еле вывозит преддверие второго уровня. Интуиция есть, эмпатии нет.

– Ты меня окончательно запутала. Давай лучше ешь!


В вечернее время наш кое-как обжитый маяк преображается. Здесь появляется какой-то таинственный уют. Понятия не имею, чем это объяснить может, шелковым теплом светильников или обилием дерева, а может нашими клетчатыми покрывалами и мелкой утварью. Гость никогда не угадал бы, сколько мы здесь живем. Складывается впечатление, что пару-тройку жизней как минимум.


***


Мы утопаем в грушевых полях.

Груши растут прямыми рядами по старому укладу тех, кто их высаживал. И кто давным-давно покинул эти скалистые утесы. Узловатые ветви причудливо вплетаются в лазурное небо, когда я глажу их листья ладонями. Весной, пробуждаясь после коматозного состояния, природа орошает брызгами цветения безжизненный камень. Листья на деревьях не успели появиться, розовый цветок распустился и ждет пчелу. А я весточки с континента.

Поля, на которых еще недавно высаживали рядами лаванду и подсолнух, теперь по горло заросли сорняком. Теперь здесь настоящая хиппи-община, прибежище любого заплутавшего пилигрима.


Только в оглушительной тишине голоса кажутся ненастоящими, словно мистер Ветер записал их на пленку и теперь воспроизводит.

Меж грушевых рядов кто-то бросил ванну некогда белоснежную, а теперь изрядно проржавевшую в точке слива. Наверное, во время дождя ванна до краев наполняется водой, и потом эту воду можно использовать для полива сада. Я читала о том, что в этих краях с пресной водой напряженка.

Когда я лежу в нагретой солнцем ванне, провожая взглядом молчаливые облака, меня не покидает ощущение, что память, затопившая эту территорию, настойчиво пытается мне что-то рассказать. Я лежу босиком, бросив шлепки снаружи. Пупырчатая тень грушевой листвы изучает карту моих веснушек.


За пределами добра и зла, правды и лжи, любви и ненависти, зависимости и свободы простирается бесконечное пространство незнания. Пока весь мир движется вверх и умножает полученные знания о самом себе, я каждый раз выбираю право ступить в неизвестность, не имея никаких догадок о том, что меня там ждет.


Неистовая солнечная радиация топит бледную паутинку снега на горных вершинах, и облака путаются в ней как…


Кто прислал нам письмо?

Что вам нужно в этом одичавшем, скалистом, забытом всеми краю?


Когда я прокручиваю в уме эти вопросы, в голову невольно просится отрывок из «Левой руки тьмы» Урсулы Ле Гуин. Этот отрывок всегда мне нравился, потому что он как нельзя нагляднее иллюстрирует то, что с нами происходит. Там говорится о таком важном навыке, как умение задавать правильные вопросы.

Шаманская община где-то глубоко в горах, например, владеет неким тайным знанием: они умеют задавать вопросы и получать ответы. Гонимый жаждой узнать день своей смерти, король приходит к ним за тайным знанием. Но не получив ответа, сходит с ума и погибает в темнице.


Правильные вопросы. Когда мы научимся спрашивать, ответы сами перед нами раскроются. Эта прописная с виду истина слишком часто прячется в шелухе обыденности, а мы, поколение за поколением, продолжаем спотыкаться на тех же граблях.


Я лежу в пустой, нагретой солнышком ванне среди цветущих груш. У меня есть чистая вода, сытная качественная еда и свободное время. Это идеальный стартовый пакет, чтобы ощущать перманентный стыд за всеобъемлющую гиперинфляцию мироощущения, захлестнувшую наш возраст с головой.


С самого детства меня не покидало ощущение, что где-то, безнадежно и всецело охватывая нашу жизнь, существует некая великая Тотальность. Некий абсолют, не ограниченный нашими знаниями о нем. Не ограниченный ни бедностью языка, ни отсутствием механизмов его познания. И как бы дискретен ни был мир вокруг, я всегда пыталась ухватить эту Тотальность. Реализовать ее через творчество, книги, компьютерные игры, общение с прекрасными людьми…


А потом обнаружила Сеть.


***


Однажды, когда зловещая таинственность вокруг бесхозного письма улеглась, а абстрактные споры изрядно утомили нас обоих, мы с Пашей вновь сидели на кухне за столом. Несмотря на то что днем мы зачастую даже не здороваемся, так как встаем в разное время, совместный ужин давно стал чем-то вроде традиции.


– Я почти собрал батарею, – с гордостью сказал Юджин. – Не хватает красных носков. У тебя нет случайно?

Я ждала этого дня. Дня, когда Юджин созреет для очередной авантюры.

– Пара нужна? – я пока не ем, жду, когда остынет. – У меня есть один с полосочкой.

На этот раз готовил Паша. Получилось неплохо, но с солью он явно перестарался.

– А второй где?

– Второй носок? Над этим ломают головы поколения ученых.

– Серьезно, Кира. Нужна именно пара. Так написано в инструкции. И желательно без этих твоих импровизаций. В прошлый раз мы взяли миску не того объема, и системник сгорел быстрее, чем прошла загрузка.

– Ткач в курсе?

– В курсе чего?

Смотрю на Юджина, сдвинув брови.

– Ткач в курсе, что ты хочешь взломать очередное зеркало?

– А ты? Разве не хочешь?

– Ткач запретил это делать. По крайней мере без него.

– Без него мы и не сможем. Пока нет Интернета, сама знаешь, в Сеть не выйти даже с компа. Не то что через зеркало. Но нам ведь никто не мешает подготовить батарею к приезду ребят.

Молчу.

– Ну так что? – не уступает Юджин. – Что там по носкам?

– Я поищу, но ничего не обещаю. Можно сгонять в Фанагорею. Там наверняка есть магазины, из которых еще не все успели растащить.


– В идеале бы и Сеть провести… Но с этим я точно один не справлюсь. Тарелка в сарае. Починить не могу. Не хватает кое-каких деталей, лучше не бери в голову.

– Значит, будем ждать приезда Ткача, – я категорично накалываю аппетитный мясной кусочек на вилку. – Считай, что у тебя отпуск. Классно же. Отпуск у моря и никакой работы.


Юджина явно не радует такой расклад. Он вообще был против переезда Ткач настоял. Наши манипуляции с Сетью принесли Пашке немало крутых ништяков: деньги, славу, доступ к модельным девкам, ну и конечно, наркотикам всех сортов. Юджин не хочет верить, что вся его роскошная жизнь безвозвратно перетекла в хибарку на маяке по моей милости.


– Ты поедешь со мной в Фанагорею? – спрашивает он с надеждой.

– Разумеется! Ткач без конца говорит, что мне надо почаще гулять.

– Ну раз Ткач говорит!

– Ешь давай лучше, – улыбаюсь я. – Завтра нас ждет мертвый город!


__________2. СКЕТЧБУК ИЗ ВАВИЛОНСКОЙ БИБЛИОТЕКИ


Наверняка в те времена, когда Фанагорею еще не успели покинуть, это был чудесный город. Прямого выхода к морю нет, потому что склон перпендикулярно от застройки практически отвесный к нему не подступиться.

Мы не исследовали побережье в этом месте даже с катера. Волны сильные, а рельеф дна близ скалистой гряды ничего хорошего не предвещает. Правда, говорят, там прямо в камне затесались покои неких богачей, что приезжают иногда летом. Но даже если это так, проверять мы не особенно стремимся.


Нас гораздо больше интересует сам город. Точнее, то, что от него осталось.

Крупный торгово-развлекательный центр «Посейдон», если верить карте, находится к востоку от моря. На въезде останки здоровенного и даже местами рабочего аквапарка. Мне нравится это место я даже думала обустроить жилье здесь, а не внутри тесного маяка, но по соображениям безопасности идея не получила развития.

А на севере самое интересное: жилой массив.

Кроме того, чуть в отдалении, за небольшой лесополосой раскинулся практически нетронутый и запечатанный, словно военный объект, легендарный Винодельческий завод Фанагореи.

Все это я пытаюсь рассказать Юджину с заднего сиденья байка, на котором мы въезжаем в город. Мой дружок-пирожок, впрочем, разбирается в топографии получше меня. Стоило проехать несколько узеньких жарких улиц, как мы остановились возле заправки. В топливе у нас нет нужды, да и вряд ли тут найдется хотя бы капля бензина. Мы с Юджиным придумали кое-что другое, дабы хоть немного иметь представление о ситуации.


Жить рядом с заброшенным городом далеко не так романтично, как кажется на первый взгляд. Это главным образом означает, что туда в любой момент могут нагрянуть мамкины сталкеры, ищущие острых ощущений. Или простые мародеры вроде нас самих.

Как несложно догадаться, первыми под удар попадают наиболее колоритные местечки типа водолечебниц, аквапарков, торговых центров, больниц и школ. Автозаправка же, на которой мы остановились, один из первых перевалочных пунктов, где можно отдохнуть, перекусить и наметить маршрут. Поэтому именно здесь (а также еще в двадцати трех местах) мы с Юджиным разложили приманки.

– Кира! – кричит Юджин из разбитого окна. – Всё на месте.

Я очень не люблю, когда возникает ненужный шум, поэтому скорее осматриваюсь и спешу скрыться в тени бывшего призаправочного мини-маркета.

– Не кричи, – говорю. – Думаешь, тут только люди могут представлять опасность?

– Опять тебе отовсюду опасность мерещится!

– Береженого Бог бережет, – говорю, а сама иду мимо рядов давно опустевших стеллажей.

– Бога нет, – парирует Юджин, и на это мне уже нечего ответить.

На самом деле подискутировать никогда не поздно, а вот проверить приманку надо сейчас, чтобы дальше уже спокойно бродить, не беспокоясь о незваных гостях.


Наши приманки это слепленные на скорую руку «артефакты». По нашему расчету они должны привлекать искателей всякого незамысловатого хабара, чем те себя и выдают. Такие вещи обычно не остаются на прежних местах, если их заметили. А мы разложили все именно так, чтобы заметить смог даже слепой.


Здесь, например, я в прошлый раз оставила якобы тех времен синий скетчбук с кучей всяких загадочных картинок и записок о странных звуках/голосах. Учитывая легенду этого города, паломники за такой скетчбук руки друг другу поотрывают. Поэтому, обнаружив его в том же месте, где и прежде, я выдыхаю спокойно.

Здесь практически наверняка никого не было.


Юджин не столь заморачивается, в частности потому, что к творчеству душа не лежит. Он оставил здесь несколько пачек сухарей и мармелада якобы часть нерасхищенного товара, что раньше продавался в мини-маркете. Но и они нетронуты.


– Напомни, почему мы выбрали именно эту заправку? – я оборачиваюсь к Юджину, который уже заводит байк.

– Потому что она единственная в округе и потому что здесь есть крыша. На въезде в город таких объектов больше нет.

– Это не единственный въезд в город, – говорю я и открываю карту. – Их как минимум четыре, не считая дороги к отвесному склону.

– Кира, – Юджин щурится от солнца, но не заметить раздражение в его взгляде я не могу. – Успокойся, пожалуйста. Мы как будто кого-то выслеживаем. Тут уже два года никого нет. Да и, походу, не было. Хочешь поиграть в охотника за головами?


Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но мозг не успевает сгенерировать колкую фразочку, красочно пояснившую бы моему оппоненту, почему он не прав.

Вместо этого мы с ним одновременно вздрагиваем и поворачиваем головы к дороге.

Сложно сказать, что именно мы услышали. Ни я, ни Юджин уже через секунду не могли объяснить друг другу, что заставило нас обернуться.

– Ладно, поехали, – говорю. – Не забывай, что мы не на экскурсии.


Говорят, природе требуется всего сто лет, чтобы полностью уничтожить всю городскую инфраструктуру: начиная от фундаментов и заканчивая коммуникациями. Здесь прошло два года, но такое чувство, что все пятьдесят.

Мы рассекаем расплавленный воздух меж двух каменных оград, за которыми когда-то бурлил быт, а теперь непроходимые джунгли. Война с плющом, борщевиком и полынью еще одно противостояние, которое человеку никогда не выиграть.


Асфальт настолько горячий, что на его поверхности виднеются миражи узкие полоски зыбкого текучего стекла, исчезающие, когда к ним подходишь. Но самое нереальное зрелище, отсылающее к мыслям о бутафорной природе всех этих декораций, отсутствие машин. Если с неухоженными заборами и оглушающей тишиной еще можно как-то смириться, то отсутствие машин на гладких асфальтированных дорогах выглядит совершенно немыслимо.


Фанагорея погружена в глубокий наркотический сон. В ее размякшем теле не осталось ни единого рефлекса, и мы ползаем по нему словно любопытные насекомые.


Когда на горизонте показывается верхушка ТРЦ «Посейдон», солнце уже не щадит. На обочине мусор и камни, среди которых только маленькая ящерица не спешит укрыться в тени.

Краем глаза я замечаю домик с выбеленными стенами. Там побиты все стекла, а в большом распахнутом окне на втором этаже виднеется мольберт с холстом.

– Давай постараемся управиться до четырех, – говорит Юджин, проносясь мимо. – Не хочу возвращаться по темноте.

– Слушай, а мы могли бы прицепить к байку тележку или что-нибудь такое? – спрашиваю через несколько секунд.

– Зачем? – моему другу эта затея не слишком по душе. – У нас же есть все необходимое.


Не хочу говорить ему про мольберт. Опять начнет ворчать. В конце концов, самостоятельно добраться до Фанагореи я вряд ли смогу, а Юджина отличает такое перманентное состояние, как лень в терминальной стадии. Он бы не решился на поездку в Фанагорею, будь какой-то иной способ заполучить пару красных носков.


Наконец, последний отрезок дороги остался позади, а мы поставили байк в тень столба у въезда на подземную парковку. Юджин сразу кивнул головой в сторону неработающих круговых дверей, где покоилась очередная наша приманка. Разорванный лиловый рюкзак, который якобы зацепился за торчащую из стены металлоконструкцию. Судя по количеству бесхозных вещей внутри, торговый центр явно был эвакуирован, пусть и не ясно почему. Я положила рюкзак таким образом, чтобы вещи выглядели посыпавшимися из него. В числе первых, конечно же, очередной синий скетчбук.


Согласитесь, догадаться о рукотворной природе этих обманок несложно, однако человек, столкнувшийся с ними впервые, будет как минимум заинтригован.


Все лежало на своих местах там, где и в прошлый раз. Мы уже здесь бывали, даже сделали несколько фотографий, дабы впоследствии сравнивать. Правда, тогда мы добрались до «Посейдона» уже к темноте, а сейчас стоял жаркий полдень.


Я завороженно наблюдала, как беспечные пылинки нежатся в невесомом солнечном столбе. Стеклянная крыша ТРЦ прекрасным образом уцелела и теперь обеспечивала сохранность всему, что осталось внутри. Знаете, такие крыши еще бывают в оранжереях. Это место действительно скоро будет напоминать оранжерею: лозы плюща уже пробрались к неподвижным эскалаторам. Как и изумрудный мох на затененных стенах. По его расположению можно определить, куда здесь днем не попадает свет.


– Кира! – Юджин как раз сделал круг по первому этажу и вернулся с пустыми руками. – Походу, мы зря решили здесь искать. Все же вывезли подчистую, даже зеркала в туалетах поснимали.

– Надо пройтись по жилым домам, – говорю. – Я как раз видела один без окон. Там внутри наверняка полно вещей.

– Пойдем на втором этаже еще глянем, раз уж приехали.


Пока мы поднимаемся по эскалатору, я продолжаю недоумевать неужели страха, сплетен и предрассудков достаточно, чтобы все вот так взять и в одночасье бросить? Дома, в которых, возможно, выросло несколько поколений, работу, земельные участки, карьерные достижения… Чем больше мы исследовали Фанагорею, тем иррациональнее выглядел тот факт, что абсолютно здоровый город с таким приятным климатом и развитой инфраструктурой абсолютно пуст.

Словно человек, убитый заклинанием Авада Кедавра.


Солнце трогает застекленную крышу жадными щупальцами, пытаясь добраться до нас, и мне кажется, на моей коже танцуют крошечные приведения. Над нами величественно вздымается ничем не заполненный воздушный столб из света и элементарных частиц. Монументальный безжизненный аквариум.

Такие вещи как бы должны сыграть на контрасте, делая маленького человека еще меньше, а огромный торговый центр еще огромнее.

Несмотря на жаркие инфракрасные потоки, здесь холодно как в кессоне.


– Если мы явимся сюда через полгода, я уверена, увидим цветы и виноградные лозы. Птицы будут вить гнезда на бывших электрокоммуникациях и в вентиляционных трубах.


Я и не рассчитываю, что Юджин услышит. Он пытается поднять двери-жалюзи на тех закрытых торговых отделах, где это не успели сделать до него.


Основную массу брошенного города растащили еще в те времена, когда жители не успели окончательно уехать. Кое-кто до последнего не собирался покидать Фанагорею, но в конечном итоге не стало даже их.

Чуть позже город обрел популярность на тематических сайтах и сюда хлынули паломники со всех уголков страны. Правда, буквально в течение месяца-двух эти рейды прекратились так же внезапно, как и начались. Я об этом читала, да и Ткач много рассказывал. Он все-таки родился в Краснодарском крае. Это совсем близко.


Почему так случилось никто не может толком рассказать. Сколько я не искала информацию, ничего вразумительного не нашла, списав в конечном итоге все на суеверность нашего народа.

Теперь Фанагорея негласно принадлежала Юджину и мне. По крайней мере до тех пор, пока наши «артефакты» не сдвинутся с места.


Второй этаж торгово-развлекательного центра «Посейдон» мало чем отличался от первого. Разве что мусора здесь гораздо больше все-таки рядом ресторанный дворик.

Его мы в прошлый раз обыскивали первым делом. Но самой ценной находкой стала пачка бумажных стаканчиков Pepsi, которыми мы пользуемся и по сей день, чтобы меньше мыть посуду.


За две недели мало что изменилось, и Юджин уже направился к выходу.


Однако я нет: там, в глубине, ближе к кинотеатру, на полу лежит синий скетчбук. Один в один как те, что я сама везде нараскладывала, но… не здесь.

Единственный скетчбук в этом ТЦ на входе, якобы выпал из рюкзака.


Какая-то необъяснимая сила заставляет меня медлить. Вряд ли это предчувствие или интуиция.

Просто его здесь быть не должно.


Я хочу позвать Юджина, но прекрасно понимаю, что сейчас ни звука из себя не выдавлю.

Синий цвет моя большая страсть. Не просто синий, а такой бирюзовый, цвет морской волны, яркий-яркий. Этот цвет я выбрала специально, чтобы все мои скетчбуки в Фанагорее выглядели единым концептом. Некоторые лежат на виду, другие же надо постараться, чтобы отыскать. Часть из них приманка для новичков, приехавших сюда впервые, часть для тех, кто вдруг решит провести здесь больше времени и увлечется поисками. Тогда понять, что синие скетчбуки это чей-то хитроумный квест, будет несложно, однако для случайного гостя находка не покажется сфабрикованной.


Ладно, Кира. Взяла себя в руки и подошла.

С каждым шагом я все более убеждаюсь, что это моей руки почерк. Здесь, в проходном коридоре между рядов опущенных жалюзи, отсутствует прямой солнечный свет, отчего глазам приходится напрягаться.

Я останавливаюсь над синей книжечкой в мягкой обложке, напоминающей искусственную кожу, и решительно поднимаю ее с пола.


В этот же момент в глаза почему-то бросается стеклянная стена в конце коридора. Буквально метрах в двадцати от меня. Часть стекла закрыта обвалившейся лампой с потолка, но в том, что видно, отражается моя худая фигура. Угловатый силуэт: резко вырезанное темное пятно на фоне солнечно-воздушного пузыря позади.


В скетчбуке несколько хаотичных записей, вне всяких сомнений, написанных моей рукой. Начертание буквы В отличается от обычного, ведь я сначала рисую нижний кружок, а уже потом верхний. Петелька У и Д имеет два острых угла, наклон почти всегда разный, как и расстояние между буквами. Я свой почерк из тысячи узнаю он хаотичный, но при этом до тошноты разборчивый.


Вот только ЭТО я не писала.


«Древние шумеры, жившие в Междуречье в III тысячелетии до нашей эры, использовали систему счисления, алфавит которой состоял из шестидесяти знаков. С помощью нее можно было пронумеровать секунды в минутах, а минуты – в часах».


Я чувствую, как перед глазами темнеет. Жар медленно подступает к вороту футболки, завоевывая территорию под волосами.

Эта заметка есть у меня в телефоне, но я никогда, НИКОГДА не выносила ее в письменный вид. Если это сделал Юджин, чтобы подшутить надо мной, я его убью!


Но это не может быть Юджин. Он стакан рисует с плоским дном, а здесь глаза, нос, тени и рефлексы мой портрет, нарисованный рукой человека с художественным образованием. Так, как рисую только я.


– Что это за херня, – слов не слышу, но тело (в частности пальцы) уже сбросило оковы сознания и действует по-своему. Несколько страниц переворачиваются, чтобы я могла увидеть следующий рисунок. В событиях которого сама принимала сегодня участие в свои вечно пятнадцать.

Мои растрепанные волосы, белеющие на фоне темной шевелюры Юджина, позади. Он держал меня за волосы в тот момент, а я кричала и била его ногами, пока он в ответ не ударил меня лбом о металлический поручень кухонного шкафчика. Надо признать, мне тогда повезло: я почти ничего не помню. Когда очнулась, все уже было сделано.


Об этом никто не знает, кроме нас двоих. И никогда не узнает. Мы дали друг другу слово молчать.

Мне становится дурно, причем на этот раз совершенно обоснованно. Юджин не умеет рисовать так. Но, кроме него, никто не мог это сделать.

Я переворачиваю еще несколько страниц.


Тонким черным лайнером изображен байк на фоне маленькой автозаправки, из окна которой Юджин кричит мне, что всё на месте.


Мелкие символы, как в загадочном письме, занимают почти всю страницу, но я понятия не имею, что они означают. Это не код и не адрес. Скорее чья-то идиотская шутка…


Тут везде я. Сейчас худощавая, с волосами по пояс, в детстве вечно расцарапанная и чумазая. Это я: с дурацким бантом, который мама неизменно заплетала мне в косу. Узнаю его, хоть ночью разбуди. Это мои разорванные учебники и мокрый портфель, найденный за школой. Это мои драки и мои обиды, слишком точно переданные в грифельном черно-белом калейдоскопе. Это мои пальцы подбирают звуки так, чтобы картина получилось гармоничной. Это мои бессонные ночи, кончающиеся появлением очередной порции ужаса и любви в звуковом эквиваленте.

Это мои ссоры с отцом. Это я и моя сестра, на которую я смотрю за секунду до того, как закрывается крышка гроба. Это мои друзья и моя проездная карточка, которой я стучу по стеклянному столу, чтобы осыпались белоснежные кристаллы. Это мой первый вход в трип. Первый вход в Чешир. Моя первая синесцена.

Я и Юджин.

Я и Ткач.

Я и Зеркало.

Палец цепляется за следующую страницу, и в какой-то момент я чувствую непреодолимое желание сразу пролистнуть в конец.


Сердце стучит как бешеное где-то в ушах сквозь пелену звона, но, прежде чем я успеваю принять решение, мое собственное отражение в дальнем зеркале коридора срывается с места и бежит прочь.

Я вскрикиваю. Скетчбук падает из рук, а потом я уже ничего толком не осознаю.

Ноги сами несут меня по ступеням к выходу, да так, словно позади пожары, обвалы, бомбардировки.


Позже я этот момент много раз воспроизводила в памяти, но никаких зацепок найти не смогла. Меня переполняла иррациональность. Паника. Я выскочила на улицу как ошпаренная, добралась до байка и буквально заставила Юджина срочно рвать когти.


– Да что случилось-то?! – Юджин ненавидит меня за такие вещи, впрочем, я и сама ненавижу. Но после пережитого сложно вести себя иначе. – Ты привидение увидела?

– Дома расскажу, – мне даже представить сложно, как об этом рассказать, и я вновь выбираю молчание. Юджин задает вопросы, но по обыкновению ни на один из них ответов у меня нет.


__________3. ВШИВАЯ


Когда беспощадные солнечные мечи прожигают раны в земле, а черный асфальт разогревается так сильно, что начинает прилипать к подошвам, в детском лагере «Парус» наступает тихий час.

Вороне девять лет. Она получила свое прозвище в первый день, когда «накаркала дождь».

Ворона старше большинства девочек в группе и в глубине души ненавидит это обстоятельство. Будь она младше, можно было бы оправдать что угодно, но у нее нет никаких, даже самых дерьмовых объяснений своей незавидной репутации.

Поэтому Ворона дружит с кошачьим семейством, которое живет недалеко за территорией лагеря. Детям запрещено выходить за забор, и Ворона не выходит. Она приносит к воротам сосиски и котлеты с обедов. Потом садится на камень и ждет.


Друг почти всегда появляется в одно и то же время. Ворона подходит все ближе и ближе каждый раз, чтобы мохнатый гость к ней привык и в один из дней позволил себя погладить.


– Не подходите к ней, она вшивая! Трогала вшивых кошек! – кричат девочки из комнаты, когда Ворона возвращается. Они бросают в нее из окна камешки, фломастеры, шишки и засохший хлеб. Что-то острое попадает в голову Вороне больно, но она стискивает зубы и молчит. «Не обращай внимания, и они отстанут, – учила мама. – К твоей сестре же никто не пристает».

Сестра старше. Она не поехала в этот лагерь из-за факультативных занятий. Мама всем рассказала это и еще то, как Лера победила на областной олимпиаде по английскому языку. Ворона так и не научилась читать больше двенадцати слов в минуту.


– Вшивая! Вшивая!

– Опять облизывала драных кошек!

В своей кровати Ворона обнаруживает песок и отпечатки ботинок. Платье, которое мама подарила за первую самостоятельно прочитанную книгу, изрезано вдоль и поперек. Его Ворона находит последним, когда собирает по всему этажу то, что осталось от ее одежды.

– Нам нужна была тряпка для мытья пола, – смеется одна из них.

– Кстати, сегодня твоя очередь, вшивая!

– Давайте она будет дежурной каждый день!


Ворона пытается что-то возразить, но они только смеются, а когда пытается убежать не пускают. Она моет полы в комнате и выносит мусор, среди которого собственные вещи. Она знает, что так проще: сделать, как они хотят, подчиниться. И они отстанут. Мама говорит: однажды они обязательно отстанут, главное, ничего не принимать близко к сердцу.

Но когда Ворона возвращается, на полу снова песок и грязь.

– Как ты плохо убираешься, вшивая!

– У нее руки-крюки…

– Она ничего не умеет!


«Не смей реветь! Не показывай свою слабость! Просто молчи!»

– Помоешь еще раз, вшивая! Или у тебя тряпки закончились? Посмотри на своей полке!

– Взяла тряпку и начала мыть! Чо встала?!

– Она не только вшивая, но еще и тупая!

Двое преграждают путь к двери, еще одна пинает ведро, и грязная вода заливает весь пол. Вороне некуда бежать, но она все равно бежит. Ее хватают за волосы, царапают и шипят. Тогда она пинает одну из обидчиц в живот и бежит что есть сил в сопровождении угроз и криков.

– Ты за это заплатишь, мразь!!!


Она прячется в кладовке и не выходит, даже когда за поиски берутся воспитатели. Потом ее находят мальчишки, которых послали взять игровой инвентарь. И сразу сдают, несмотря на то что она умоляет этого не делать.

Никто не хочет портить репутацию общением с вшивой вороной, которая не умеет читать, заикается и не имеет чистой одежды.


Воспитательница уже знает, как все было. Неадекватная, разбросала одежду по комнате, разлила воду после того, как девочки весь день убирались, и затеяла драку.

– Это не п-п-п-правда! – пытается объяснить Ворона, но воспитательница и слушать ничего не желает.

– Она завидует, потому что у нее ничего нет, и ворует наши вещи!

– Не правда! Не верьте им!!!

Они не знают, кто родители Вороны, ведь хвастаться нехорошо. Мама говорит, если хвастаться, никогда не заведешь друзей.

Ворона хочет рассказать, что это ее вещи испорчены, но ябедничать дело последнее, да и потом, ей все равно никто не поверит.

Ее наказывают. Заставляют заново вымыть комнату, а заодно и весь коридор. Не берут с собой на море. Но для Вороны это наказание становится единственным лучиком света. Впервые она просыпается с чувством спокойствия на душе: сегодня никто не будет ее преследовать! Весь день можно делать все что угодно.


И она гуляет по территории. Рассматривает стадо черных овец, что пасется вдалеке на пригорке. Лежит под деревом и слушает тишину, которая кажется растянувшейся бесконечностью. Что-то отдаленно-беспечное проникает внутрь вместе с горячим воздухом, и Ворона позволяет этому чувству заполнить себя изнутри.


Она лежит, раскинув руки в стороны, и думает о том, каким прекрасным было это место в отсутствие проклятого лагеря. Представляет себе развалины трех поросших мхом корпусов. Представляет, как в детских комнатах ветер гоняет туда-сюда журнальные страницы и высохшие листья. В коридоре с потолка свисают веточки вьюна, в столовой каждая кастрюля наполнена своей личной зеленой цивилизацией.

Ворона мечтательно открывает глаза и входит в придуманную вселенную, полностью и бесповоротно в нее поверив.

Территория «Паруса» выглядит так пустынно, что это получается с очевидной легкостью. Бетон плаца, открытая сцена, где по вечерам проходят дискотеки, сорняки возле входа в магазин все послушно следует идеальному сценарию Вороны, который она переносит на бумагу.

Это ее маленький секрет альбом для рисования, который она спрятала в беседке за отошедшей половицей. На страницах этой бумажной вселенной Ворона не объект насмешек, а отважная путешественница, искатель приключений и всеми любимая суперзвезда.

Закончив рисунок, Ворона прячет альбом подальше от глаз и возвращается к своему корпусу.


А потом она слышит тихий писк.

Он доносится со стороны магазина там в подвале склад, но решетчатые проемы соединяют помещение с улицей. Ворона заглядывает туда и сразу понимает, в чем дело.


Тощий полосатый котенок каким-то образом свалился вниз и теперь не может выбраться. Точно такой же, как и тот кот, которого Ворона подкармливала все это время.


Решетки прочные, но зазоры между ними достаточно большие, чтобы пролез девятилетний ребенок. Ворона забирается в подвал, берет дрожащего от ужаса зверя в руки и поднимает наверх.

На все про все уходит минуты три, и Ворона даже не подозревает о том, что кто-то мог ее заметить. Она не знает о том, что Вика Сальникова, которая на днях подвернула ногу, тоже не поехала на море.

Вечером о рейде в подвал знает уже весь отряд.


– Там ведь целая гора сладостей!

– И бутылок лимонада штук сто!

– Вшивая, достань нам десять бутылок или мы поставим тебя раком и отпинаем!

Ворона не знает, что значит «раком», но она слышала это слово в кино и подозревает, что речь о чкм-то унизительном.

– Давайте сразу, а то она туго соображает, – говорит одна из соседок по комнате. – Она умственно отсталая. До сих пор не умеет читать!

Когда Ворону хватают, она кусает кого-то за палец. Во рту появляется солоноватый вкус крови сначала чужой, а потом собственной, когда ее бьют по лицу. Девочка с длинными ногтями впивается ей в щеки и оставляет отметины, которые никогда не заживут.

– Лучше подожгем ее кота!

– В-в-вы его не н-н-н-найдёте, – отвечает Ворона, из-за всех сил стараясь придать уверенности дрожащему голосу. Она не станет воровать. Никогда. Но что если они сделают то, о чем говорят? Они всегда делают. Каждая угроза была воплощена в жизнь, уж кто-кто, а Ворона знает это наверняка.

– У них там целый выводок, – говорит Вика Сальникова. – Один где-то здесь прячется!

– Ну жди, вшивая! Сама напросилась.

Они отправляются на поиски, всем отрядом. И теперь Вороне больше нечем себя оправдать. То, что теперь непременно случится, из-за нее. Исход предрешен. Выхода нет.

Она думает о том, что могла бы убежать. В лес, прямо сейчас. Ей хватит сил, чтобы добраться до города. А если не хватит, значит, она это заслужила.

Проще было бы закончить все самой. Она еще слишком маленькая, чтобы знать о том, как вскрывать вены, но у нее есть мешочек лекарств, которые мама собрала на случай болезни. Это проще, чем кажется.

Чем скорее решишься, тем меньше придется страдать.


Но внутренний голос тихо говорит:

– Не смей!

И Ворона до крови закусывает щеку, чтобы забыться хотя бы на несколько секунд.


Она знает, что не переживет издевательства над животным. Она думает о том, как рассказывает воспитательнице и как та опять ей не верит. В этом нет смысла. Выхода тоже.


Она прячется в беседке, а потом достает свой альбом и вырывает изрисованные страницы. Одну за другой. На мелкие кусочки. Пусть тебе будет больно, пусть мне будет так больно, чтобы все происходящее снаружи показалось ерундой. Даже если для этого нужно разорвать в клочья часть себя. Ты во всем виновата. Умственно отсталая, слабая, бесполезная дрянь.

Это наказание приносит утешение и едва заметно заглушает совесть. Перенаправляет боль в другое русло. Ворона продолжает рвать страницы, ничего не видя за пеленой слез.


И ничего не слыша. Она так забылась, что даже не заметила, как кто-то приблизился к ней на расстояние вытянутой руки.

Мальчик. Толстый, с грязными кудрявыми волосами. От него плохо пахнет, и в руках он держит полосатого котенка.

На мгновение Ворона почувствовала, как в глазах у нее потемнело. А потом она вскочила, забыв обо всем, и бросилась на мальчишку.

– Отдай его мне!!!

– Тихо, успокойся! – вопреки ожиданиям, парень и не думал сопротивляться. – Иначе они услышат…

– Ты что, не с ними?– не веря своим ушам, проговорила Ворона, представляя, что все это очередная уловка. Котенок тихо пискнул и прижался к спасителю, а мальчик воровато оглянулся, в оцепенении уставившись на порванные рисунки.

– Зачем??? – простонал он с неподдельным ужасом. – Ты что, с ума сошла?!

– Плевать, – со всем тем поддельным безразличием, на которое была способна, Ворона пнула клочки бумаги, мокрой от собственных слез. И для уверенности повторила: – Плевать.

– Нет, не плевать! – резко сказал мальчишка, опустившись на колени. Он попытался разгладить то, что сохранилось, свободной рукой, но его попытки не увенчались успехом. – Зачем ты это сделала?! Если бы я умел так рисовать, то уже стал бы знаменитым художником!

– Откуда ты знаешь, что там было? – язвительно спросила Ворона.

– Я видел, как ты прячешь альбом. И однажды заглянул… Ну зачем? Зачем???

– Ты видел мои рисунки? – ахнула Ворона себе под нос, все еще ожидая подвоха. – А где котенка нашел?

– Под кустом возле столовой. Он так и будет приходить, даже если мы его спрячем. Ты зря отказалась залезть в подвал.

– А ты не боишься, что тебя увидят со мной?

– Нас не увидят. Я сделал вид, что мне плохо, и пошел в комнату.

Ворона взяла котенка из теплых рук мальчишки, а тот, как будто наконец поборов нерешительность, выпалил:

– Почему ты не расскажешь воспитателям?!

– Потому что жаловаться последнее дело. Каждый человек должен сам решать свои проблемы.

– Дура! Из-за тебя убьют животное! Он-то в чем виноват?!

– До этого не дойдет, если я убегу, – решительно сказала Ворона. – Если доберусь до деревни, оставлю его там. В каком-нибудь дворе.

– Я могу тебе помочь.

Ворона недоверчиво наклонила голову:

– Ты это серьезно?

– Ну конечно!

– И что ты хочешь взамен?

– Взамен? – мальчик явно не ждал этот вопрос, но почти сразу нашелся с ответом. Ворона кивнула.


Она сказала, чтобы мальчик принес какой-нибудь еды, теплый свитер и бутылку с водой. Просить его зайти в комнату и забрать остатки вещей слишком рискованно. Да и где гарантия, что от вещей что-то осталось?

Ворона ждала, что парень приведет за собой весь отряд, но он пришел один. С едой, водой и теплым свитером. Своим. Он оказался велик Вороне на несколько размеров. Но весь его запас для выживания в диких условиях почему-то оказался вдвое больше, чем Ворона планировала унести.

– Я с тобой.

Мальчик не сказал, что в своем отряде он тоже терпел нападки с самого первого дня. Он не сказал, что прежде, чем решиться на этот шаг, он две недели наблюдал за тем, как Ворона прячется в беседке, чтобы поплакать. И конечно же, он не сказал, что сам давно планировал этот побег.

Теперь в лице новообретенной соратницы он стал кем-то сродни герою. Правда, геройство это длилось недолго. Еще засветло двух детей обнаружил егерь. Мальчик был сразу же отправлен домой, а Ворона, с воспалением легких, в больницу. Ни о судьбе котенка, ни о судьбе нового друга, чьего имени она не спросила, Вороне так и не удалось ничего узнать. Четыре дня она провела в лихорадочной агонии, потом еще два в мучительно бесконечном поезде по дороге домой. А потом еще несколько дома, в стерильном блаженстве уединения.

Ворона не думала ни о чем, кроме того, что этот кошмар закончился и что больше она не увидит никого из своих обидчиков.


Но на этом история только начиналась. Близилась школа, которая отличалась от лагеря лишь тем, что в силу отсутствия такой масштабной свободы, как вдали от родителей, одноклассники не могли дать полную волю своей фантазии.

Первого сентября Ворона с большим белым бантом вошла в класс и уселась за дальнюю парту у окна. Она привыкла занимать это место в гордом одиночестве, но каково было ее удивление, когда у нее появился сосед.

Толстый. Кудрявый. В неряшливой рубашке и со щербинкой между зубами.

– Я знал, что ты в этом классе, – сказал мальчик, улыбаясь. – Еле уговорил маму перевести меня сюда. Рад тебя видеть!


__________4. СТЕНЫ ГОВОРЯТ


Мы проезжаем как минимум половину города, прежде чем я вновь обретаю способность здраво мыслить. То, что произошло, не могло произойти никак. Скорее всего, это снова галлюцинации. Разве есть другие варианты?


Помню, читала про Вавилонскую библиотеку и пыталась посчитать, сколько гигабайт памяти могло бы потребоваться, чтобы создать ее по-настоящему. Если кто-то знает и об этом, пусть мне расскажет, как отличить клиническую паранойю от вполне естественной реакции на подобные вещи.


В зажиточном квартале немало домиков, куда теоретически попасть не составит труда. Но мы выжидаем.

Юджин дает мне воды с пряниками. Потом я соглашаюсь на таблетку (вот уж не знала, что мой предусмотрительный дружок таскает их с собой).

Мы оставляем байк снаружи, а сами забираемся через дыру в заборе на заросший вереском участок. Здесь у хозяев была летняя веранда, от которой теперь остался только пластиковый стол и три красных стула рядом со сдувшимся резиновым бассейном для детей. Сам же дом отнюдь не выглядел пустынно. Напротив, плющ и вьюнок придавали темным кирпичным стенам некий готический антураж.


Юджин по-хозяйски распорядился, что настало самое время обеда. Пока он с аппетитом уминал бутерброды, я чувствовала нарастающее действие трифтазина. Сначала выключаются все ассоциативные цепочки, а потом ты самостоятельно выбираешь, думать тебе о чем-то или не думать ни о чем вообще.


Галлюцинации. Как зрительные, так и слуховые. Побочное явление постоянных рейдов в Чешир. Почти всегда я могу различать, где реальность, а где нет, но в момент сильного страха этот скилл испаряется так же быстро, как и способности к обороне.

Я подцепила этот страх в Сети, словно вирус, дремлющий в крови до поры до времени. Поначалу никто не предполагал, как это может быть опасно, но потом случилось нечто непоправимое, о чем Ткач запретил мне рассказывать. В итоге мы с Юджиным переехали на маяк, а Ткач остался в Петербурге. Надеюсь, он сможет все уладить, потому что такое безответственное, глупое и безвольное чучело, как я, на это вряд ли способно.


– Вижу, тебе лучше, – сказал Юджин тоном бизнес-тренера, который каждое утро делает себе инъекцию концентрированного мотивационного позитива. – Готова продолжить поиски?

Я поднимаю на него глаза. Мне хочется сказать так много, но в то же время та кристальная чистота безмыслия внутри не дает нарушать тишину дурацкими разговорами.


– Ну и взгляд у тебя, – фыркнул Юджин, и все его напускное моментально рассеивается в воздухе. – Ей-богу, словно из дурдома сбежала.

– Ты в дурдоме не был никогда.

Стараниями Ткача и мне удалось обойти этот опыт стороной. Поразительно, как много человек готов для тебя сделать, если ты приносишь ему доход. Он станет тебе и матерью, и отцом, и лечащим врачом, и личным поваром, и риелтором, и путеводным гидом.


– Может, расскажешь уже наконец, что там в «Посейдоне» случилось?

– Я нашла скетчбук на третьем этаже, который там не оставляла. Синий. Точно такой же, как наши.

– И что? Думаешь, кроме как у нас, в мире больше нет синих скетчбуков?


Я представила, как пытаюсь объяснить Юджину, что там было нарисовано, пытаюсь найти этому хоть какое-то объяснение, которое не будет звучать как бред. Пытаюсь подобрать слова, которыми можно прилично заменить фразу «мое отражение на моих глазах убежало от меня». Но чем больше думаю, тем абсурднее все это выглядит.


– Кира! – Юджин щелкает пальцами перед лицом. Похоже, он уже давно что-то говорит, а я не замечаю.

– А?

– Почему бы нам не вернуться и не исследовать этот скетчбук?

– Нет! – я резко хватаю его за руку, чтобы даже не думал идти к байку. Я больше туда ни ногой. Даже не просите. – Паш, спокойно. Я уже отошла. Это, скорее всего, была галлюцинация.

– Галлюцинация в виде книги?

– Я не дам тебе туда пойти. Мы приехали не для того, чтобы кормить разыгравшееся воображение. Пожалуйста, давай просто закончим дело и вернемся домой.


Юджин устало вздохнул.

– Я тебя не понимаю. То ты бредишь ловушками, желая кого-то выследить, словно маньяк, то начинаешь собственной тени бояться.

– Все нормально, Паш. Правда. Сейчас единственный, кого нам надо выследить, пара красных носков для твоей батарейки.


Я не забыла: Ткач нам запретил выходить в Сеть до его возвращения. И уж тем более собирать сомнительные устройства по не менее сомнительным инструкциям из глубин даркнета. В конце концов, предел человеческих возможностей лежит где-то у пенной кромки океана, тогда как на глубине начинается нечто, с чем мы не можем сосуществовать.


То, что мы делали, не требует глубокого погружения. Если условно разделить физическую Сеть на уровни, как это любят делать с даркнетом в целом, получается примерно десяток видимых и огромное число невидимых «этажей», посчитать которые я не могу в силу того, что они… кхм… невидимы.

Точнее, неосознаваемы человеком. Чтобы туда спуститься, нужно обладать несколько более широким функционалом, нежели у нас. Как минимум видеть разницу между третьим измерением и всеми остальными.


Знаете этот популярный пример про рыбку в круглом аквариуме? Рыбка не может осознать мир за его пределами, потому что ее организм попросту не приспособлен для восприятия чего-то, кроме воды, ограниченной стеклянной искажающей сферой.


Да и слово «спуститься» тут не подходит. Сеть нельзя охватить законами трехмерного пространства: многие вещи там существуют внутри самих себя, замкнуто накручиваясь на физически осмысливаемую реальность. Даже наши собственные тела там выглядят совершенно иначе, раскрываясь в тех ракурсах, что прежде не были им доступны.


Я никогда особо не стремилась туда, да и вряд ли в ближайшее время это желание появится. Ведь в том мелководье, где мне доводилось побывать, достаточно рыбы, чтобы кормиться ею всю жизнь.


– Черт, замок не поддается! – пока я лениво доедала пряник, Юджин уже вовсю возился с дверью. – Слушай, походу, придется другой дом искать, здесь голяк.

– Давай со второго этажа, – я киваю в сторону форточки. – Встанем на стол, ты меня подсадишь.

– Серьезно? Ты же только что была в неадеквате. Может, лучше посидишь, придешь в себя до конца?

– Я же сказала, все хорошо! – начинаю злиться. Он не понимает, что между противными, но все же осознанными глюками и безумием целая пропасть под названием «здравый смысл», которого у меня хоть лопатой греби. – Я пролезу.


Можно было пойти по пути наименьшего сопротивления. Вернуться к дому с мольбертом. Но мне даже помыслить тошно о том, чтобы снова приближаться к «Посейдону».


Юджин двигает стол, попутно проверяя его хлипкую конструкцию на прочность. Мы уже делали так не раз.


Красные носки, которые так нужны Юджину, недостающий элемент конструкции «батарейки», дающей компьютеру возможность пережить подключение к зеркалу. Без этого нехитрого этапа в Сеть не выйти.


Когда мы впервые узнали о том, что Сеть существует в форме физической реальности, это носило характер чьих-то нелепых слухов. Но я сразу почуяла, дело куда интереснее, чем кажется. Мы смогли найти сведения о человеке, который это уже делал: заходил в Сеть по-настоящему. Не смотрел на нее через экран компьютера, используя всякие там анонимные браузеры или футуристические шлемы. А заходил внутрь своим телом. Через зеркальную поверхность.


Чтобы взломать свое первое зеркало, мы с Юджиным потратили около года. Для начала мы никак не могли найти ссылку на него в даркнете, а без этого вообще никак. Мы прошерстили столько зеркал, что и представить сложно. Будто перебирали песчинку за песчинкой в поисках одной-единственной красного цвета. Однако то было лишь первым шагом.

Дальше компьютеры попросту вырубались. Просто пшик и всё. Как потом оказалось, там должна пройти сложная интеграция со вспомогательными измерениями, где стандартный компьютерный код не имеет смысла. Это все жутко трудно и до сих пор до конца не ясно. Нам пришлось действовать наугад, следуя точным инструкциям, даже когда они выглядели эпически бредово.

Однако мы и на этом не остановились. Требовался аккумулятор помощнее да парочка проводников. Юджин в этом больше разбирается если что, спросите у него. Я по другой части.


Инструкция сбора батареи включает помимо стандартных такие сомнительные элементы, как коктейльная трубочка диаметром 0,7, стеклянный флакон из-под аптечного перманганата калия, пучок ежовых игл, пара красных носков, а также глаз крысы, струна арфы и козий анус.


Ну я утрирую, разумеется, без последних трех вполне можно обойтись. Просто схема батарейки действительно больше напоминала рецепт ведьминого зелья, с той лишь разницей, что ведьмино зелье хотя бы имеет видимый рациональный смысл.


До сих пор гадаю, как мы вообще не бросили это дело после пары недель мучений и нескольких неудачных попыток.


– Надеюсь, выдержит, – говорит Юджин, помогая мне забраться на стол. – Сейчас садись мне на плечо и цепляйся ногой за решетку.

Решеткой эту хлипкую конструкцию сложно назвать. Скорее каркас для цветочных горшков. Оттолкнувшись от него, я упираюсь руками в верхнюю часть окна и оказываюсь на карнизе, откуда спокойно могу дотянуться до открытой форточки.


– Черт его разберешь, как теперь забраться сюда. Может, стекло выбить?

– Попробуй достать ручку окна с той стороны, – щурится Юджин.


Солнце выжигает татуировки на моих поцарапанных ногах, пока я пропихиваю голову и плечи в узкий проем. Да уж, ногами вперед было бы проще, да и шорты не сползут. Но так хотя бы нет опасений, что голова застрянет в проеме.


Ручка слишком далеко, однако я уже наполовину внутри. Спустя несколько минут кряхтенья и возмущенного бульканья воды в желудке мне удается просочиться на подоконник.


Юджин победно улюлюкает, спрашивая о внутренностях дома, но мне пока некогда ему отвечать.

Мы не ошиблись! Предположить о спешности отъезда хозяев можно было еще по вещам на лужайке, а теперь не осталось вообще никаких сомнений: отсюда бежали, если и захватив что-то, то лишь самое необходимое.


Я очутилась в детской комнате. Здесь у стены стояла наспех застеленная колыбелька в розовых тонах. Да и вообще, судя по количеству розового, комната принадлежала девочке.


– Кира! Ну что там? – изнемогал Юджин, и я показала ему в окно большой палец.

В шкафу осталась детская одежда, вот только из красного там ничего не нашлось. Хозяева не все побросали, а лишь то, что не успели собрать за… такое чувство, что за несколько минут.


Меня опять прожгло острое иррациональное волнение. Не бывает так, чтобы люди срывались и немедленно сваливали из города насовсем, оставляя такое количество нажитого имущества.

Мой наметанный глаз сразу ищет зеркало: здесь оно даже не разбито, а по размерам идеально для того, чтобы я пролезть могла, а Юджин нет.


Маркером кто-то написал: «Тени могут сливаться, множиться и пугать своей чернотой, но никогда – жить отдельно».


Каких только надписей я не насмотрелась в своих нескончаемых прогулках по заброшкам, но когда встречаешь нечто подобное в РЕАЛЬНО заброшенном городе, воспринимаешь все это совершенно иначе.


Поэтому я переключаюсь на свое отражение.


И без того светлые волосы за две недели выгорели практически добела. А на щеках проступили веснушки. Мое лицо мало кто когда-либо называл красивым. Чаще использовали выражения: смазливая, сосочная и т. д. На самом деле неудивительно, ведь черты у меня как раз под стать этим параметрам: пухлые губы, немного раскосые глаза, курносый нос и веснушки. Много-много веснушек, которых, впрочем, не видно, пока не позагораю как следует. Персонаж из анекдотов про блондинок. Когда-нибудь у меня не будет сложностей с узнаванием собственного отражения в зеркале.


Нетронутыми осталось тут все: от зеркала и одежды до семейных фотографий. К ним-то я и обратилась первым делом.

Да, действительно девочка. Судя по фотографии, еще совсем тугосеря. А еще у нее два старших брата-близнеца, что очень кстати. Ведь у них тоже наверняка есть своя комната с брошенными вещами.


Я вышла на небольшую площадку с лестницей, ведущей вниз, и сразу заметила открытую дверь в другую детскую. Логика не обманула здесь друг напротив друга стояли две двухъярусные кроватки с рабочими столами снизу. Два простеньких компьютера, две прикроватные тумбочки, один шкаф.


Без сомнения, мы с Юджиным вытянули сегодня счастливый билет. Шкаф остался полон одежды, будто из дома вообще никто не уезжал. Будто семья отправилась на каникулы куда-нибудь в Симеиз, к побережью, и вернется через пару дней.


Именно так выглядит шкаф двух подрастающих братишек: одежда сложена, но не слишком аккуратно, некоторые вещи висят на спинке стула, а часть в корзине для стирки. Носки и белье в нижних ящиках, все тщательно выглажено и свернуто. Заботливая у них мама.


Как полагается мальчикам в такой небедной семье, одежда яркая и новая. В том числе носки.

Больше того, меня вдруг посещает неприятная мысль, что все это выглядит слишком идеально. Как будто кто-то знал, что мы с Юджиным будем искать красную пару, и специально положил ее сюда. Два носочка скреплены между собой пластиковой палочкой: их даже ни разу не надевали.


– Кира! – голос Юджина заставляет меня подскочить. Я делаю глубокий вдох, поднимаюсь и замираю в оцепенении.

Дверь закрыта, хотя я к ней не прикасалась.

Отсчитываю несколько ударов сердца где-то в горле, а потом осторожно нажимаю на ручку.


В коридоре ничего не изменилось. Это все разыгравшееся воображение. Недаром говорят, что люди, побывавшие в глубоком даркнете, более прежними не выныривают.

Кладу носки в карман и решительно спускаюсь по лестнице. Я бы заметила, подойди кто-то к двери совсем рядом со мной. Кроме того, щелчок ручки… Я просто забыла, как закрыла ее сама.


Внизу еще больше барахла, чем сверху. Мы с Юджиным исследовали Фанагорею всего один раз, но тогда нам не попадалось такого крутого дома. Почти везде остался только хлам, не нужный даже мародерам.


Входная дверь заперта на щеколду и внутренний замок. Я отпираю и победно махаю Юджину, который уже спешит ко мне. Однако вид у него встревоженный.


– Не хочу тебя пугать, но похоже, что…

– Что? – я уже готова к чему угодно.

– Все нормально, просто тут, кажется, вот-вот пойдет дождь. Ехать по мокрой дороге опас…

– Дождь?! Каким образом, на небе ни облачка?!


Не успев договорить, я поднимаю голову к небу и с изумлением понимаю, что Юджин прав. С моря действительно плывут облака, причем довольно густые. Еще час как минимум у нас есть, но потом неизвестно, в каких условиях придется ехать.


– Только не говори, что предлагаешь здесь переночевать, – вот что мне совсем-совсем не нравится.

– Просто если начнется гроза… Ты же понимаешь, что управлять байком на извилистой мокрой дороге так себе затея?

– Едем прямо сейчас! Носки я нашла.

– Серьезно?

– Детские. Надеюсь, там нет уточнений по поводу размера, – пока я демонстрирую находку, Юджин с любопытством заглядывает за дверь.

– С ума сойти, вот это хоромы! Может, здесь и микроволновка затерялась?

– Кстати, ты не обратил внимания, есть ли у них гараж? Вдруг машину оставили?

Юджин смотрит на меня искоса.

– Закатай губу. Такие на автобусах не ездят.

– Если хочешь успеть до грозы, давай пятнадцать минут на сборы и погнали.


Мы управились даже быстрее.

Юджин хорошенько обчистил кухню, отыскав нераспакованный комплект дорогущих ножей из керамики. Я прошлась по верхним этажам, захватив полотенца, шампунь, зубную пасту и прочие средства личной гигиены. Дорожных сумок, к сожалению, не нашлось, однако двух вместительных рюкзаков нам вполне хватило. Разумеется, я забрала и зеркало тоже, хоть Юджин не переставал ворчать на тему лишнего груза.


Тучи все ближе. Перед лицом реальной проблемы все переживания насчет призраков и галлюцинаций сразу отходят на второй план. Мы погрузили наш хабар на байк и рванули прочь из неприветливой знойной Фанагореи.


***


Существует множество причин для того, чтобы встать на дорожку, ведущую от Мишнори прочь. Однако чтобы с этой дорожки сойти, требуется отыскать другую (простите, я не удержалась, зачеркиваем), требуется отыскать что-то большее, чем просто нежелание вариться в общем котле.

У меня это началось с детства. Я не хотела походить на сестру.

Она была красива, начитанна и добра ко всем, начиная от своих врагов и заканчивая абстрактной «природой». Лера никогда не встречалась со школьной травлей, никогда не разбивала костяшки о свое отражение и не торчала часами за компьютером. Она прекрасно сдала экзамены, поступила на престижную специальность и удачно вышла замуж за москвича. Лера являлась счастливой обладательницей как ста рублей, так и ста друзей, не планируя на том останавливаться.

Но в отличие от всех прочих счастливиц Лера не дожила и до тридцати. Мы с ней только в одном похожи мы обе искали неистово и страстно, но только я одна всегда твердо знала, что именно является предметом поисков.

А сестра… Она искала чего-то такого, что сыпалось на меня с неприличной регулярностью, лишая родителей сна и голоса, когда приходило время собирать камни.


Когда я сказала им, что еду в концертный тур, они со мной неделю не разговаривали.

Когда я сказала им, что сестра умерла, они вообще перестали отвечать на звонки.


Я с детства чувствовала, что дорожки в Мишнори протоптаны сотнями поколений до меня, но заставить себя встать на одну из них так и не сумела.


***


Меньше чем через час мы потеряли всякую видимость.

Будто природа негодовала на нас за то, что посмели вломиться в чужой дом. Юджин был вынужден сделать привал на шоссе под крышей футуристической советской остановки.


Мощенная переливающейся плиткой раковина здоровенного моллюска. Перламутровая жемчужина по центру с выбитой в центре плоскостью играла роль скамейки, куда мы и уселись переждать дождь.

Юджин не переставал на меня ругаться. Наверное, минут десять рассказывал о том, что параноиком быть нехорошо и что надо с этим что-то делать, иначе добром не кончится.

Его можно понять. Это же я настояла на отъезде, хотя прекрасно понимала, в каком положении мы окажемся. Шансов добраться домой, не попав под дождь, у нас, объективно, не было.


Но вы не спешите меня судить. Вы там не были, в этом странном, вовсе не мертвом городе. Змей затаился в траве, венерина мухоловка раскрыла пасть, куница прикинулась мертвой перед молниеносным броском. Чем больше я думала, тем больше убеждалась: Фанагорея тоже хотела сказать нам что-то.

– Нет, ну на хер! – краем уха я выцепила из пространства неумолкающего Юджина. – Когда Ткач вернется, будем решать вопрос насчет твоего лечения.

– В задницу сходи, Юджин, – не выдержала я. – Мог бы вообще ехать без меня.

– Чтобы ты в мое отсутствие изрисовала стены кровью?


Юджин из тех людей, кому легче не отвечать вообще. У меня никогда не было ни склонностей к селфхарму, ни уж тем более к суициду. Я бы давно перестала себя уважать, соверши подобное хоть раз. Но Юджин почему-то постоянно об этом твердит.

Я уже давно уяснила, что прекрасная тактика молчания выручает почти во всех ситуациях. Молчать удобно. Особенно когда начинаешь понимать, что мир совершенно не нуждается ни в твоем мнении, ни в твоих комментариях.


– Что делать будем? – спрашиваю я, когда мой импульсивный спутник несколько поутих. – Ночевать здесь не хочется. Замерзнем. Поехали потихоньку.

– Как ты предлагаешь мне ехать вслепую?! Лучше уж и дальше молчи.


У Юджина плохое зрение, он в очках напоминает крота из мультика про Дюймовочку.

– Могу сесть за руль.

– Я тебе не доверю наше единственное транспортное средство.


А вот на этот выпад у него есть все основания. Водитель из меня никудышный.

Я открываю рот, чтобы успокоить Юджина, но меня опережает гром. Трескучий, расползающийся, словно огромная скорлупа, на мелкие-мелкие осколки. Шипучий, остро-шершавый, неумолимо сосредоточенный.

Мы едва не оглохли.

– Паш, других вариантов нет. Либо я поведу, либо ты.


Юджин решил, что справится. Мой пацан. Домой мы добирались почти пять часов, хотя утром доехали за два с половиной.

К тому моменту уже совсем стемнело и сделалось холодно, как в Питере. Юджин продолжал проклинать меня, но уже тихонько, не расходуя силы зря. По возвращении мы оба пальцев не чувствовали, однако меня переполняло давно забытое чувство единства со стихией.


Никогда не испытывала страха перед неистовым гневом природы, хотя, наверное, стоило бы.

Наоборот.

Когда начинается гроза, мне хочется пойти в поле и лечь на спину, чтобы дождь вбивал в дышащую землю мое хрупкое тело. Я люблю шторм, когда ты не знаешь, сможет ли лодочка добраться до суши. Я люблю волны, которые могут протащить по песку несколько метров, и потом ты будешь неделю залечивать ссадины. Я люблю есть бутерброды со сгущенкой после тридцати пеших километров по болоту. Люблю запах леса и люблю то, что скрывается в его тенях.

Этому чувству полноты нет названия.


__________5. ИВАН ВЕРБОВОЙ


«И, хорошенько спрятавшись поблизости, денно и нощно буду наблюдать – на сей раз снаружи – за входом в мой дом. Пусть это выглядит глупо, но мне это доставляет несказанную радость, и это успокаивает меня. Чувство такое, будто не перед домом своим я стою, а перед самим собой спящим, счастливо пребывая сразу в двух состояниях: и сплю, и охраняю свой сон».

Ф. Кафка. «Лабиринт»


Утром, вопреки всяческим прогнозам, я проснулась раньше Юджина. Обычно он ложится за полночь, а я стараюсь соблюдать режим и отваливаться не позже двенадцати. Тем не менее после вчерашней вылазки, я думала, он проспит до вечера.


Вчера мы так устали, что даже не разобрали хабар. Просто побросали рюкзаки у входа.

Зеркало смотрит на меня задумчиво и выжидающе, будто ждет моего появления, чтобы что-то сказать. Я осторожно вытаскиваю его на свет и собираюсь уже нести в комнату, но на несколько секунд замираю без движения.


Помимо стираного неба в отражении мелькнул невысокий скалистый уступ. У его подножия сереющее побережье. Мы туда не спускаемся, потому что полоска гальки, на которой можно загорать, слишком узкая, а камни вокруг острые и враждебные.


Я знаю, каким бывает море после дождя прозрачным настолько, что в эту прозрачность сложно поверить. Вода как жидкое стекло, и небо, готовое поцеловать свое собственное отражение, все как будто перенасыщено светом. Будто тьма, поверженная в кровопролитной ночной войне, испустила дух где-то под текстурами бесконечных соленых плоскостей.


Сегодня привычный пейзаж выглядел иначе. Я сразу обратила на это внимание, хотя он мелькнул в отражении всего на секунду.

В перламутрово-синей воде, качаясь на волнах и деловито изгибая шеи в процессе поиска пищи под кожей соленого прибоя, дрейфовали лебеди.


Белоснежные и чистые, ослепительно контрастные на фоне ультрамариновой бездны. Я осторожно вышла на улицу и спустилась к бухте по камням, которые едва успели обсохнуть после ночного ливня.

Лебеди меня не боялись. Они как ни в чем не бывало занимались своими лебедиными делами, периодически посматривая, нет ли у меня чего вкусненького при себе. Я же тупо стояла и пялилась на них с берега, не в силах оторвать взгляд.


А потом одна из птиц издала долгий гортанный звук я даже не знала, что лебеди так умеют. После чего все их небольшое семейство развернулось и как по команде двинулось прочь от берега.


Хватит валять дурака и всюду видеть знаки. Знаки существуют не для того, чтобы искать в них подтекст. Их требуется потреблять, а не исследовать.


А потом я увидела темную фигуру. На камнях. Совсем недалеко отсюда.


Я обернулась. Бросилась к скале да, вне всяких сомнений, среди избитой сизости гальки лежал человек. Неподвижно, на животе.

– Твою ж мать!

Будить Юджина времени не было, мне это и в голову не пришло. Я вскарабкалась на утес и спустилась к обнесенному колючкой участку суши. Навстречу промозглому ветру и ледяным лужам, будто не конец лета сейчас.


Камни встречали меня встревоженными криками: ты чего так долго копаешься?! А мужчина, промокший насквозь, растерзанный острыми ракушками, даже не шевельнулся.

– Эй! – кричу я, осторожно спускаясь по скользким валунам. – Вы живы?


Его правая рука морщится от ссадин. Кровь уже остановилась, но, судя по ране, вытекло ее немало. Только тогда я поднимаю глаза и вижу надпись на камне:


Volume 29

S[нечитаемо] 3

W[нечитаемо] 2


Что, черт возьми, здесь произошло?! Неужели первое, что сделал этот тип, чудесным образом спасшийся из пасти голодного моря, написал кровью непонятные символы?


Мне страшно приближаться к нему. То есть я бы никогда не решилась на это в сумерках или ночью.

Судя по цвету кожи, он сильно замерз, но дыхание и пульс прослеживались. Он был жив, этот таинственный счастливчик!


Я аккуратно перевернула его на спину, опасаясь за сломанные кости, но, похоже, и здесь обошлось без травм. А вот коже на лице и груди повезло меньше. Я невольно прижала руки ко рту: содранные лоскуты уже не кровоточили, но сильно отекли и выглядели жутко. Ему срочно требовалась помощь, но поднять незнакомца без Юджина я не могла.


– Кто же вы такой… – прошептала я в исступлении.

Здесь вокруг множество побережий, а это одно из самых крошечных и неприветливых.


На вид незнакомцу можно было дать лет сорок с хвостиком. Он темноволосый и загорелый, как все южане. В джинсах, свитере и куртке. В ботинках.


Я осторожно приподняла его голову, и мужчина сразу застонал, словно пробуждаясь от кошмара. Наверное, стоило разбудить Юджина. Но человек очнулся раньше.


Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и, честное слово, никогда еще не доводилось мне видеть настолько недоумевающий, потерянный, обреченный взгляд.

Потом он начал плакать.

Я представила, как должно быть это больно соленые слезы на открытых ранах, но потом осознала, что он провел на морском берегу как минимум несколько часов.


Может, даже больше. Нас с Юджином не было весь день, а ночью мы не могли обнаружить его присутствие из-за темноты.


– Ольга? – наконец спросил он.

– Нет, я Кира. Вы помните, что с вами случилось?

– Ничего не вышло, да?

– О чем вы? Что не вышло?

Прошло, наверное, минуты две молчания. Я не знаю, что за ступор на нас обоих напал.

– Где мы?

– Двести двадцать километров от Фанагореи.


Незнакомец отрешенно закрыл глаза и лежал неподвижно у меня на коленях еще несколько минут. Пока мне самой не сделалось слишком холодно.

– У нас есть лекарства, – говорю. – Надо раны промыть, вас море сильно потрепало.

– Какое сегодня число?

– Двадцать седьмое августа… вроде.

– Почти месяц, – произнес мужчина одними губами и снова принялся плакать, но уже громче и протяжнее, как раненый зверь.


Юджин сам обнаружил мое отсутствие, а может, услышал нас с кухни. Так или иначе, он избавил меня от необходимости тащить нашего гостя в дом.

Но для начала Юджин очень удивился.


Незнакомец сильно ослаб и наглотался соленой воды. Поэтому мы напоили его чаем и оставили в ванной, в парилке.

– Кто это, блин, такой?! – негодовал Юджин. – Почему ты все время находишь каких-то неприятностей на задницу?

– Он сказал, его зовут Иван Вербовой. Слыхал когда-нибудь?

– Нет, не слыхал. Мало ли вокруг бомжей, чо, теперь всех подбирать будем? – и добавил чуть мягче: – Держу пари, какой-нибудь заводной кутила прибухнул на катере с пацанами да и брыкнулся на радостях за борт.

– Сомневаюсь, Паш. Он очень расстроился, увидев меня. Сказал: «Ничего не вышло».

– Может, они забились с кентом море переплыть в грозу.

– Ага, или рванули на зов русалки, – хмыкнула я. – Ладно, сейчас оклемается и расспросим.


Ивану Вербовому действительно повезло. Он и впрямь оказался за бортом этой ночью. Сражаясь со стихией, отделаться ссадинами, пусть и такими многочисленными, было большой удачей.

У него не нашлось ни переломов, ни вывихов. Пара ушибов, мелкие синяки да шок вот и все последствия.


Сегодня очередь Юджина стряпать завтрак. Пока он возился на кухне, мы с гостем и чаем расположились на диване. Для полноты картины не хватало только камина, ибо немного виски в чай я Вербовому плеснула.

– Как себя чувствуете?

Он не ответил. И не потому что сказать было нечего. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Это прибитое молчание, кричащее громче тысячи голосов.

– Ну хорошо, я начну сама. Наверное, вам интересно, где вы оказались. Этот маяк долгое время пустовал, но теперь мы с Юджиным здесь живем. Паша Юджин мой друг. А я Кира. Очень приятно.

– Я знаю, кто ты, – резко оборвал незнакомец и так же резко умолк.

– Простите?

– Кира, что он сказал? – нахмурился Юджин, отвлекаясь на секунду от готовки.


– Откуда вы меня знаете? – на этот раз смотрю на него без сочувствия. – Вы что, за нами следили?

Вместо ответа Иван Вербовой залпом опустошил стакан с раскаленным чаем. И отвернулся.

– Тебя зовут Ольга. Можешь не вешать мне лапшу на уши.

– Не горю желанием вам что-то доказывать, особенно после… – я помедлила. – После этой страшной ночи. Но увы, я не Ольга. Я Кира Ницке.

– Чеширские Коты никогда не говорят честно, – прохрипел Иван. – Но я слишком устал, чтобы выслушивать очередную ложь. Даже после того, что ты пережила, поверь, я бы и врагу не пожелал… Однако на сочувствие тоже сил нет.


Я похолодела. Кем бы ни был этот тип, он как минимум знает о Чешире. А значит, и о Сети в целом. Что если то письмо тоже подбросил он?


– Что за хрень вы написали на камнях?

– Я? Написал на камнях?

– Да, там странная надпись, – кивнула я, уже не уверенная в собственных словах.


– Давай прогуляемся, – предложил Вербовой. – Покажешь. Судя по всему, завтрак еще не скоро.


– Вы куда? – в Юджине то ли забота проснулась, то ли синдром вахтера. – Вам отдыхать надо! А Кире не ходить одной с незнакомцами!

– Мы ненадолго, – говорю. – Иван хочет объяснить мне что-то. Правда?


Вербовой промолчал, но его взгляд красноречиво ответил на все вопросы. Мы вышли на уступ, где любили гнездиться чайки. Загадочная надпись подсмылась волнами, но все еще была видна.

– Я не знаю, что это, – сказал Вербовой. – А возможно, не помню. Все слишком перемешалось.

– Но ведь зачем-то вы это написали! Что, никаких догадок?

Вербовой не ответил. Видно было, что расспросы доставляют ему дискомфорт.


– Как вы попали в море? – тут же спросила я, на что наш гость лишь выразительно поднял брови.

– А тебе доводилось смотреть на поверхность воды изнутри?

– Зеркальная поверхность, да? Но это же…

– Невозможно? Сколько человек, по-твоему, знает о возможности входить в Сеть через поверхность зеркала?

– Много. Два года назад это явление активно форсировалось в определенных кругах. Но не важно: людей, способных находиться в физической Сети, критично мало. Лично я не знаю никого, помимо себя.

– Приятно познакомиться, Ольга, теперь ты знаешь еще одного.

– Меня зовут Кира.

Вербовой молча просканировал меня глазами с ног до головы. Не могу сказать, чтобы он выглядел психом, но свою точку зрения на вопрос о том, кто я, совершенно точно имел. Пусть с моим его мнение и не думает совпадать.

– Коль тебе так легче, так тому и быть, – сказал Иван Вербовой. – После всего того, что они с тобой делали, нет ничего странного в стремлении обрести новое «я».


Пока это новое «я» или желание выяснить о нем побольше не возобладало над здравым смыслом, я решила перевести тему.

– Никогда бы не подумала, что поверхность воды может заменить зеркало.

– Для входа в Сеть требуется взломать зеркало с компьютера. Но для выхода достаточно просто найти изнутри любой отражающий предмет.

– Это мне известно.

– Тогда тебя не должно удивлять, что я выбрался из-под кожи моря. Это единственная лазейка, которую мне удалось отыскать.

– Вы что, каким-то образом застряли в Сети?

Все, кто там бывал, не стали бы удивляться подобному. Но я не думала, что, вернувшись после длительных блужданий по даркнету, можно вообще сохранить рассудок.


Впрочем, судя по взгляду Вербового, рано делать выводы.

– Почему, когда вы меня увидели, сказали: «Ничего не вышло»?


Вместо ответа он жестом велел мне следовать за ним. К берегу. Туда, где я его нашла.

Судя по всему, Ивана не волновали его телесные повреждения. Он спустился по камням к кромке воды, даже не поморщившись.


Мне ничего не оставалось, как идти следом.

Знаете это невыносимое щемящее чувство, когда ты понимаешь: среди сотен тысяч человек ты наконец встретил того, который может понять тебя? Может себе представить, что ты чувствуешь, потому что и сам побывал в том же безграничном лабиринте. И вот вы стоите друг перед другом. Молча. Потому что оба осознаете всю ничтожность вербального общения.


– Ладно, послушайте, – говорю, наконец. – Надо с чего-то начинать, раз вы здесь. Можете задать вопрос мне, а я задам вам. Но условие такое: мы отвечаем друг другу. Договорились?

Вербовой лишь усмехнулся, глядя куда-то под воду. Сколько же он там пробыл?


– Хорошо, – кивнул он, усаживаясь на камень. – Я начну. Что заставило тебя и твоего друга сюда переехать?

– Разве вы не знаете?

– Так себе ответ, если честно.


На своих же условиях попадаешься. Ладно, раз уж начали, нечего жать на тормоза.

– Я создатель четырех синесцен, одна из которых привела к гибели группы молодых людей. Среди них была моя сестра.

– К гибели?

– К самоубийству.

– Слыхал об этом, вот только так и не понял, что собой представляют эти… как ты сказала?

– Синесцены. Вы правда не знаете?

– Просвяти же меня.

– Ну хорошо, – говорю я, приготовившись долго и подробно пояснять.


Синесцена по факту являет собой музыкальную дорожку. Это довольно тяжелый аудиофайл длительностью от сорока минут до часа с половиной.

Но есть, как говорится, один нюанс.

Человеческий мозг, работающий в разные периоды активности с разной частотой, способен вступать в резонанс с некоторыми видами волнового излучения. Синесцена как раз использует этот механизм.


Иван Вербовой внимательно на меня смотрит.

– В далеком 2007-м, помнится, было что-то такое. Аудионаркотики?

– Нет, – я невольно морщусь. – Мы делаем работу куда филиграннее.


Я говорю:

– Не буду раскрывать принцип создания синесцен, скажу только, что для воспроизведения определенного набора эмоций требуется сначала эти эмоции выделить. Мы не синтезируем чувства де-ново, мы их улавливаем и собираем прямиком в Сети.

– Эмоции в виде кода?

– Угу, – я вытягиваю шею, дабы убедиться, что Юджин не подслушивает. – Сеть не только пишет нашу реальность, она еще и впитывает ее. Видоизменяется вслед за ней, как огромная автономная фабрика по работе с информацией. И если знать, в какие архивы заглянуть, можно найти все что угодно.


Мы даже особо не искали. Достаточно было выделить код эйфории, как тут же обнаружились и оргазм, и благодарность, и уверенность, и признание, и многие другие замечательные вещи. Большинство из них имеет единообразную конструкцию, которую достаточно легко уловить, если написать и расставить специальные ловушки.


С помощью них мы находим и вырезаем эмоции в виде кода, чтобы потом незаметно встроить их в аудиофайл.


– Человек ничего не заметит, если будет пытаться найти это с компьютера. Сеть многомерна и имеет массу пространственных карманов, которые никогда не зафиксировать в рамках нашего ограниченного трехмерного мира. И уж тем более в рамках двухмерного монитора. Таким образом де-юре синесцена это просто аудиофайл.

– А де-факто?..

– Де-факто это нечто невероятное.

– Вот оно что. Те ребята, которые погибли, они тоже так думали?


Я смотрю на Ивана, прищурившись. Этот человек мне не опасен. Его не моя работа интересует, а что-то иное. Я никак не могу понять, что именно. Однако без моей откровенности он вряд ли станет тратить время на рассказы.


– Ваша очередь отвечать на вопросы, Иван.

– Ну что ж, пожалуй, – не стал упрямиться Вербовой. – С чего начнем?

– Нам пару недель назад пришло письмо. Вы его отправили?

– Письмо? Какое еще письмо?

Судя по его глазам, он не обманывал. В них вообще ничего не отражалось, кроме смертельной усталости.

– Ладно, похоже, и тут мимо, – я скривила губы. – Тогда расскажите о том, что произошло до того момента, как вы очнулись сегодня на побережье.


Мой собеседник снова уставился куда-то на воду.

– Я работаю программистом в хорошей фирме. Она испанская, в Фанагорее филиал. Мы выпускаем софт для кол-центров. Может быть, слыхала о data-science? Асфес технолоджис.

– Что-то слышала, но точно сказать не могу.

– Не важно. В свободное время я любил исследовать чертоги, закрытые от невежд и лопухов. Я, как и ты, Ольга, нетсталкер. Скользящий. Чеширский Кот, если угодно. Я лично видел Архитектора Муравья и занимался одно время поиском его следов. А нашел… нашел вскрытое зеркало прямо в этом маяке. Месяц назад.


– Не может быть, – качаю головой. – Вы что-то путаете. Месяц назад мы уже здесь жили.

– Ты сама сказала, что сегодня 27 августа. Не дури мне голову, я прекрасно помню тот проклятый день, когда рискнул сделать шаг внутрь.

– То есть вы не взламывали зеркало, а использовали уже вскрытое?


Я задаю этот вопрос, а сама мысленно ставлю еще одну галочку в столбец его помешательства. Не мог Вербовой через то зеркало пройти. Оно заблокировано изнутри. Кроме того, мы его запечатали, чтобы ни войти, ни выйти было нельзя. Теперь это просто кусок стекла с металлическим напылением, плотно завернутый в брезент.


– Я понятия не имею, как взломать зеркало, – говорит между тем Вербовой. – Однако моих начальных знаний хватило, чтобы разобраться, куда я попал и как это все работает.

– Никто не знает, как Сеть работает, – вставила я.

Иван резко затих, будто сбившись с мысли. Пока он вновь на нее настроился, прошло, наверное, секунд тридцать.

– Ты помнишь свой первый визит туда? В Сеть. Что ты чувствовала? Экстаз сродни хорошей дозе, верно? Переполняющее до краев напряжение, будто через твое тело раз за разом прогоняют мощнейшие электрические разряды. Но ты не умираешь, твое сердце бьется в этой чужеродной нечеловечески многомерной ментальной мясорубке. Все быстрее и быстрее. А потом ты либо распадаешься, либо сходишь с ума, либо становишься богом.

Последнее случается до неприличия редко. Но случается. Мы с тобой тому яркое подтверждение.


Ненавижу, когда свалившаяся на голову удача становится толчком для появления «комплекса бога». В этом нет нашей заслуги. Никто не выбирал, каким родиться.


– Откуда вы вообще про меня узнали? Я не была в Сети почти полгода.

– Врешь. Твой последний визит пришелся на апрель.

– Ну почти полгода, – я невинно пожимаю плечами. – И все же откуда?

– Из Умбры.


Я выпрямляю спину.

– Что еще за Умбра?


Он снова смолк, притом все вокруг как будто смолкло вместе с ним.

– Ты знаешь, что если взять бесконечное количество обезьян и посадить их за печатные машинки, то рано или поздно одна из них напечатает «Гамлета». Да, напечатает, просто ударяя по клавишам в случайном порядке. А теперь представь, что ты очутилась внутри библиотеки, содержащей все «тексты», что родились в процессе. 99 процентов, конечно, будет составлять простой информационный шум, но если обладаешь достаточно большим количеством времени… скажем… бесконечно большим… Можно найти очень любопытные вещи. Шекспировского «Гамлета» с альтернативной концовкой, например. В оригинале, конечно же. Какой-нибудь русско-китовий разговорник… Или книгу с иллюстрациями о собственной жизни.


– Что вы об этом знаете? – резко перебила я. Внутри все натянулось как струна. – Это что, вы тот скетчбук подбросили?!


Его взгляд не предвещал разгадок. Вербовой блуждал по камням, словно искал там карточки со своей речью.

– Мы договорились не молчать!

– У меня нет ответа.

– Как это «нет»?! Ответ проще пареной репы: либо вы, либо не вы! Что тут думать?

– Если рассматривать ситуацию в таком ключе, то я ничего никуда не подбрасывал. Я несколько лет не мог выбраться из этой чертовой библиотеки. Однако то, на что я там наткнулся, вряд ли можно считать совпадением.

– Вы сказали, что вошли в зеркало месяц назад!

Еще один пункт. Не будь рядом Юджина, который точно так же присваивает пункты безумия мне, я уже давно закончила бы этот разговор.


– Время в глубокой Сети не поддается земным законам. Оно там варится, чтоб здесь ни у кого не случилось припадка.

– Что такое Умбра?

– Не говори мне, что ты не знаешь.

– Как глубоко вы погружались? – не уступаю я. – Отвечайте.

– Думаешь, я считал? Достаточно глубоко. Странно, что ты сама меня не помнишь, ведь мы достаточно тесно общались, пытаясь найти выход.

– Мы с вами не знакомы.

– После этого путешествия я и сам не уверен, что с собой знаком.

Чертов замкнутый круг.


– Я была на текстурах, где хранятся слепки тизеров к фильмам 2030 года. Один даже попыталась посмотреть, и, возможно, мне удалось. Это пятый. Чеширские струны памяти хранятся на седьмом. Туда можно забраться через некую вазу Клейна с определенным набором ключей. На шестой уровень я пробиться не смогла. Ниже десятого расцветает царство гиперболической тригонометрии, черт ногу сломит. Но если опуститься еще на пару ступенек вниз, можно обнаружить пространство, переполненное снами.

Там очередная замутка с измерениями: нечто вроде города-лабиринта. Царство дверей, за каждой из которых миры снов целая бесконечность постоянно создающихся и разрушающихся вселенных. Гротескных и нестабильных.

В тех реалиях размытие настолько мощное, что идти дальше опасно. Ниже, насколько мне известно, не забирался никто. Итак, где же эта ваша Умбра?

– Глупо пытаться классифицировать многомерное пространство с помощью такой примитивной системы. Ты же знаешь, что никаких уровней не существует.

– Темпераментов и знаков зодиака тоже. Как и наших имен. Как и чисел. И математических формул. И дат. Есть только то, что можно посчитать. Давайте не будем списывать со счетов систематику, без нее в этом океане хаоса не продержаться и двух минут.

– Я не знаю, как тебе объяснить, что такое Умбра, – устало сказал Иван Вербовой. – Странно, что ты сама не помнишь. Наверное, это какой-то защитный механизм сознания.

– В Сети много непонятного. Мы же не можем ее всю осмыслить. Мы вообще не должны были ее обнаружить.

– Должны не должны… Кто это сказал? – Иван посмотрел на меня с сочувствием. – Прости за токсичность. Ты наверняка не виновата, что чем-то им там насолила.

– Хотите сказать, за мной охотится нечто э-э…

– Поначалу я тупо лазил по сайтам. Знаешь, есть множество очень красивых сайтов. Насколько ты вообще разбираешься в программировании?

– Не очень. Я хорошо владею графическими редакторами, немного умею в веб-дизайн, немного пишу музыку. Но все на уровне самоучки.

– А вот я хорошо разбираюсь. И поэтому мне чудовищно хотелось увидеть все эти храмы изнутри. Целые дворцы! Монументальные пагоды и древние города! Увидеть, почувствовать, попробовать на вкус. Сеть ведь не предстает перед человеком в виде простого кода, хотя при желании его можно разглядеть. Код мимикрирует под гостя, принимает форму понятных ему метафорических проекций.


Если ты на форуме увидишь кафедру с кучей рядов и микрофонов. Если на Ютубе белую пустыню с огромной системой прямоугольных бассейнов, в каждом из которых мини-кинотеатр. А твои любимые графические редакторы…

– Это как прозрачная многоэтажка, где каждый этаж отдельная текстура со своим набором функций и возможностью их менять. Да, я видела. Можете не рассказывать.

– Поначалу это все имеет вполне себе человеческий вид. Плотность информации не слишком большая, и ты можешь спокойно двигаться. Но чем глубже опускаешься, тем тяжелее себя сознавать. Тебя как будто смазывает потоками кода, совершенно немыслимого кода. Частицами памяти. Вот именно там-то я и понял, что забрался слишком глубоко. Угодил в какую-то петлю, которая не давала мне выскочить на поверхность. И добраться до зеркала.


– У вас были какие-то защитные программы?

– А такие существуют? – усмехнулся Иван. – Нам бы поучиться друг у друга. Вот только я после этого чудесного опыта в Сеть ни ногой.


– Как же вам удалось выбраться?

– Не помню. Я вообще очень смутно помню то место, где застрял. Помню только само состояние… Текстуру этой вездесущей Умбры. Я думал, задохнусь в ней.

Знаешь, когда ты застрял в текстовой трубе, в постоянном движении, чувствуя, что часть твоего тела уже не существует… Так вот, ты уже отчаиваешься выбраться, как вдруг видишь, что сквозь пространство вокруг тебя начинает просачиваться что-то чужеродное. Будто пот на поверхности кожи. Только кожа у нас трехмерная, а тут в ее роли выступает каждый квадратный сантиметр воздуха вокруг тебя.

– Текстовая труба? Вы имеете в виду Вавилонскую библиотеку?

– Бесконечная библиотека, не имеющая как физических границ, так и текстовых. Все комбинации символов на всех доступных миру языках, которые когда-либо существовали или только ждут своего часа, чтобы появиться.

– Это невозможно, – качаю головой. – Я видела программу, которая должна иллюстрировать Вавилонскую библиотеку. Тексты не хранятся там. Их генерирует система в ответ на конкретный запрос. Ему присваивается свой адрес и номер. Какие-то строгие параметры в открытом доступе. Все сделано так, чтобы читатель смог в это поверить.


Вербовой молчал. Я вижу: ему есть что сказать. Как минимум, что он не поверил ни единому слову, потому что его реальность категорически отличается. Слишком знакомое выражение лица.


Он сильно нервничал. Наверное, вспоминать о таких вещах не слишком приятно.

– Я провел в этом лабиринте несколько лет, но по ощущениям прошли столетия. Читала Гарри Поттера в детстве? Дементоров помнишь?


– Я слышала много баек о Сети, но о таком впервые.

– Это еще не все, Оленька.

Оно пытало меня. Заставляло задыхаться под водой, потому что знало: смерть от удушья мой самый жуткий кошмар. Оно скрывало выход. Каждый раз, когда мне вот-вот должна была открыться брешь, что-то менялось. Этажи путались между собой, книжные символы менялись местами. То, что мне удалось выбраться, не знаю, как в это поверить. Мне повезло. Чудовищно повезло.

– Но когда вы меня увидели, вы сказали…

– Что ничего не вышло, да. Потому что я увидел твое лицо. Именно это лицо на страницах каждой книги. Я скорее лица собственных детей забуду, чем твое. Твое нарисованное лицо, твое искаженное страхом детское лицо, твое счастливое лицо во сне.

Я видел, как ты делала первые шаги, как мама возила тебя на санках зимой вокруг дома. Почему я застрял именно на этом фрагменте среди бесконечного калейдоскопа прочих? Твои невеселые школьные годы, еще более невеселые годы в универе, друг, который тебя изнасиловал в 15 лет и которого ты простила. Бесконечные переезды, случайные связи, бурное хаотичное творчество в стол, смерть сестры, разрыв с отцом, первая синесцена…

Не спрашивай, почему.

Я понятия не имею, что у тебя за отношения с Сетью. Но я хочу просто сказать тебе, что Умбра так просто тебя не оставит.

– Надеюсь, вы что-то перепутали.

– Я думал, что сошел с ума. Умбра впивалась в нутро, знаешь… выдирала с корнем самое сокровенное. Душила меня. Перманентно, без остановки душила на протяжении многих лет.

– Но при чем тут я?

– Ты действительно ничего не помнишь?

– Что я должна помнить? Вы, похоже, и правда путаете меня с кем-то!

– Или ты каким-то чудесным образом смогла не только сбежать, но и забыть весь этот кошмар.

– Мне очень жаль. Я не знаю, что за явление, с которым вы столкнулись, но поверьте: за полтора года регулярной работы в Сети я ничего подобного не встречала.

– Из всего того ужаса, что там происходит, я сумел четко распознать две вещи. Во-первых, эта Умбра умеет мыслить.

– А во-вторых?

– Во-вторых, она очень тобой недовольна.


Ивана била мелкая дрожь, словно он только что сошел с электрического стула. Я решительно поднялась на ноги.

– Спасибо, что предупредили. Буду настороже.

– После того, что они сделали в редруме, им следует оставить тебя в покое. Возможно, после моего визита ты будешь проклинать меня и то… что я заставил вновь об этом вспомнить.

– Да о чем вспомнить?! – не выдержала я. – Что еще за редрум?

Иван посмотрел на меня изнеможенно.

– Ладно, Оля. Все в порядке. Мы живы и здоровы, правда?


Могла ли я сознательно вычеркнуть из памяти какое-то важное событие? Возможно, настолько жуткое, что жить с ним казалось невыносимым. Могла ли я зайти в свою Чеширскую линию и сознательно вырезать кусок воспоминаний, чтобы потом не иметь даже ни малейшего понятия о том, что было?

Чем больше я думала над этим, тем сильнее начинала болеть голова. Если предположить, что это так, значит, как минимум нашлись основания. Значит, искать ответ в белых пятнах воспоминаний опасно. Никто не станет кромсать свой код без надобности.

Однако, даже если предположить, что все это так, меня никогда не звали Ольгой. Я Кира Ницке. С самого рождения.

Кира Николаевна Ницке. Третья группа крови. Резус плюс.


– Ладно, – говорю. – Вы правы. Главное, что мы живы и здоровы сейчас. Идемте завтракать?

– Да, если позволишь. А потом буду благодарен, если разъяснишь, где здесь ближайший автобус, чтоб добраться домой.

– Куда домой?

– В Фанагорею, куда ж еще?

– Но…


Я медленно отступаю назад и запинаюсь о камень. Иван смотрит на меня без единой крупицы сомнения.

– Что «но»?

– Фанагорея, которая в двухстах километрах отсюда?

– Ну да, – произнес он, однако, судя по взгляду, уже не так уверенно. – Ты сама так сказала.

– И у вас там жена? Дети? Работа?

– Да, верно, – хмурится Иван. – А в чем, собственно, дело? Ну да, за месяц моего отсутствия про работу уже нельзя точно сказать, но жена вряд ли успела найти другого.

– Вот как. Ну ладно, сейчас разберемся.


Я ни хрена не понимаю! Что за чушь он несет?


– Ну-ка постой, – он не дает уйти, встав между мной и единственным плоским камнем, по которому можно подняться. – Что это ты так занервничала?

– Ну просто… – протянула я. – Понимаете…

Мне следовало подумать. Подумать подольше. Поднять навыки общения с Юджиным, которому никогда нельзя напрямую сообщать плохие вести. Мне следовало собрать в голове все самые мягкие слова для того, чтобы убедить этого человека сохранять спокойствие. Но, как назло, меня вновь накрыл опустошающий ступор. Когда ничего, совершенно ничего путного не приходило в голову.

– Фанагорея давно заброшена, в ней никто не живЕт уже два года, – сказала я. – Понятия не имею, о чем вы говорите.


Слова сами слетели с языка, и я тут же осознала, что тактика молчания все же эффективнее. Иван если не ждал этих слов, то, безусловно, боялся в глубине души чего-то подобного.

Потому что он поверил мне практически сразу.


– Они предупреждали. Умбра предупреждала, – шептал он, бешено бегая глазами по песку. Это все из-за твоего побега. Ты не должна была от них убежать.


Надо было убираться. Нестабильная психика Ивана сейчас вела себя не лучшим образом.

– Стойте, стойте, подождите! – я старалась говорить как можно спокойнее. – Угомонитесь, сейчас разберемся, хорошо?


– Что ты им сделала? – порезанное лицо Вербового искажала гримаса страдания. Если бы сейчас зафиксировать его состояние для синесцены, можно было бы создать серьезное оружие массового поражения. – Что ты натворила?!

– Успокойтесь! Пожалуйста! Вы меня пугаете!


Никогда не понимала, как себя вести в таких ситуациях. Вот и сейчас. Просто в какой-то момент стало ясно, что новость о Фанагорее привела Ивана в бешенство. А потом он схватил меня за шею. Я помню, как закричала, как оказалась в воде, под водой, а потом уже сложно сказать, как все было.


И знаете, когда нет времени на осознанные мысли, глаза как будто стремятся зафиксировать как можно больше напоследок. Время словно растянулось как резина и в этом бесконечно эластичном вакууме замерло крошечным насекомым в капельке янтаря с лентой кинофильма перед глазами. На скале бледнела надпись. Бордово-черная с мелкими подтеками:


Volume 29

S[нечитаемо] 3

W[нечитаемо] 2


Я бесконечно помню это одно-единственное мгновение, растянутое на такой длительный срок, что его действительно проще рассматривать в виде череды кадров. То ли сменяющих друг друга, то ли нет. Вот я толкаю обидчика коленом по носу. А в следующем кадре уже вырываюсь из его узловатых ручищ и плыву прочь. Каждый гребок, каждый сигнал мозга в мышцы, предшествующий гребку, отдельный кадр.


Я дискретно и неумолимо плыву к крутому утесу за холмом. Взбираюсь на камни и бегу, как не бегала еще никогда.


__________6. СОРОК ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ


Самый офсетный из всех офсетных миров, что мне доводилось посещать, кажется, размыкает объятия. Дай мне вдохнуть унцию обычного кислорода, без электрической радужной проволоки, без искристой музыки и ритуальных танцев.

Ведь счастья не должно быть слишком много, а не то я растворюсь в нем окончательно. Счастье это дозированная водичка в холодных пластиковых стаканчиках, которая иногда заливает мерцающие угольки в глубине.


Как это было? Как в кино.

– Мне кажется, будто мы стоим у истоков формирования новой фэшн-индустрии!

– Подпольной фэшн-индустрии!


Валера Ткачев листает огромную и жуткую гугл-таблицу на компьютере с сияющей разноцветной клавиатурой. Еще двое Юджин и серьезный мужчина Борис, которому для завершения образа явно не хватает сигары, пакуют мерч в пакеты.

– Найдите эльку! – футболку размера L.

Но я не могу, хотя очень хочу помочь.


– А там, в другой комнате обезьянки шьют. И эту партию мы отправляем куда-то в Штаты, а эту в Катманду.

Сколько бы они ни разбирали эти футболки футболок становится только больше. Они респаунятся прямо из недр дивана. Запечатанные пакеты постепенно заполняют половину всех доступных плоскостей, а затем переползают в центр. Я танцую со здоровенным бокалом апельсинового сока. Все окна и кирпичная кладка мокрой улицы танцуют вместе со мной. Наверное, однажды я перестану их бояться, этих людей.

А еще (маленький спойлер) в конечном итоге они меня примут.


Потом просыпается Пандора. Наша работа за время ее сна перешла из состояния «пандастагназис» в состояние «хаусокинезис». Мы развернули деятельность площадью с целую квартиру.

– Почему не играет пиздатая музыка? – спрашивает Юджин и включает Петрика Путяху. – Артхауса в хату!


– Вот есть ленивая парочка: Юджин и Кира, и у них есть активный Ткачев, – говорит парень с восточным разрезом глаз. – А есть ленивый я. И у меня такой же ленивый менеджер, который нашел себе еще более ленивого зама. Вот, наверное, почему у нас все идет через хуй.


Легким движением носа Юджин повышает свою производительность почти вдвое. А мы продолжаем веселиться, танцевать и есть мороженое.


Мы читаем письмо фаната. Ему нужен автограф на футболке, но есть один нюанс. Вместо сопроводительного сообщения он оставляет целый, блин, квест на несколько абзацев, сопоставимый по размеру с неплохой такой пастой.

«Оставь автограф в каком-нибудь видном месте, но при этом чтобы не слишком видном, чтобы не выглядело кричаще, надпись сделай не очень большой, но и не очень маленькой. Оглянись вокруг и напиши три любых слова, которые увидишь вокруг себя и которые наиболее точно отражают твое нынешнее состояние. Если можно, пароль от архива со следующей синесценой, но если нет, то хотя бы ее название, ну или пожелание для меня в виде небольшой загадки…» Я, к сожалению, не помню концовку, так как здесь мы уже загибались от хохота.

Что может быть лучше, чем веселиться и смеяться, не боясь, что тебя за это осудят? Найти общество, которое принимает тебя, разве не потрясающе? Вот какое счастье на вкус, когда оно прикасается к губам.


Я пытаюсь объяснить Ткачу, почему так важно мне именно сейчас войти в зеркало и запечатлеть это состояние для синесцены. Со мной такого никогда не было прежде, и я знаю, что больше не будет.


Дита Редрум поет для меня, когда я практикую магию с предметами. Океан маленьких вещей, каждая из которых тоже хочет быть частью чего-то большего. Поэтому я раскладываю их по смыслу, чтобы похожие вещи оказались с похожими. Это очень удобно: посуда оказывается с посудой, а мусор с мусором. Никогда еще всем этим вещам не было так тепло. Сегодняшним вечером я примеряю дар Юджина: снижать энтропию вокруг себя. Но по иронии судьбы я люблю растущую энтропию. Люблю властвовать над хаосом, а не приводить его к порядку.


Зато здесь так тепло, как никогда не бывало, ведь здесь, в царстве потомков Кая и Снежной королевы, как будто стали чуть-чуть теплее две самые холодные льдинки мои собственные глаза.

Я нахожусь внутри, и я смотрю с улицы на девочку за стеклом. Ей больше не холодно. И не будет по крайней мере ближайшие шесть часов. Вот какое счастье на вкус.

Лиловое.

Сцифоидное.

Доверительное.


Это был день, когда я впервые осознала, как далеко мы зашли. Не на концерте днем ранее, где PANDA представила уже третью по счету синесцену. И не после него, когда фанаты около часа не давали Пандоре выйти, требуя автограф.


Понимание того, как далеко мы зашли, появилось, когда мы паковали в пакеты мерч. Бесконечные футболки с нашим лого ждали своего часа, чтобы отправиться навстречу к тем, кого нам уже удалось согреть.


Эти люди не видели моего лица, но именно моя работа сделала их чуточку счастливее.

Двести тридцать тысяч подписчиков в группе. Полторы тысячи зрителей на каждом концерте. Почти триста проданных футболок в первый день.


Мы неслись так стремительно, что дух захватывало.


Помню, мы с Ткачом уже перед сном сидели на подоконнике и, свесив ноги вниз, допивали вишневый блейзер. Почти год назад. Сентябрь еще не успел принести с собой холод и комаров: мы будто впитывали теплоту из воздуха.


– Нужно десять синесцен. Их можно будет продавать на тунце как самостоятельный продукт. Надо успеть сделать это сейчас, потому что правового статуса у нас пока нет. И документы на товарный знак рассматривают полгода.

– Ничто не пугает меня так, как бюрократия.

– Этим даже голову не забивай. Я вообще думаю, может, как-нибудь исхитриться и сделать патент?

– Исключено, – качаю головой. – Тогда придется раскрыть механизм создания синесцен, а без него они простой аудиоряд.

– Это не важно. Перед нами сейчас и так все дорожки открыты.

Никогда не видела Ткача таким воодушевленным. Обычно он не снимает маску серьезности, потому что в этом калейдоскопе событий серьезность и ответственность его единственные ориентиры.

Но тогда… В тот вечер он выглядел по-настоящему счастливым.


– Десять это очень много, – сказала я тогда. – За год справлюсь, но быстрее вряд ли. Плюс нам ведь теперь нужны семплы Пандоры, раз мы решили делать акцент на нее.

В отличие от Юджина Ткач иногда демонстрирует чудеса тактичности. Я ведь даже не вкладывала в голос обиду, а он каким-то образом просек.


И обернулся в комнату, где Пандора заливисто хохотала, играя с кем-то в щекотку и разливая при этом пиво на кровать. Ее блестящие темные волосы разметались по пледу и наэлектризовались, как если о воздушный шарик потереть.


– Кира, – сказал Ткач со вздохом. – Это всего лишь коммерческий ход. Мы не можем раскрывать миру тебя как создателя синесцен. Подумай сама! Сразу начнется: а как, а законно ли это, а тестировалось ли это? Ты и сама не представляешь, как те, кто изрядно хлебнул славы, мечтают о тени.

– Мне все равно, Валера, – говорю. – О чем мечтают другие. Я должна быть на ее месте.

– Мы о твоей безопасности заботимся, глупая.

Ткач не юлит. Я его хорошо знаю, он действительно честен со мной. Опустим тот факт, что он недоговаривает Пандора журнальная красавица, у нее актуальная внешность обторченной, ебанутой на всю голову провинциалки с идеально тощим телом и холодным, равнодушным лицом. Это то, что сейчас нужно зрителю, глупо не понимать. Логика у Ткача железобетонная, вот только…


– Понимаешь, – ласково говорит Валера. – Если на тебя сейчас это все обрушится, ты и работать-то спокойно не сможешь. Представь личку, забитую вопросами о том, когда концерт, когда новая синесцена, можно ли поменять размер футболки, можно ли встретиться с тобой, чтобы подарить подарок, где обсудить подписание контракта на импорт мерча, а еще все эти эсэмэмщики бесконечные, которые будут названивать тебе с утра до ночи и рекламировать свои услуги.

Тебе будут звонить банки в девять утра и предлагать открыть у них расчетный счет. А потом они же будут перезванивать в двенадцать и спрашивать, не передумала ли ты. Тебе будут звонить по пять раз в день создатели битов, начинающие музыканты и околорэперы, желающие засветиться где-нибудь на бэке в новой сцене. Тебе будут звонить те, кто по каким-то причинам не дозвонился до меня.

А еще обсуждения твоего заспанного лица, мелькнувшего на какой-то фотке, твоей фигуры и одежды. Они будут осуждать тебя за каждый плохо накрашенный глаз, за каждую плохо подобранную вещь. За каждую неуместную, на их взгляд, ноту.

Они поднимут твои детские фотографии. Они найдут твоих одноклассников. Они всё тебе припомнят: и школу, и прыщи, и пацанский цитатник, и тройку по литературе в аттестате.

Хейтеры! Ты знаешь о том, что у Пандоры есть хейтеры? Они уже называют ее тупой безыдейной шкурой при каждом удобном случае, хотя сами даже «В лесу родилась елочка» поют с трудом. Хочешь себе такую участь?


Я молчу.

– И в списке лишь то, что мне удалось с ходу вспомнить. Позволь мне избавить тебя от всего этого.

– Ты так заботлив, – хмуро улыбаюсь я.


Нет, я вовсе на него не зла. Больше того, я сама предложила эту идею. Пандора идеальное лицо бренда. У нее, что называется, «товарная красота», очень благородные черты лица и кожа словно из фарфора. Она выше меня почти на голову, а знакомых по всей стране у нее больше раз в двадцать. К тому же она сестра Юджина, которому можно доверять. Великолепный кандидат.


– Ей все равно, что за начинку мы предлагаем, – говорит Ткач примирительно. – И в случае чего отчитываться за все придется не вам. Юджин это понимает.

– А Пандора?


Ткач усмехается и делает глоток из бутылки.

– Пандора понимает достаточно. А я верю, что у нас у всех достаточно таланта и здравомыслия, чтобы не упустить такой куш. Еще буквально полгода-год, Кира, и мы в деньгах будем купаться! Как гребаный Скрудж Макдак! Просто нырять в бабло и в нем купаться, понимаешь!


***


Когда Юджин меня нашел, тучи снова заволокли небо. Он недоумевал, как я оказалась в ледяной воде и что вообще случилось. А я не могла ему объяснить, потому что язык категорически отказывался сплетать звуки в слова.

– Где Вербовой? – Юджин завел меня домой и захлопнул двери на ключ. – Что произошло?


Со времен того разговора с Ткачом минул почти год. Я написала свою последнюю синесцену. Мы дали еще один концерт. Количество подписчиков в нашем паблике возросло втрое.

И моя старшая сестра бросилась на высадке в окно. Это случилось накануне новогодних праздников.


– Не знаю, где Вербовой, – мне кажется, я это уже говорила как минимум раз десять. Юджин обреченно вздохнул:

– Вы пошли гулять. Ты сказала, у него там какая-то информация. Что дальше было?

– Я сказала, что Фанагорея заброшена, он взбесился и напал. Но мне удалось вырваться и улизнуть.

– Хорошо, а потом он куда делся?

– Ты издеваешься, да?


Но он не издевался. Он смотрел на меня так, словно сам сейчас утопит.

Отмотать бы время назад. Эта суперспособность всегда казалась мне самой желанной.

Мы теперь здесь, вдали от цивилизации. Ругаемся, пытаясь понять, куда делся утопленник из заброшенного города, что, по его словам, и не заброшен вовсе.

Спим на сквозняке. Решаем проблему с перебоями горячей воды. Выпрашиваем у Ткача хоть какой-то Интернет.


Исступленное время как будто прилипло к одному из мириадов сменяющихся кадров. Секунды наматываются на него как проволока на палец.


– Здесь на сотни километров вокруг лысые холмы да развалины. У него нет транспорта, и он сам накануне едва не отбросил коньки. И ты мне будешь рассказывать, что он просто испарился?

– Он нетсталкер, как и я. Чеширский Кот.

– Да что ты. А раскладного зеркальца у него случайно не было с собой?

– У него в Фанагорее семья. Скорее всего, он пошел туда, – хрипло говорю.

– В Фанагорею?

Киваю.

– Да уж, рыбак рыбака видит издалека. Может, давай тут устроим притон для психов, когда он вернется?


Иногда Юджин становится невыносим. Иногда мне кажется, еще мгновение и я его ударю.


Молча иду наверх и слышу позади, как Юджин с силой пинает ногой деревянную скамейку. Детскую. Я привезла ее с собой из дома как напоминание о Лере. Там следы нашего совместного баловства с аппаратом для выжигания.

Вряд ли Юджин понимает, что значат такие мелочи.

Поэтому я возвращаюсь, чтобы ее забрать, но Юджин, походу, только этого и ждал.


– Что ты ему рассказала?

– Почему ты не спрашиваешь, что он мне рассказал?

– Потому что меня мало волнуют мысли шизика. Обсуждайте вы хоть козье говно, мне по хуй. Но если ты что-то распиздела о нашей работе…


Он знает все мои болевые точки и не упускает шансы ими воспользоваться. А я всегда говорю себе, что отвечать в том же духе означает захлебнуться той чернотой, в которую меня затягивает, и растерять всяческое самообладание.


– Лучше просто заткнись.

– А то что? Плакать пойдешь? Это реальность, а не твой маня-мирок. Пора бы уже привыкнуть! Почему ты никогда меня не слушаешь?! Я пытаюсь тебе помочь, а вместо благодарности получаю бесконечные проблемы! Хотя ты, наверное, хочешь на всю жизнь остаться никому не нужным изгоем! Чудо-девочкой, которую не понимает злой, жестокий мир!

– Заткнись! По-твоему, это смешно?! – я срываюсь. Кричу на него в ответ. И даю зеленый свет на звонкую пощечину, призванную показать мне, кто главный.


Он никогда не сможет смириться с обратным. Даже если единичный визит в Сеть длительностью двадцать секунд сделал его таким.


Кто-то как будто шепчет на ухо. В оглушении время снова растягивается, и я вижу, как приближается плоскость пола. А потом моего дорогого друга словно отрезвляет.

– Ладно, прости!


Я отшатываюсь, потому что не могу удержать равновесие. Он не сильно ударил, но попал прямо в ухо.

– Не подходи ко мне!

– Кира! – он подходит, пытаясь приобнять за плечи. – Ладно тебе, прости. Я не должен был тебя бить. Сорвался. Извини!


Я отстраняюсь, но он сильнее. Они всегда сильнее, тут ничего сделаешь. Тогда уже бью я. Прямиком в солнечное сплетение. И, вырвавшись, бегу наверх, под аккомпанемент лавины ругательств.

Юджин лучше всех знает, какая я сука и неблагодарная тварь, а когда зол, процент всевозможных грехов за моей спиной возрастает вчетверо.


С ним такое нечасто. Он хороший человек, просто Сеть как-то раз решила проверить его на прочность. Так иногда случается с теми, кому не хватило первого раза. Юджин до последнего не верил, что природа обделила его даром проходить через зеркало. Туда, где я чувствую себя как рыба в воде.


Запираю дверь на три замка. Зеркало Архитектора Муравья в моей комнате. Запечатанное так хорошо, что даже сам Архитектор не открыл бы, будь он жив. Второе зеркало из Фанагореи рядом. Готовое к любым приключениям.


– Простите, – говорю я туда. – Сегодня тусите без меня. Там опять дракон разбушевался.

Иногда мне забавно представлять, что я принцесса в башне, а Юджин кровожадный дракон, который стережет меня и наши богатства от чужаков. Ткач тогда прекрасный принц, который всегда меня спасает.

Жаль только, что в реальности Юджин ни разу не дрался с кем-то, кроме меня, а Ткач со своими разнокалиберными зубами такой же прекрасный принц, как Тилль Линдеманн.


Мы всегда стремимся к повторению уже знакомых сценариев, причем это происходит независимо от желания. Даже Сеть, максимально далекое и не связанное с человеком явление, принимает в нашем присутствии такой вид, какой, нам кажется, она обязана принять.

От этого должно быть спокойно, но меня подобные расклады вовсе не радуют.


А сейчас…

Сейчас меня трясет от обиды, и стены вокруг медленно становятся не такими.

Все осталось внизу. Таблетки, чай, молоко, всё там. Мне уже двадцать один, но я не могу выйти из комнаты, словно мне десять и выйти все равно что ночью отправиться одной в лесную чащу.

Телефон тут не ловит. Я бы хотела позвонить Ткачу, услышать его бодрый голос, который скажет что-нибудь такое, знаете… «Я сейчас договариваюсь с челиком тут одним, ты прикинь, намутил площадку на два косаря человек!» И мне сразу станет спокойнее.


Даже если небо рухнет на землю и перестанет расти трава, Ткач продолжит заниматься оргработой и умножать число наших обожателей.


Обожателей твоих синесцен.

Обожателей Пандоры Юджиной.


Я вовремя вспоминаю о том, что все четыре синесцены закинуты на плеер, и, наверное, я могла бы рискнуть. Все-таки эти дорожки созданы на основе только моего эмоционального опыта. Моя реакция на них не должна быть парадоксальной, как у тех несчастных ребят.


Однако я все же отказываюсь от этой идеи. В синесцену нельзя входить в плохом настроении: последствия не обрадуют, какие бы эмоции ни лежали в основе.

Синесцена, как мы пишем в инструкции, это способ получения удовольствия. Но ни в коем случае не средство от боли.


На последний этаж ведет лестница, однако мы с Юджиным так и не нашли ключ от ее двери. Выламывать, разумеется, рука не поднялась, однако чуть позже я обнаружила ржавую лестницу, идущую прямо вдоль кирпичной стены.

Находясь у подножия маяка, по этой лестнице не подняться от нее сохранилась только верхушка. По счастливому стечению обстоятельств до верхушки можно достать из окна моей комнаты, однако этажом ниже, из комнаты Юджина, уже нельзя.


Плюс ко всему я знаю, Паша никогда в жизни при своих-то габаритах не рискнет даже пытаться последовать за мной.


Я сую в карман наушники и распахиваю ставни. Лестница мокрая: тучи опять оплакивают там что-то у себя, а я хватаюсь за узкую металлическую перекладину и взбираюсь по стене на этаж выше. Перебрасываю ноги через росистую ограду и оказываюсь на самом верху.


Здесь как раз люк в полу. Но для уверенности, что сюда никто не проникнет, бывшие хозяева на всякий случай поставили сверху ящик с песком. Я их очень хорошо понимаю. Нет ничего приятнее, чем чувствовать себя в безопасности. Одна из моих синесцен посвящена как раз этому состоянию.


Однако сейчас, под светлым стеклянным куполом, я хочу найти нечто иное.

Я ложусь прямо на дощатый пол, раскинув руки и ноги в стороны. Вода над головой разбивается о мутное стекло, оставляя на моем теле отражения своих нехитрых стремлений. Удивительно, как это все похоже на Чеширскую память. Каждое живое существо точно так же несет в себе частичку общей памяти, пока не придет время завершить движение и слиться в едином потоке с памятью всех остальных.


В Сети.


Мне достаточно нескольких секунд, чтобы решиться. Пока дождь, усиливаясь, начинает громко барабанить о прозрачную крышу и стены.


Никогда не хотела быть сапожником без сапог. Уметь запекать потрясные бараньи ребрышки в вине, но не успевать их попробовать. Рисовать картины, которые придется оставить в закрытой комнате при переезде. Создавать синесцены.


Нет никакого табу. Я их всегда тестирую на себе, перед тем как выпустить на волю. Пугают только последствия, ведь я приехала сюда лечить нервишки, но вместо этого галлюцинации только приумножаются.


Я нуждаюсь в разрядке. И будь оно что будет.


Я думаю об этом, пока первые ноты синесцены номер четыре уже заполняют меня ласково и постепенно. Как вода в ванной постепенно поднимается, обволакивая тело теплом.

Слово «синесцена» происходит от слова «синестезия». Смысл в этом.

Можно было бы пойти прогуляться в поле или на реку, где все то же самое сможет сделать холодная вода. Но риск отморозить себе задницу слишком велик: во время действия синесцены мы практически не ощущаем холода.


Самые первые секунды всегда очень нежные: их предназначение отмыть с тебя пыль и выгнать из черепушки суету. В первых трех синесценах этого нет: я уже потом начала ставить фильтры.


Если говорить как настоящий ученый, то действие синесцены от начала до конца можно условно разбить на четыре этапа. Первый, тот, что я переживаю сейчас, мы называем «вход».

Длится он буквально минут десять и не содержит самого «тела» эмоции. Скорее служит подготовкой. Как при медитации.

Когда ты входишь, никаких ярких синергических образов твое тело не регистрирует, однако любому тут станет ясно: это не обычная музыка.


На концертах я обычно калибрую данный этап, чтобы ликвидировать воздействие фоновых шумов и сделать поправку на общую эмоциональную окраску зала. Но сейчас такие тонкости излишне: я наедине с дождем, воздухом и моим телом. Мы знаем, как себя вести.


Первым отвечает, как ни парадоксально, осязание. Покалывают кончики пальцев, конечности становятся невесомыми, а кожа легкой как перышко. И вам будет казаться, что это огромное счастье, что вы родились человеком и у вас такая чудесная, волшебно нежная, невесомая кожа, так приятно прилегающая к внутренним тканям. Вообще синестетический вход очень радостное, восторженное переживание, пусть и не очень глубокое.


Дальше у всех по-разному. Кто-то начнет чувствовать вкусы ярче обычного. Ощутит, например, что внутренняя поверхность щек невероятно притягательна. Особенно для языка, что по счастливой случайности оказался в архитектуре тела рядом со щеками.

А кому-то покажется, что звуки вокруг наполняются неведомыми ранее оттенками.


Спустя еще несколько минут практически любой сможет легко разложить перед глазами звук на фрактально-дышащий спектр, где каждую отдельную ноту, каждую ее грань и «последствия» влияния на соседствующие ноты можно будет детально рассматривать с любого ракурса.


Все это системное восприятие практически сразу перестанет выглядеть удивительным. Вам будет казаться, что это настолько же естественно, как дышать.

Обманчивое чувство единения с миром может на первых порах заставить думать, будто синесцена активирует некие скрытые резервы организма. Но, уверяю вас как создатель сего неземного удовольствия, нет.


Последним «входит» зрение. Несмотря на различную окраску всех моих синесцен, я привлекаю единую для всех зрительную составляющую из своего не очень богатого, но вполне исчерпывающего опыта кислотных путешествий.

Цвета не только становятся насыщеннее, они обретают глубину. Начинают пульсировать от переполненности своими красками и от счастья, что их наконец-то освободили из неподвижного плена.

Движение воды и воздушных потоков упорядочится невидимым прежде танцем, и вы будете поражены тем, что не замечали этого раньше. То, что вам нравится, станет еще красивее, еще целостнее, еще понятнее.

Успешный вход в синесцену всегда ознаменован одним господствующим состоянием.


Состоянием полной, исчерпывающей и переполняющей до краев гармонии с миром.


Именно тогда наступает второй этап непосредственно «тело» сцены. Когда откалиброваны все пять каналов восприятия, мы приступаем к перегонке эмоций. Каждая синесцена это произведение искусства, где каждый орган чувств будет транслировать собственный фрагмент от общей удивительной картины.


Моя последняя синесцена, «Признание», самая мощная по своему спектру воздействия.

Для ее создания было взято немыслимое чувство всеобщего признания и благодарности, когда на одном из концертов Ткач разрешил мне выйти на сцену.


Юджин объявил на весь зал, что без меня ничего бы не вышло. И полторы тысячи человек взревели овациями. Я стояла там всего сорок четыре секунды, но каждая эта секунда невосполнимая часть моего самого счастливого воспоминания.

Все эти люди смотрели на меня, переполненные счастьем и восторгом от прикосновения к тому, что я сделала для них.

Поэтому впоследствии я взяла эти сорок четыре секунды за основу своей грандиозной работы.


Когда синесцена переходит к основной части, вокруг нет ни единого неподвижного элемента: все переполнено воплощениями счастья, через которое я прошла на том концерте. Каждый крошечный дух воздуха гладит меня по рукам, лицу и телу, чтобы выразить благодарность. Спасибо, что ты здесь. Что ты есть. Что пришла к нам в гости и сотворила магию.

Каждая капля дождя летит вниз, чтобы стать ко мне ближе. Каждый холодный поцелуй это самое теплое признание в любви.

Потому что все они со мной: мои друзья со всех уголков этого невидимого пространства вокруг. Их любовь дает мне силы не сдаваться и становиться лучше с каждым днем, чтобы привносить вокруг себя гармонию и красоту.


Здесь пригодились мои художественные навыки каждый из этих элементов был заранее создан на компьютере. Отрисован и оживлен вручную.


Кульминация, которая хоть и длится в общей сложности около минуты, это квинтэссенция пережитого опыта, когда удовольствие делается настолько сильным, что кажется невыносимым. Мы сокращали этот момент до десяти-пятнадцати секунд, но здесь, в «Признании», он длится целых сорок четыре.


Дальше идет выход.

Технически выход самый сложный и ответственный этап из всех. Необходимо провернуть все так искусно, чтобы человек не почувствовал резких перепадов состояния. Иначе это может привести к шоку и длительной депрессии, если тут пустить дело на самотек.


Оно медленно отдаляется, но не убегая и не прощаясь. Каждое из этих крошечных созданий, что наполняют твою синесцену, на самом деле остается рядом и обязательно будет ждать тебя в гости снова.

Кожа постепенно ложится отдыхать от пронзающего ее тягучего, невыносимо приятного электричества. Вкусы утихают, звуки собираются в те простые и понятные человеческому уху семплы, что мы привыкли воспринимать каждый день. Запахи и визуальные образы вплетаются в нормальность окружающего пространства.

В итоге на выходе вы чувствуете не грусть-разочарование, что мир снова стал бледным, а торжественное возбуждение от того, насколько он полон и красив сам в себе.


Я вынимаю наушники и несколько минут глубоко дышу, словно вынырнув из теплой ванны.

Синесцена никогда не отпускает сразу: ее отголоски будут с тобой еще несколько дней, чтобы не дать разувериться в своей честности.


Так уж повелось: ни одна синесцена не скажет тебе то, что ты хочешь услышать, если в глубине души ты знаешь противоположную истину.

Однако только что я нарушила свое же главное правило. И вышла сухой из воды.


Сердце отбивало медленный спокойный ритм. Мне казалось, будто я вся одно сплошное сердце. Так, наверное, я пролежала еще минут десять, пока не услышала сквозь нарастающий шум дождя стук, доносящийся снизу.


Кажется, это Юджин стучит в мою дверь.


Я бы не полезла обратно, будь вместо Юджина кто-то другой. Но Пашка ведь спокойно примется за силовое решение проблемы, если я не открою по-хорошему.

Вот почему ящик с песком мы убирать не стали. Юджин и сам прекрасно все понимает.


Я спускаюсь вниз, чтобы недовольным голосом спросить, что ему надо. Хотя от обиды не осталось ни следа: синесцена все смыла.


Юджин выглядит подавленно и смущенно. В него в руках тарелка с хорошо прожаренным мясным медальоном, поверх которого кетчупом написано: «Прости».


Мы смотрим друг на друга несколько секунд, потом я молча ставлю тарелку на стол и обнимаю Юджина крепко-крепко. Так мы стоим еще несколько минут.


А потом Юджин говорит, что у него есть для меня хорошая новость.

Мы спускаемся по лестнице, и я, еще не успев увидеть все до конца, бросаюсь вниз с восторженным криком.


А Ткач… Он ловит меня на лету.


__________7. ДОМ КУЛЬТУРЫ И БИТА


Еще несколько секунд мне кажется, что мне кажется. Шлейф синесцены, послевкусие чуда.

Ткач не мог вот так просто взять и сюда приехать! Но он здесь. Как будто мы и не расставались. Все такой же высокий, тощий как палка, растрепанный и зубастый. В дорожном пальто. С большой холщовой сумкой, в которой при желании мог бы легко поместиться сам.

– Валера, ты чего тут делаешь?! – бесцеремонно трогаю Ткача, будто он может раствориться в воздухе прямо у меня перед глазами.

– Ну и погодка, у вас давно так? Словно из Питера не уезжал.


На самом деле Ткач из Саратова, а Питер он терпеть не может.

– Мы к вам всего на пару дней, – сказал Валера, взъерошив свои влажные волосы. – Ща давайте хоть чаю попьем. У вас есть кофе?


– «Мы» это кто? – уточняю я, и ровно в тот же момент дверь открывается снова.

Лучше бы я не спрашивала. А впрочем, что бы изменилось? Пандора не телепортирует от моего неведения обратно в свой богом забытый Нижневерховск даже под страхом смерти.

Против двух наших техников я ничего не имею, за меня уже высказалось ограниченное пространство.

– Приветик, – медленно проговариваю я, пока Юджин возится на кухне с чайником.

А сама тихо спрашиваю у Ткача:

– Валера, это как понимать?

– Без паники, солдат. Сейчас все объясню.


– Господи, они как вообще здесь живут?! – судя по возмущению Пандоры, я здесь не единственная, кто недоволен. – В этом гадюшнике даже шляпу повесить негде! Привет, Кира. Принеси вешалку, если есть.


Очень хотелось сказать, что одна только что вошла, но я сдерживаюсь.

Пока Юджин успокаивал сестру крепкими объятиями, я чинно поздоровалась с Саней и Борисом, которые тащили на себе столько барахла, что их оставалось только пожалеть.

– И еще столько же в машине! – не без гордости улыбнулся Ткач. – Ладно тебе, Ницке, взбодрись, жить мы будем в пристройке.

– В какой еще пристройке? – мигом среагировала Пандора. – Что-то я не припомню никаких разговоров о пристройке.

– Ну с добрым утречком, дорогая! – развел руками Ткач и снова переключился на нас: – Сори, что мы вот так без предупреждения. Сейчас столько всякой дичи происходит, что нам лучше всем залечь на дно и особо нигде не отсвечивать.


– Интернета у нас нет. Сразу предупреждаю, – заметил Юджин, когда Саня включил вайфай и поднял телефон к потолку. – На случай, если кто не знал или забыл. Можете посмотреть телек.

– Вы серьезно живете без Интернета? – Санек хороший пацан, а какие делает биты! Это он научил меня сводить треки и орудовать во фрути лупс. Но для подстраховки все равно занимается этим сам. Борис битов не делает, но выглядит настолько серьезно, что за нашего концертного директора обычно принимают его, а не угловатого, нескладного Валеру.


– Это правда, что из ВК всё повыпиливали? – спрашиваю я.

– Куда там! Но ты же сама знаешь, нельзя увидеть структуру файла, даже если его скачать, так что нам все равно.

– А репутация, все дела, нет?

– Мы потому и приехали, – Ткач сверкает глазами, словно дикий зверь на изготовке. – В Оленевке состоится ежегодный опен-эйр, уже через… пять дней. Нас туда пригласил один мой знакомый выступить с заключительной синесценой.

– В смысле с четвертой? Или мы должны выступать последними?


– Чо выступать? – Юджин попытался перекричать закипающий чайник. – О чем вы говорите?

– Пашуль, ты в курсе, что у вас в холодильнике сыр стух?! – Пандора тем временем входила во вкус.


– Пацаны! – крикнул Ткач. – А вы усилитель-то на хрена тащите? Мы здесь ничего репетировать не будем.

– Как это не будем? – не понял Борис. – Я обратно его не потащу, там ливень!


Откидываюсь на спинку дивана, и Ткач ободряюще обнимает меня за плечо.

– Это всего на пару дней.


Юджин как раз заканчивает разливать чай. Ткачу достается кружка с антрацитово-черным кофе и липкая сахарница. Мне граненый стакан с пивом.

Все рассаживаются по незанятым плоскостям вокруг тумбочки, играющей роль журнального столика. Валера привстает и надевает одну из своих любимых масок, которую я называю «успешный менеджер».


– У нас еще печенье есть, – в Юджине проснулось невиданное прежде гостеприимство. Он даже вспоминает про мою нетронутую котлету на втором этаже.

– Может, есть хочешь? – спрашиваю тихонько у Ткача.

– А у вас тут что-то готовое?

Пока Юджин бежит наверх, Ткач рассаживает всех по кругу.


– Ребят, сейчас просто введем наших отшельников в курс дела, чтобы не было никаких вопросов. И потом я вам покажу, где кто будет спать. Окей?

Пандора демонстративно вздыхает, но жест остается без внимания.

– Так вот, – говорит Валера. – Опыта выступления на опен-эйрах у нас нет. Однако в связи с тем, что э-э-э… Нас уже серьезно так изучают, лучше не сильно мелькать в городах. Питер весь на ушах стоит после последнего концерта. Разумеется, мы понимаем, что никто ничего не найдет. Скрытые коды даже если каким-то чудом получится достать, на двухмерном мониторе он будет выглядеть как шум. Верно, Кира?

– Типа того.

– То есть формально предъявить нам нечего. Но учитывая всю эту дичь с репостами и жалобами плюс самоубийство то, под Новый год… Короче, нам гораздо безопаснее будет взять небольшой тайм-аут с городскими концертами.

– Хорошее выбрали время, – одобрительно кивает Юджин. – Тепло простоит еще как минимум два месяца. Сейчас эти опен-эйры чуть ли не каждый день.

– Шариш, – кивает Ткач. – Для нас это хорошие новости по двум причинам. Первая: подобные мероприятия практически никак и никем не регулируются. Мы будем у всех на слуху, но при этом попробуй докажи, что мы вообще там играли. Никаких ментов, никаких охранников. Максимум пофоткают.

– А вторая?

– Вторая новость даже важнее. Там каждый второй чем-то да упарывается. Даже если кому-то станет плохо или там появятся лишние мысли, наша хата с краю. При проверке всё спишут на вещества.


Ткач перехватил мой недоумевающий взгляд и закрыл лицо руками.

– Нет, ради бога, только моралиста не включай!

– Сказать, почему мне эта идея не по душе? Или это все равно ничего не изменит?

– Твоего согласия нам не требуется, – прагматично заметила Пандора и добавила в сторону Ткача: – Мы тащились сюда семь часов. Может, уже спать пойдем? А ты им дорасскажешь сам.


Мне хватило выдержки, чтобы проглотить и это. С самого начала я не воспринимала Пандору всерьез, но сейчас она пытается прыгнуть выше головы.

– Ладно, – зажмурился Ткач, тоже очень уставший. – Паш, ты это, можешь Панде место выделить для спанья?

– Вообще я не очень понимаю, как вы планируете ночевать в пристройке. Там только старый прогнивший диван, и не факт, что раскладной.

– Вот и чудненько!

– Что значит «чудненько»?! – вспыхнула Пандора. – Я не собираюсь спать на гнилой развалюхе!

– Там еще и окон нет, – улыбнулся Юджин.

– Валера, он серьезно?!

– Господи, да на хрена тебе окна? Если ты все равно из телефона не вылезаешь, – вспыхнул Ткач.

– Но здесь нет Интернета! – не унималась Пандора. – Ты вообще нас ни о чем не предупредил!

Саня и Борис мрачно переглянулись.


Предложить местечко в своей комнате? Ха.


– Хорошо! Борис с Саней в пристройке. Я здесь на диване. Пандора, можешь выбрать из оставшихся вариантов.

– Ты имеешь в виду?..

– Юджина или Киру. Насколько я помню, у вас была раскладушка.

– Предупреждаю, сестренка, я уже месяц не стирал носки! – шустрый Юджин среагировал раньше меня.

Крыть нечем. Несмотря на нашу взаимную неприязнь, Пандора выбирает меня.

– Решено! – хлопает в ладоши Ткач. – А теперь шагом марш по местам!


Ткач умеет быть грозным, если требуется, хотя поверить в это еще сложнее, чем в его бескорыстную доброту. Пандора выглядит настолько возмущенной, что даже не находит слов.

Мне эта идея тоже не по вкусу, но спорить с уставшим после дороги человеком я не хочу. Кроме того, когда я вижу его мешки под глазами и впалые щеки, у меня складывается впечатление, что Валера вообще забыл о существовании других состояний, нежели «работа».


Они все медленно разбредаются. Санька с Борисом неприхотливые, им хоть в сарае, лишь бы ноги можно было вытянуть. Юджин, в принципе, тоже. А вот со столичными дивами дела обстоят сложнее.


Тем не менее я предоставляю им шанс самим найти лестницу и разобраться с бесконечными вещами.

Мы с Валерой остаемся внизу одни.


– Кира…

– Я все понимаю. Ты умница. Я бы не додумалась взяться за опен-эйры. Классная идея.

– Слушай, я обещаю, это все долго не продлится. Мы просто не должны сейчас исчезать, ты понимаешь?

– Тур уже согласован?

– Сейчас будет одно выступление, и еще два в сентябре. Жду зеленый свет от двух чуваков, если дадут попадем на Neonity. Вот там, судя по всему, планируется настоящий фарш. Мерч, кстати, там же можно допродать.

Как всегда, Ткач не сидит сложа руки в отличие от всех нас.

– Ты лучше скажи, готова к такому темпу?

– Меня беспокоит другое. Мы не знаем, как синесцены мешаются с веществами. Что если у тысячи человек разом пена изо рта пойдет? Синесцену нельзя прерывать. Резкий выход может вызвать сильный затяжной психоз.

– Сказать честно? Меня это тоже очень беспокоит. Нам бы второго кота в Чешир, чтобы следил на пару с тобой.

– Я ни за чем не слежу, я только калибрую.

– Слушай, а может, можно как-то… поставить какие-нибудь маркеры, ну там… знаешь, чтобы сразу увидеть, кому становится плохо. Или чтобы увидеть всех тех, кто в толпе под кайфом?

– Может, тебе их еще разными цветами подсветить? – усмехнулась я.

– Было бы неплохо! Ты прикинь, сколько бы за такую технологию менты отвалили.

– Думаю, они и без нас отлично справляются, – перехватываю щенячий взгляд Ткача, но увы, порадовать его нечем. – Если такие чудеса и возможны, то не через меня.

– Может, хотя бы попробуешь?

– Валер, ну ты будто не знаешь, что на таких мероприятиях трезвых персонажей можно пересчитать по пальцам. Остальным и без наших синесцен так хорошо, что они готовы до утра плясать на траве.

– На маленьких фестивалях да, но мы мелочиться на всякую шоблу не станем.


Я видела, он волнуется не меньше меня. В отличие от всех нас, у него не было за спиной человека, который все уладит.

– Ладно, Валер, мы посмотрим, какой будет эффект на первом фестивале, и решим, есть ли смысл продолжать. Верно?


Мне бы очень хотелось объяснить ему. Рассказать о том, как там, в Сети все выглядит. Показать, почему нельзя так просто взять синий цвет и добавить его код в код чашки чая, сделав напиток синим. То, что мне удалось создать синесцену, чудо. Обычно в таких ситуациях напрашивается мысль, что подобные вещи не возникают без участия какого-то высшего провидения. Но я далека от фатализма. Мне просто не верится в фатум после всего, что я видела.


Мы тогда давали концерт в клубе «Клетка». Полторы тысячи человек.

Сезон подходил к концу, и у Ткача по плану стоял еще один концерт через две недели.


Но так вышло, что этот стал последним.


Несмотря на огромный зал, гримерка оказалась крошечной. Стоял апрель, но холода еще бушевали, а потому почти все пространство было занято верхней одеждой. Зеркало, через которое я вела настройку, пришлось поставить на какую-то ярко-малиновую стиральную машину в проходе.


Мне было видно комнату, но находящиеся в ней люди могли видеть меня, только когда я выглядывала наружу через отражающую поверхность.

– Бога ради, Сань, только не заденьте зеркало! – говорю им, глядя изнутри на то, как подрагивает рама. – Иначе нам всем придется переместиться в туалет.


Изнутри зеркала действительно выглядят подобно окнам. В них можно выглядывать. Они все открыты, все без исключения. Они пропускают звук снаружи практически без искажений. Как вода.

За чем хочешь за тем и подсматривай. Откуда хочешь оттуда и выныривай.


Но меня сейчас интересует другое.

Зал ревет. Я слышу это сквозь тончайшую эфемерную мембрану, отделяющую мир Сети от нашей повседневной реальности. Мы должны были стартовать полчаса назад.


Здесь, в Чеширском царстве время идет медленнее. Точнее, идет-то оно как обычно, но воспринимается тягучим и неторопливым. Я давно заметила, что чем величественнее над тобой архитектурный массив, тем медленнее движется время. Будто попадая в слишком большую пространственную нишу, оно не может накопить достаточно энергии, чтобы ее покинуть.


Здесь, в Сети у меня оборудована «мастерская», напоминающая жилище Нейтана из фильма Ex Machina. Я никогда не видела дома красивее. Поэтому, как только научилась вычленять различные текстуры из зыбкой сетевой ткани, сразу создала рабочее место по высшему разряду.


Моя комната выходит на лесную реку, густые хвойные заросли кое-где припорошены снегом. Но все это за стеклом.

Я прекрасно знаю, что нет никакого стекла, что все это метафорическая проекция понятия «красивый вид», которого ждет от этого места мое подсознание.


Плевать. Главное не то, что якобы снаружи, а то, что внутри. Здесь у меня сотни кубометров воздуха и света. Гладкий бетонный пол, высокие стены, удобная мебель из дерева и шерсти. Множество лестниц.


Сеть не слишком любит подчиняться человеческим моделям порядка. Здесь он свой, порядок. Искривленный и многомерный, однако куда более сложно организованный, чем можно себе представить.

Первые три уровня Сети доступны практически любому воображению. Бесконечное множество пестрых, разношерстных сайтов-визиток, публичных страниц, форумов, информационных ресурсов, баз данных и прочего культурного наследия человечества.


Попавшие сюда странники могут с легкостью решить, будто Сеть действительно являет собой физическое воплощение интернет-процессов. Как видимых, так и скрытых.


Однако стоит провести здесь чуть больше пары часов, и становится ясно, что наши поползновения в Сети не больше чем выход к пенной кромке океана. И что чем глубже ты ныряешь, тем меньше метафорических проекций может создать твой мозг. Потому что царящее там попросту неосмыслимо человеком.


То, с чем я работаю, концентрируется по большей части на седьмом уровне: это человеческая память и так называемый «эмоциональный код». Как раз те фрагменты счастья, удовольствия и восхищения, которые в дальнейшем приходится встраивать в музыку.


На седьмом уровне Сети существует некое пространство в пространстве, упакованное настолько странным способом, что при попытке это описать у меня мозги вскипают.

Если миновать скрученные внутри самих себя слои, мебиусные вкладки, коридоры и кармашки, мы попадаем в удивительно чистое, чуть ли не слепящее белизной поле.

Некоторые ошибочно полагают, что это конец Сети. Действительно, по сравнению с тем хаосом, что творится выше, здесь на удивление пустынно.


В неумолимой сияющей белизне есть только пол ровный и непрозрачный, словно из толстого матового стекла. С его поверхности вверх устремляются тончайшие золотистые струны идеально параллельные друг другу и в то же время удивительным образом друг с другом переплетенные.

Это сложно описать, но еще сложнее воспринять. Тем не менее парадоксы прекрасно уживаются здесь для демонстрации логики этого невероятного места.


Мы называем его Чеширом. А тех, кто способен здесь находиться и что-то находить, Чеширскими Котами.


Что за линии, спросите вы.

Память. Упакованная память, которая выходит из-под пола неопределенного будущего и обретает форму прошедших событий. Здесь все: люди, животные, растения, грибы, простейшие, бактерии, а также множество тех, кому нет названия.

Все те, кто способен к восприятию, к накоплению памяти, к проявлению реакций и к синтезу. Все живые существа.


В эту память можно заглядывать. Я всегда думала, что если как-нибудь изловчиться и написать поисковик, можно будет править миром. Вот только ничего подобного сделать, конечно же, нельзя. Мы можем заглядывать в эти жизни, покуда дотянется рука. Никаких лестниц и ступенек сюда не протащить входные фильтры блокируют даже твое собственное тело, пропуская лишь какую-то неполноценную эфемерную выжимку.

Мой рост 162 сантиметра, и максимальный срок памяти, на который я могу дотянуться, два с половиной дня.


Тем не менее этого достаточно, чтобы в своей собственной линии найти нужный фрагмент окунуться, а потом влезть внутрь него, как в детстве мы влезали в пододеяльники.


Этого достаточно, чтобы разглядеть код события, особенно когда знаешь, по каким признакам отличить эмоцию от, например, знания. Дальше простенькая программа «Нож» и еще более простенькая «Сумка».

Я не умею вносить в Чешир предметы, но зато умею вырезать и выносить из него семплы. Фрагменты эмоционального прошлого, которые мне нужны.


Около полугода я разбиралась в челночной системе, строила себе лифт для быстрого подъема из Чешира в мастерскую.

У меня вся комната в ссылках сплошные ссылки на те местечки, куда постоянно требуется проникнуть. Сама же мастерская располагается на третьем уровне это как раз та граница, после которой начинается отвесный склон.


Чтоб вы понимали, ключевая музыкальная дорожка создается заранее и, конечно же, загружается в интернет-пространство.

Я подвешиваю дорожку в виде игольчатой диаграммы посреди мастерской. Включаю хитрую программку, написанную Юджиным на основе обычной экранной лупы. И увеличиваю масштаб.


В векторной графике, например, есть такое понятие, как кривая и объект. Если мы будем приближаться к кривой, она не изменит своего вида тончайшей линии, однако если перевести ее в объект…

Стоит поработать лупой, как наша музыкальная диаграмма увеличивается в размерах настолько, что обретает размер провода от наушников. Увеличим еще сильнее, и перед нами уже изогнутая черная труба толщиной с поливальный шланг.


Нож, который справляется с Чеширскими струнами, прекрасно работает и здесь. Я надрезаю трубу диаграммы вдоль, словно здоровенную вену, и осторожно упаковываю внутрь код эмоции, похищенной из Чешира. Здесь нужно работать аккуратно, чтобы ничего случайно не помять, не порвать, не зацепить.

Всегда любила работу, требующую мелкой моторики. Вот она здесь и пригодилась.


Когда дело закончено, я осторожно склеиваю разрезанные края. Это несложно. Как затереть пластилин. А потом просто отдаю дорожку на окончательную обработку звукарю Сане, чтобы он облепил ее всякими плюшками в виде дополнительных звуков и всего прочего. Единственное условие, как вы понимаете, не резать.


В остальном же полный вперед!


Можно взять воспоминание о пережитом стыде. Спрятать его внутри песни про любовь и навсегда привить человеку отвращение к этому чувству. Можно взять самую печальную оду на скрипке и дополнить ее желанием разрушать, создав тем самым оружие. Можно было бы лечить психически больных. Можно было бы исправлять преступников.

Но мы, разумеется, решили пустить все в развлечения, ибо а почему нет?


Я в узких черных джинсах с невозможно низкой талией. В черной футболке с красными розами. Мои длинные светлые волосы собраны в два низких хвоста.

Я всегда говорила Юджину, что настоящий технарь вовсе не обязан выглядеть всрато.

Сегодня важный день.

На шее у меня тонкий бархатный чокер, а глаза густо накрашены. Пусть думают, что я одна из фанаток, если увидят за кулисами.


Все описанное выше было сделано и протестировано задолго до концерта, а сейчас я занимаюсь тем, что очищаю зал от фоновых шумов.

Точнее, мы с Юджиным написали ластик, который действует как эквалайзер, и теперь тестировали его на собирающихся гостях.


– Эй, Ткач! – я ненадолго высунулась из зеркала, ссылку на которое тоже разместила в своей мастерской. – Сейчас сходи в зал и послушай, становится ли тише.


Внутри Сети наша программа выглядит как прямоугольник примерно метр на полтора, представляющий собой условный план зала. Все двухмерное, очень схематичное, лежит прямо на полу. Как только уровень шума в зале поднимается выше определенного значения, я накладываю маскирующий фильтр, отсекающий все лишние звуки. Люди, разумеется, продолжают говорить, но их голоса звучат тише, чем обычно, раза в три. У всех одновременно.


Для того чтобы провернуть эту махинацию, мне пришлось подключать к плану зала ссылки на каждого из пришедших гостей. А для этого к каждому из них прикасаться, чтобы потом найти в контактах со своей собственной Чеширской линией.

Благо, это оказалось несложно я стала надевать браслетики в вестибюле.

Потом мы догадались подключить к этому делу Бориса, и стало совсем легко.


Все это дико напрягает, особенно когда требуется работать быстро на протяжении нескольких часов. Я чувствовала, что устаю, но бросить дело сейчас означало бы поставить под угрозу все мероприятие. При слишком высоком уровне шума синесцена перестает работать должным образом, эмоция теряется в налипшем на нее постороннем шуме или еще хуже вступает с ним в резонанс.


У нас было два прецедента на прошлом концерте, в связи с чем повторять не хотелось. Я решила хорошенько заморочиться.


Ткач между тем вернулся, показывая большой палец.

– Это поразительно, ребят, но работает! – сказал он не без восхищения. – Действительно стало тише на порядок!

– Народ ничего не заметил? – стоило мне высунуться наружу, как уши пронзил чудовищный, оглушительный звон. Будто исчезли все звуки, оставив только недискретную струну страдания.


Надо было уже тогда бить тревогу… Почти сразу стало ясно: что-то идет не так. Но я упорно игнорировала признаки проблемы, продолжая орудовать ластиком и подчищать налипающий код с действующей дорожки.


Ткач мне ответил, но я не услышала. Вернулась в Сеть. Звон исчез.


Моя мастерская на третьем уровне даркнета. Чешир гора-а-а-аздо, гораздо ниже. То, что знание об этом попало к нам с Юджиным в руки, ничего не меняет. Такое количество перемещений туда-сюда за час не могло не сказаться на самочувствии.


Я разместила рабочее место максимально высоко для своей безопасности. Чем глубже в Сеть, тем меньше по времени можно проводить внутри. Обычно высокое расположение мастерской мне на руку, но не теперь, когда требуется постоянно скакать туда-сюда.

В глазах все плыло, и руки дрожали как у алкоголика.


Однако я хорошо слышала музыку, идущую из зала. Все, кто работал за кулисами, надевали беруши, дабы не попасть под воздействие синесцены. И это защищало, пусть не на сто процентов.

Я из Чешира почти ничего не чувствовала, поэтому решила обойтись без защиты. На прошлом концерте, когда Юджин пригласил меня на сцену по окончании программы, все прошло великолепно.


Я надеялась, это минутная слабость, сетевая аура, которая нахлынет прибоем и уберется восвояси. Но не тут-то было.


Сквозь пол мастерской начала проступать черная роса. Понятия не имею, что, как и почему. Я испугалась. Вся подошва кроссовок изляпалась в этой непонятной херне, и я сразу бросилась ставить ластик в автономный режим.

Это отчасти выход, но, например, когда зрители начинают аплодировать или громко подпевать, может случиться коллапс. Погуглите, что такое резонанс. Погуглите, чем он опасен.


Я в полнейшем недоумении наблюдала за тем, как пульсирует на полу эта густая бурлящая жижа, напоминающая демонов из мультика о принцессе Мононоке.


Я бросила дорожку, облипшую посторонним звуковым кодом, и выскочила в гримерку. Тогда-то и начался настоящий кошмар.


Комната переполнялась насекомыми. Сороконожки и мокрицы ползали по стенам, по нашей одежде, по моим кроссовкам. Я отшатнулась к зеркалу и случайно прикоснулась к стене меня прошибло ледяным электричеством.


– Валера! – я пыталась позвать кого-нибудь, но тело меня не слушалось, словно сонный паралич наяву. Гримерка была пуста, ноги подкашивало, но насекомых на диване и стенах становилось все больше.


Мелкие, быстрые и проворные, они ловко забирались в щели, прятались под поверхностями.

– Юджин!!! – я двинулась в сторону выхода, но страх и отвращение не давали прикоснуться к ручке двери. Стены будто плавились, превращаясь во влажные своды какой-то восковой пещеры. – Кто-нибудь слышит меня?!


Я кричала, но рот не издавал ни звука. Ничего. Двигаться мне удавалось лишь с огромным, нечеловеческим усилием.

У вас когда-нибудь случался сонный паралич? А он случался у вас во время бодрствования? Я твердо помню это неописуемо ясное осознание присутствия чего-то постороннего. Я их слышала, их шаги, голоса, чувствовала, что они совсем близко, но при этом не могла увидеть. Опасность, переполняющая каждый кубик пространства, становилась все чудовищнее.


А потом в комнату вошел Ткач. Понятия не имею, что ему понадобилось, но, увидев меня, он замер. А я закричала и упала на пол, запнувшись спиной о какую-то сумку. Лицо Ткача пульсировало тысячей переливающихся под кожей темно-синих вен, делаясь мертвенно-бледным. Жуки и сколопендры уже заползли к нему под кожу, вот только сам он этого еще не знал.


Помню, как зарыдала, помню, как поползла к зеркалу к единственному выходу из этого ужаса, а Ткач… разумеется, двинулся ко мне.

Он, наверное, не понимал, хотел помочь, но я-то видела все по-настоящему.


Что делает человек в критической ситуации? Как спасает свою жизнь?

Я схватила барабанную палочку первое, что попалось под руку, но она обвилась вокруг моих пальцев, впилась в них тысячей крошечных растущих заноз.

– Не подходи!!!

– Кира, успокойся, это же я! – Ткач, судя по глазам, паниковал уже не меньше меня.

В комнате появились еще двое Борис и какой-то тип, которого я видела впервые. Оба восковые, как куклы, натянувшие человеческую кожу. У обоих текли глаза и рты, как они могли этого не замечать?! Я отшвырнула палочку, точнее, пыталась это сделать, но она въелась в мою руку. Ничего не получалось, комната налипала на меня словно жирная, вездесущая паутина. И все, что мне оставалось, кричать, отбиваться, сбрасывать с рук, с шеи и лица этих ужасных сороконожек.

– Что происходит?!

– У нее высадка?

– Кира, ты принимала что-нибудь? Кира!

– Надо вызвать скорую!


Они схватили меня, начали пытаться удержать своими холодными липкими руками из плывущего воска, и мокрицы заползли мне в нос, в уши, я не могла дышать. Они попали мне в горло, я кашляла и отбивалась, но все без толку.


– Отпустите меня! Умоляю, отпустите!!! – рыдания сдавливали легкие, я уже не слышала ничего, что творится вокруг, там концерт в самом разгаре, но здесь настоящий ад без шанса на спасение.


Что было дальше я не помню. Ткач рассказывал, что я еще пребывала в сознании, но при этом совершенно не реагировала на попытки меня успокоить. Он сказал, что глаза у меня были открыты, я тряслась и дергалась как в эпилептическом припадке.


Ребята все-таки вызвали скорую. Те обкололи меня какой-то неизвестной дичью, после чего увезли в стационар, где я и очнулась четыре дня спустя.

Как бы вы ответили на вопрос: что это было?


Или на вопрос, который Ткач задает мне сейчас?

Здесь, на маяке, возле морского побережья, где закаты настолько красивы, что хочется пустить слезу. И где я вместо того, чтобы лечить нервишки, веду диалоги с персонажами из другой реальности, нахожу скетчбук из Вавилонской библиотеки и пытаюсь снова пробить дорожку в Сеть.


– Ты готова к такому темпу?

Валера знает, как мне это важно. Знает, что я лучше умру, чем перестану делать то, что делаю. Я люблю свои синесцены. Люблю свою работу больше всего на свете. Поэтому мой ответ не стоит размышлений.


– Да, – отвечаю я. – Конечно, да.


__________8. ЛАКУНЫ


Существует нежнейшая субстанция, напоминающая очень мягкую резину с воздушной пузырчатой структурой. В нее можно запустить пальцы, сжимая и раздавливая крошечные шарики. А потом растягивать и жамкать податливую розовую тянучку. Это один из фрагментов моей первой синесцены, которая представляет собой банальнейший экскурс в мефедроновый трип. Проба пера, так сказать, эксперимент. Весьма удачный.


Юджин, правда, говорит, что для него этого уже недостаточно. Пусть синесцены и не вызывают привыкания, но мозг торчка тоже не так-то просто обмануть.


Утром наша панда-банда уже вовсю наслаждалось «отпуском» на побережье.

– Будь ты более романтичной, – весомо заметил Ткач. – Я бы предложил тебе дорожку в постель.

Юджин, Пандора и Борис давно закончили невесомо-белый сыпучий завтрак и теперь грелись на камнях у воды.

Саня почему-то торчал в доме. Нет, не в смысле нюхал, а просто пребывал. Они с Ткачом что-то бурно обсуждали на кухне, когда я спустилась.


– Доброе утро, – хмурюсь, чувствуя запах дыма и этой терпкой, едва уловимой горечи химического укропа, не похожей ни на что другое. – Вы что, нюхали на кухонном столе?

– Кто это «вы»? – Санек невинно пожал плечами. – Я уже несколько часов пытаюсь тебе тут сигнал со спутника поймать.

– У нас нет тарелки, – говорю. – А еще вы тут курили. Ткач, курили, да? Ты ведь знаешь, что я против.

– Тарелка у вас есть, просто ее зачем-то сняли и бросили в сарае, – парировал Александр, пока Валера мирно попивал кофеек. – А насчет курения, ну уж извини, я был не в курсах.

– Кира, остынь, – улыбнулся Ткач. – Тебе заботливые друзья оставили мефа.

– Знаешь вообще, где мы этот клад снимали? На кладбище! Натурально, на кладбоне, на кресте. Вместо координат нам прислали ФИО покойника. Неплохо, да?


Мне стало стыдно. Как бы Архитектор Муравей отреагировал, узнав, что здесь собралась такая компания? Чудовищно стыдно.

– Я понимаю, что являюсь единственным некурящим членом нашего тайного братства, но курить в доме здесь никто не будет, ясно? – мне сложно сделать грозный вид, особенно учитывая, что и Саня, и Ткач выше меня на полторы головы. – Для этих целей существует улица, вот там можете хоть обсыпаться сижками с ног до головы.

– Ты с каких пор стала такая принципиальная? – усмехнулся Ткач и попытался потрепать меня по волосам, но я увернулась. – Обычно люди на море, наоборот, расслабляются и становятся добрыми как коровы на лугу.

– Будешь кофе? – между делом предложил миролюбивый Александр.

– Только если вы пообещаете больше не курить в доме.

– А нюхать можно?


Хмуро перевожу взгляд с Сани на Валеру, который вновь напустил на себя образцовую невозмутимость. И спрашиваю:

– Сколько у вас?

– Было десять граммов. Осталось около четырех.

– Не надо было Юджину показывать, – усмехнулась я. – Когда мы приехали, он первой же ночью упорол полтора грамма в соло.

– Да Юджин дебил, – махнул рукой Ткач и примирительно добавил: – Я вообще вез тебе, чтобы ты тут снова творить начала.

– Мне не нужно десять граммов порошка, чтобы творить. И знаешь, Валера, слегка обидно, что у тебя сложилось такое мнение. Почините Интернет. Этого будет достаточно.


Иногда мне кажется, я как-то неправильно родилась. Как будто откололась от чего-то большого и полноценного, забрав часть его жизни. В результате я теперь вынуждена самозабвенно искать это что-то, даже не подозревая, что оно собой представляет. И возделывать почву в надежде, что на плешивых лакунах что-то вырастет.


Смотрю в окно. Ребята уже купались, причем Борис заплыл так далеко, что я едва его видела.

– Они не утонут?

– Вряд ли. У них есть круг.

– Это здорово, но они вообще осознают, что вода ледяная? Вчера буря была.

– Кира. Дай ты людям спокойно отдохнуть! Это вы здесь живете, а мы море видим в первый раз за два года.


Мой кофе готов. Я добавляю молоко и залпом выпиваю половину чашки.

– Значит, говорите, Интернет здесь был?

– А ты сама подумай. Как бы отцы-основатели взломали зеркало без Интернета?

– Может, привезли сюда уже взломанное? – говорю.

– Первый Архитектор, чьего имени так никто и не узнал, прожил здесь достаточно долгое время. Лет пять, а может, и больше. Он здесь вел исследования, наблюдал за Сетью, ставил эксперименты… Без Интернета подобные вещи неосуществимы в принципе.

– Если у вас есть вскрытое зеркало, ничего больше не требуется.

– Почему его вообще называют Архитектором? – спрашивает вдруг Ткач. – Нет никаких сведений о том, чтобы он что-то построил.


Мы с Саней переглядываемся.

Все, что мне известно из истории становления Чеширских Котов, это то, что они серьезно шифруются. Инструкция по взлому зеркала пока что считается единственным источником возможного проникновения в физическую Сеть. Мы с Юджиным посвятили поискам немало времени, чтобы увидеть границы открывшейся перед нами вселенной. Однако не нашли ни других способов попасть в Сеть, ни других Чеширских Котов.

Данные о ее глубинном наполнении тоже пришлось выуживать по крупице. Мне удалось узнать, что на этом маяке когда-то жил человек, сумевший вскрыть зеркало самостоятельно. Неофициально он считается первым, кто вообще проник в физическую Сеть.

Arxitektor. Так он сам себя назвал на просторах дипнета.

Как бы там ни было, этот человек испарился, оставив свою обитель просто стоять здесь на холме со всеми наработками и открытым зеркалом в Сеть.


Позже на маяк забрались два ребенка мальчишки из Фанагореи, которые смутно догадывались о том, что мир на самом деле куда больше, чем рассказывают в школе. Когда они выросли, Сеть открыла перед ними свои объятия и навсегда забрала. Говорят, Архитектор Муравей один из них, создал свой собственный мир по аналогии с нашим. Но это уже из разряда городских легенд. Понятия не имею, сколько здесь правды, а спрашивать уже не у кого.

Два года назад и сам Муравей, и его друг бесследно исчезли, оставив свою обитель просто стоять здесь на холме со всеми наработками и открытым зеркалом в Сеть.


Если это обряд посвящения, то мне слегка тревожно. Не стану скрывать. Я точно так же, как и они, жадно впитываю все новые знания, пытаясь нырнуть глубже головы. Архитектор Муравей не оставил после себя практически никакой достоверной информации. Все сведения о нем, собранные в тесных закрытых кругах, чуть менее чем полностью состоят из пустых сплетен. Из вопросов без ответов.


Есть, правда, несколько вещей, в которых никто уже не сомневается. Первая из них, например, заключается в том, что Чеширские Коты (если они вообще существуют помимо меня и загадочного Ивана) прячутся даже друг от друга.


– Нам досталось в наследство немало загадок, – говорю. – Архитекторы не были тщеславны. Но они были умны. Любопытны. Все, что мы умеем сегодня, выросло на их работе.

– Первому Архитектору приписывают взлом первого зеркала, – вставил Саня. – Второму, Архитектору Муравью, создание поправки-на-поле. Согласно сказаниям городских шаманов, благодаря этой штуке можно писать собственные миры по аналогии с нашим.

– Это все только легенды, – напоминаю я. – Есть загадки куда более насущные. Вы, например, знаете, что такое редрум?

– Редрум в смысле «красная комната», – уточнил Александр. – Тебе такое нельзя. Сразу говорю.

– Это какой-то шок-контент?

– Во всей красе. Полагаю, ты не пробовала гуглить?

– Ни гуглить, ни искать в Сети не пробовала. Об этом вскользь упомянул один мой знакомый, вот я и… решила сперва у друзей узнать.

– И правильно сделала, – поджал губы Санек.

Судя по недоумению в глазах Ткача, он, как и я, о красных комнатах прежде не слышал.

– Это камера пыток в режиме онлайн, – терпеливо пояснил Александр. – Есть несколько ресурсов, транслирующих подобные вещи. Их не так много, а качественных еще меньше. Однако аудитория там достаточно обширная. Если в общих чертах приводят в такую вот красную комнату человека, привязывают к стулу и развлекаются с ним по-всякому. Обычно, как вы понимаете, ничем хорошим это не заканчивается.

– Настоящего человека? – недоверчиво сморщилась я. – То бишь без постановки?

– Без постановки. Все по-настоящему.

Глядя на недоверчивое лицо Ткача, Саня поспешил добавить:

– Разумеется, есть постановочные комнаты. Но там, как вы понимаете, больших денег не заработаешь. Зритель же не дурак, за фальшивку дорого платить не станет.

– А… – я помедлила. – Откуда этих людей берут?

– Да мало ли откуда? Рабство, похищения всякие… Есть те, кто добровольцами подписываются. Эдакое ритуальное самоубийство для мазохистов. Но таких, конечно, единицы.

На моем теле есть маленький шрам в районе поясницы. Зацепилась в детстве за кусок арматуры, когда лезла через забор. И еще несколько шрамов на щеках боевые ранения. Вряд ли, окажись я в красной комнате, удалось бы отделаться так легко. Да еще и все забыть потом. Вербовой ошибся.


Тем не менее я решила уточнить еще кое-что.


– Вы когда-нибудь слышали слово «Умбра»?

– Умбра? – переспросил Ткач. – Группа такая есть. Sui Generis Umbra, кажется. Жуткое музло. Отлично подошло бы, кстати, под видосы из красных комнат, судя по вашим рассказам.

– Может, амбра? – вскинул бровь Александр.

– Что такое амбра, я знаю.

– Цвет еще есть, – задумчиво вспоминает Ткач. – Лучше погугли. Я не эксперт в этих ваших сетевых штучках. А что?


Рассказать им о визите Ивана Вербового? Об отражении в Фанагорее и скетчбуке с собственной судьбой? О таинственном письме?

Я даже о том эпизоде на концерте толком не рассказала. Ткач не обрадуется, узнав, что кукуха у меня так и не встала на место.


– Ничего, – говорю. – Просто вспомнила…

– Нашла какую-то новую инфу о предшественниках?

– Нет. Но кем бы ни были наши предшественники, – говорю. – Мы их переплюнем.

– Рад такому боевому настрою, – сказал Ткач. – Помню, ты так говорила, когда написала первую синесцену. Опять придумала что-то?

Я невольно улыбаюсь. Приятно, когда твой друг читает тебя даже по интонации. Доверие вообще великая штука.

– Кажется, да. На самом деле это… это надо тестировать, я пока точно не знаю, как оно будет работать, но у меня есть классная идея!


Я им рассказываю взахлеб, но они не перебивают и внемлют. Потом Саша без лишних слов встает и идет заканчивать работу, а Ткач садится на телефон.


К вечеру, когда все настройки уже завершены, Юджин у вскрытого зеркала (вот и красные носочки пригодились), Пандора с микрофоном в переносном звукозаписывающем боксе, а Саня на битах.

Теперь и мне самое время проснуться!


***


При всей неприязни к Панде, боже, ее голос великолепен. Он именно такой, каким должен быть: непрофессиональный, хрипловатый, но при этом удивительным образом не похожий на другие голоса. Что называется, с изюминкой.

Вопреки классической красоте самой Пандоры, ее голос, будь он человеком, мог бы походить на веснушчатого егеря или хромого пилигрима. А может, он был бы белым котом с черным носом, арабской девочкой с глазами разного цвета. Или альбиносом со щербинкой между зубами. Шантель Винни с ее невероятным витилиго.


Пандора записывает несколько семплов, которые потом старательно чистятся и обрабатываются. Александр у нас в этом плане мастер никто не делает сведение так круто, как он. То, что Саня предоставляет мне на выходе, обычно уже не нуждается в какой-то обработке, однако сейчас другой случай.


Суть заключается в том, чтобы создать микс эмоциональных реакций в ответ на различные составляющие дорожки. Синесцена будет при этом как бы составлена из кусочков пазла целого калейдоскопа звуков, каждый из которых несет свою неповторимую эмоцию.

Разумеется, в основе будет лежать что-то одно так сказать, main theme, а все остальное служить декорациями.

Мы можем собрать воедино идеальный букет чувств, который никогда не смог бы появиться сам по себе. Прежде я на такое не отважилась бы, но сейчас как будто открылось второе дыхание. Я чувствую, что смогу, а панда-банда поможет.


Поэтому… Самое время вернуться домой.

Я захожу. Через то самое зеркало, что сняла со стены в фанагорейском особняке. Юджин искал ссылку на него почти пять часов. Раньше, когда не было алгоритмов, мы тратили на это по несколько месяцев.


А теперь… Я чувствую себя так, словно возвращаюсь в старую квартиру, разрушенную цунами. С апреля я не навещала мастерскую. Чешир. Все это.


Ну, привет.


Привет.


Первое погружение в Сеть это всегда сладостно терзающий эмпатический душ. Говорят, этот фильтр сразу дает представление о том, сможет ли человек «скользить» по Сети. Если на входе тебе стало страшно, неприятно или больно лучше разворачивайся и возвращайся в реальность. Дальше хуже.


Я при погружении ощущаю электрический озноб. Аналогично тем моментам, когда слушаешь восхитительную музыку и проникаешься особым чувством сопричастности к ней. По телу бегут мурашки целый взрыв мурашек от макушки до пяток. Очень мощное приятное переживание.


Попав в Сеть впервые, я сразу же поняла, что это мое место. Что я здесь как дома. И что нет мне на свете уголка роднее.

Тогда все эти переплетения пространств, коридоры и лестницы казались совершенно немыслимыми, но в дальнейшем я научилась их осознавать и даже перестраивать. Особенно на верхних уровнях. Среди бесчисленного пестро-безобидного бентоса форумов и сайтов.


Теперь Сеть начинается со светлой бетонной комнаты. Это проходная. В центре располагаются милые диванчики-пэчворк, стол с приблизительной картой и системой обозначений, а также двадцать одна дверь по периметру.


Двери запаролены, однако меня узнают по голосу. Как нетрудно догадаться, это закладки-ссылки, каждая из них ведет в определенную область Сети. В Чешир (ох, как сложно было притащить сюда эту ссылку и заставить работать по типу лифта!), в библиотеку «Википедии», в Мастерскую, само собой. Есть дверь в порнохранилище, но об этом, естественно, никто не знает. Есть на крутой ютуб-канал со всякой полезной документальщиной. Еще есть двери в графические онлайн-редакторы, которые я использую в основном для моделирования своего рабочего места: векторные и растровые системы с гигантскими коллекциями текстур, кистей и фигурных заготовок. Неистово полезный ресурс, когда требуется снабдить синесцену визуальным рядом.


А есть комната зеркал.

Это одна из самых гениальных моих идей поместить ссылки на зеркала в одном месте, чтобы в любой момент повсюду иметь доступ.


Зеркал там немного, в основном это чек-пойнты вроде «любимое кафе», «любимое место в лесу», «ТРЦ «Галерея», «питерская квартира», «дом отца», «гримерка «Клетки» здесь же почему-то до сих пор. А есть еще зеркало в комнату молодого человека, от которого я без ума.

Нет, ничего серьезного. Просто иногда наведываюсь.


Я очень влюбчива, но не ищу отношений. Мне нечего им дать в ответ на искренность и тепло. Поэтому я просто наблюдаю сквозь свои окошки в настоящую жизнь. Иногда мне кажется, Женя тоже видит меня, но это, разумеется, лишь фантазии.


Сейчас, впрочем, его мрачная обитель интересует меня в последнюю очередь. Надо подготовить новую аудиодорожку к созданию синесцены.

Сеть выглядит как обычно. Более-менее упорядоченные потоки едва различимой памяти создают вокруг легкую рябь. Как если в морозный день открывается дверь автобуса, и воздух на границе тепла с холодом начинает дрожать.


Здесь ни тепло, ни холодно.

Здесь нет источников освещения, но при этом светло как днем. Многие предметы будто сами светятся изнутри: я уже много раз замечала тени, которых не должна отбрасывать.


Память особенный феномен. Я бы, может, и внимания не обратила на нее, если б не статья под авторством одного из первых Чеширских Котов. Некий Лисовский Р. пишет, что эта память представляет собой дискретную Сеть. Строительный материал, из которого состоит. И заодно то самое, что заставляет наши сердца биться. Эта память, временно заключенная в тело живого существа, умеет воспринимать и видоизменяться под воздействием окружающего мира.


Возвращаясь же обратно в колыбель, воск перестает быть свечой. Он вносит вклад в общий восковой котел вместе со всем тем, что впитала свеча за время существования себя как свечи, а не просто воска.

Если абстрагироваться от формул и ссылок на англоязычные источники (зачастую приходящиеся вовсе не на наш физический мир, а на сотни других каких-то неизвестных мне), это все объясняет. Я имею в виду смысл жизни, инстинкт самосохранения, заложенные в нас механизмы создания потомства и все остальное.


Память находится в постоянном движении. Проходит бесконечное число циклов и перемешиваний, постоянно видоизменяясь, преумножаясь. Она стремится к движению изнутри вовне и обратно. Это объясняет желание стать счастливыми и прикоснуться к тому, что принято называть «катарсисом». Ведь в момент переживания катарсиса рождается новая память.


Свежая и чистая, она неизбежно вольется в первородный океан Сети, когда мясной космолет достигнет пункта назначения.


Свежая и чистая, каждую секунду она становится глотком свежего воздуха бурному океану, который никогда, никогда, никогда не должен пересохнуть.


Это очень трогательная теория, которую я перечитывала множество раз, пока не выучила наизусть. Понятия не имею, кто такой Лисовский Р., но он, сам о том не подозревая, сумел обернуть в слова все, о чем я смутно догадывалась с самого детства.


Есть, однако, и обратная сторона медали.

Пусть память естественным образом находится внутри нас, мы внутри памяти так же естественно находиться не можем.

Речь, как вы понимаете, о свободной памяти Сети, которая не наполняет в данный момент ничьи космолеты, а служит неким иным внутренним целям.

Чем больше памяти вокруг, тем тяжелее человеку сохранять в ней обособленность: она словно растворяет нас, как кислота растворяет металл.


Но я в Мастерской на своей территории. От липкой жижи на полу не осталось никаких пруфов. Сразу думается, что это была просто мощная галлюцинация, вызванная усталостью или еще чем. Как бы там ни было, сейчас я чувствую себя превосходно. И Сеть, кажется, это чует.


Мы же соулмейты. Солнышко и Землюшка. Луч и поверхность.

И когда мое Солнышко начинает делать странные вещи, я не могу просто оставаться в стороне.


Я встаю на колени, прижимаю ухо к полу. Бетонная поверхность гладко-гулкая, немного скользкая. Будто кто-то давным-давно отмывал здесь разлитое масло. Палец скользит по мнимой невидимой пленочке и остается сухим.

В Сети нет ни пыли, ни грязи. Мое теплое человеческое тело будто бы тоже перестает жить по земным законам не излучает тепло вовне и не оставляет в виде пыльной поверхности множество слущенных клеточек отмершей кожи.


В воздухе меж двух крючков, торчащих из противоположных стен, медленно проступает дорожка. Саня синхронизирует мою Мастерскую с пространством Fruity loops программой, где он создает музыку.

Правда, на этот раз мне предстоит работать не с одной дорожкой, а как минимум с десятком. Множество различных семплов через пару часов выстроятся здесь в ряд, чтобы я поочередно наполнила их эмоциональным кодом.


Значит, у меня как раз есть время на небольшую прогулку.


Ткач настоял, чтобы мы использовали связь внутри Сети: простейший блокнот, куда можно писать с обеих сторон.

Он имеет вид самого настоящего блокнота у меня на столе, и прямо сейчас там появляется надпись: «Ну как дела?»

Пишу в ответ: «Норм» и возвращаюсь к делу. Надо бы тут все проверить, ведь списывать происходящее в Сети на галлюцинации не самая лучшая затея.


Вербовой говорил странные вещи. В его сознании мой образ явно смешался с чем-то другим, а может, я сама чего-то не помню. Надо выяснить, что видел Вербовой. И о какой Умбре он говорил.


Умбра.

Черная роса в воздухе. Его описания совпали с тем, что я сама видела во время концерта в «Клетке». И пусть Иван Вербовой запросто мог бы оказаться выходкой моего вредного мозга, проверить стоит.

Все равно Саня будет еще какое-то время настраивать дорожки.


«Отлучусь на пару минут, – пишу в блокноте. – Вы тут пока подготовьте все».

Прежде чем Ткач успел высказаться против, я оказалась в приемной и нырнула за дверь с надписью Google.


Лифт мигом доставил меня к пункту назначения в обход целой вселенной информационного шума всех цветов и мастей. Здесь я планировала выяснить, что за письмо попало к нам в руки. А для этого первым делом требовалось проверить единственную догадку.


Я подошла к поисковой строке и ввела «Эмма Хоук». Надеюсь, память не подводит.

Ура!

Поисковик тут же подтвердил подлинность воспоминаний. Женщину, которая писала своему избраннику из психиатрической лечебницы, действительно звали Эмма. И ее письмо до боли напоминало то, что Юджин нашел под нашей дверью.


– Здесь совпадения быть не может, – шепотом проговорила я, пытаясь распробовать это утверждение. Вслух многие убедительные вещи звучат совершенно абсурдно. Может ли так статься, что схожесть наших писем случайная?


Если принять во внимание тот факт, что я верю исключительно в случайности, то вполне. Тем не менее что-то внутри упорно противилось данной мысли.


«Herzensschatzi komm», – писала страждущая Эмма. – «Сердечко, приди».


«komm, komm, komm, komm, komm, komm».

Мое собственное сердечко неумолимо сжималось при разглядывании этих наслаивающихся строк. Ни единого сантиметра белой бумаги. Она, вне всяких сомнений, чудовищно мучилась.


Текст моего письма, хоть и не читался, тем не менее все более четко проступал в сознании. Нет, это не каракули. Но и не слова.


Больше того, мне уже приходилось видеть где-то похожие символы. Но где?

Гугл-картинки результата не дали. При попытке распознать файл поисковик выдавал всю ту же несчастную Эмму. Вздохнув, я решила отложить пока этот вопрос и пощупать следующий.


Тот, что мог проясниться на седьмом уровне. В пространстве, которые мы называем «Чешир».


Я вновь очутилась в утробе мира в месте, важность которого невозможно переоценить.

Чешир совершенно не изменился с моего последнего визита. Здесь мириады тончайших струн памяти формировали настоящее в точке пересечения с плоскостью пола. Они как будто ждали зрителя, способного оценить по достоинству это величайшее архитектурное творение.


Как мы, Чеширские Коты, находим нужную линию среди всех остальных? Вряд ли смогу достоверно объяснить. Безусловно, есть какие-то научные механизмы тропности и всего такого, но у меня это получается на уровне инстинкта. Знаете, как среди очень правдоподобно собранных кукол мозг безошибочно находит живого человека. Моя линия будто тянется ко мне, будто чувствует родственную связь.


И сейчас я поднимаю руку вверх, туда, где должно находиться вчерашнее утро. Меня интересует Иван Вербовой, а именно его природа. Настоящий ли он человек, или выдумка расшалившегося мозга?

Если настоящий, я смогу отследить его маршрут, заглянуть внутрь его существа и разобраться, что же с ним произошло на самом деле.

Пульсирующее удовольствие от синесцены. Чуть раньше. Ссора с Юджиным болезненно-тянущее событие. Еще раньше.


Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться. Здесь бы не помешала стремянка или хотя бы стул. Обувь на высокой подошве в Чешире не работает какую бы платформу я ни надела, она просто провалится внутрь пола, оставив меня с тем ростом, что дан от природы.


А вот и купание. Забавно, что все эпизоды прекрасно сохраняются в Чешире. Я могу снова почувствовать холод и боль в области шеи. Жаль только, что вид всегда от первого лица: кроме темноты моря, ничего не разобрать.


А вот и кровавая надпись на камне.


Volume 29

S[нечитаемо] 3

W[нечитаемо] 2


Я так и не рассказала о ней Юджину, но за ночь волны наверняка уже сделали свое дело.


Зато контакт с линией Вербового я нахожу практически сразу.

У него есть линия. Струна с начинкой из памяти. Это означает, что Вербовой как минимум представляет собой самостоятельный живой организм, не зависящий от моего воображения.

Вот только его линия бьет током не настоящим, конечно, метафорическим.

Это неприятное ощущение возникает в мозгу, когда чужая линия отвечает на попытку в него залезть. Так далеко не всегда, а лишь с теми линиями, которые, так сказать, слишком разнятся с твоей собственной.


Эмпатия это когда ты можешь мысленно встать на место другого, почувствовать то же, что и он. Разделить тоску друга, которого бросил любимый человек, ведь с тобой тоже такое случалось. Или порадоваться вместе с отцом повышению на работе, которое чем-то похоже на победу в школьной олимпиаде.

Способность к эмпатии определяет количество доступных состояний в чужих линиях, которые ты можешь увидеть. Хороший эмпат способен проникнуть практически куда угодно, в то время как однобоким эгоистам даже в себя иногда пробиться нелегко.


У меня с эмпатией все более чем прекрасно. Иными словами, раньше я не встречала серьезных преград в своем изучении Чешира. Однако в случае с Вербовым…


Его линия активно сопротивлялась, нападая на меня словно электрический скат.

Мой эмоциональный опыт не содержал ничего, что могло бы сейчас открыть запертую дверь.

Ничего не оставалось, кроме как проследить за линией Ивана в поиске других контактов. И я принялась прощупывать ее, то и дело отдергивая пальцы.


Иван Вербовой не врал насчет пребывания в Сети. По крайней мере до визита к нам он совершенно точно находился где-то не в привычной человеку реальности.

Я это чувствовала всей поверхностью кожи. Особенно в те короткие секунды, между вспышками отторжения, когда осколки ужаса и боли все-таки получалось уловить.


Судя по всему, Иван забрался гораздо, гораздо глубже меня. В какой-то момент линия перестала отторгать, видимо, ощутив «родство». Но тут возникла другая проблема. Понять, что именно я вижу, не представлялось возможным.

Сплошные помехи, пропитанные дезориентацией и паникой. Именно так выглядит безумие. Именно так они мучаются перед инъекцией галоперидола, когда граница между явью и вымыслом окончательно стирается.


Нечто подобное я переживала в клубе «Клетка», когда опустила руки и не могла больше сопротивляться. Неконтролируемый страх, полностью осознанное понимание того факта, что бежать некуда, утрата связи с путеводным огоньком в чаще сумрачного леса. Умбра.


Что-то мелькнуло перед глазами.

Коридоры книг. Книги с моим лицом.

Книги, в которых есть тайные вкладки, ведущие куда-то за пределы памяти. Коридор, обитый старой, местами отколовшейся плиткой. То, что я ищу, должно быть где-то здесь.


Влившись в память Вербового, словно вода в чернила, я следовала по пройденному им маршруту. Он тревожится, почти паникует. Все двери, одна за другой, оказываются закрыты.

Я двигаюсь быстрее. Чеширская память хороша тем, что ее можно ускорять и замедлять как видео. Наконец, я нахожу то, за чем пришла.


Старая операционная комната. Ни дверей, ни окон, ни каких-то источников освещения. Только сплошной красный цвет, льющийся со всех сторон. По периметру кафельная плитка, в центре что-то типа гинекологического кресла, привинченного к полу, плесень у потолка. Пол сырой от воды и каких-то неопознанных жидкостей.


Краем ума я заметила, что угол наклона камеры специально выбран так, чтобы тени наслаивались друг на друга, скрывая часть изображения. Однако при всем своем старании я так и не смогла разобрать, что это за место настоящая комната, оставленная кем-то на видеозаписи, или фрагмент страшного сна, не имеющего ничего общего с реальностью.


Через несколько минут сбоку появился чат. Зрители настойчиво требовали стартовать стрим, периодически перекидываясь невинными фразами и мемами. Некоторые из них я даже знаю. Кто бы мог подумать!

Само действие началось минут через десять. И тогда я поняла, почему Вербовой решил, будто я как-то с этим связана.

В комнату вошли двое. Мужчина в маске из бычьей головы и юная, совсем хрупкая девушка без одежды. Если идентифицировать мужчину не представлялось возможным никак, то девушка действительно оказалась дико похожей на меня. Такие же длинные светлые волосы, собранные моим любимым способом в два низких хвоста. Такая же угловатая фигура, худые колени и просвечивающие ребра. Только татуировка на груди в виде какого-то абстрактного то ли цветка, то ли черепа, сложно понять. У меня такой нет. Жаль, Вербовой не додумался спросить об этом.


Глаза у девушки завязаны, и она, судя по всему, не представляла, что ее ожидает. Она хихикала и роняла игривые фразочки, подразумевая, видимо, какую-то игру или порносъемку. Я попробовала подойти поближе, чтобы как следует ее рассмотреть, но тут мужчина резко повернулся в мою сторону.

Это произошло достаточно резко, чтобы я отшатнулась. Нет, он не мог видеть меня сквозь пласты памяти чужого человека, сквозь слои прошлого. Как минимум потому что это невозможно. Больше того, его маска выглядела абсолютно цельной. Создавалось впечатление, будто это настоящая бычья голова, из которой выскребли все содержимое. В ней не было ни прорезей для глаз, ни каких-либо фиксирующих ремней. Я вообще не понимала, как в такой маске возможно что-то делать, однако его жест с поворотом выглядел настолько естественно, что мне стало не по себе.


Невольно я сделала несколько шагов назад. Туда, где, по моим расчетам, должна была находиться камера.


Зрители на тот момент уже изнывали от напряжения. В адрес девушки сыпались оскорбления и проклятия с призывами расправиться с ней как можно изощреннее. Каждый считал своим долгом предложить свой способ или сценарий к действию, но от того, с какой скоростью шли сообщения, большая их часть исчезала, не успев появиться.

Тогда мужчина вернулся к делу подхватил жертву на руки словно пушинку и усадил на кресло. Зафиксировал ее руки и ноги, затянул ремни, настроил высоту. И только потом снял с ее глаз повязку.

Выражение невинного девичьего лица красочно продемонстрировало мне то, что сама я видеть не могла. То, что находится за моей спиной, за кадром. Блондинка занервничала, принялась за попытки высвободиться, но, разумеется, безуспешно. Мужчина прошел сквозь меня туда, где находились камера и стол, взяв оттуда нечто вроде хирургических щипцов.


Он что-то сказал. Закричала и девушка. Но я ни слова не могла разобрать. Их голоса доносились до меня словно из-под слоя белого шума. Так бывает, если вести запись на очень плохой диктофон. Качество изображения при этом оставалось достаточно хорошим.


Я закрыла глаза.

Качество изображения хорошее? Если меня начинают посещать подобные мысли, значит, надо сваливать. Чеширские струны умеют затягивать как воронки. Иногда настолько мощно, что отделить свои собственные эмоции от чужих становится нереально.

Я смотрела на происходящее с ужасом, принадлежащим, несомненно, Ивану Вербовому, но при этом и с упоением. Уходи, Кира. Дай еще минутку. Всего одну минутку! Спасайся, Кира. Да-да, сейчас.


Мужчина принялся за дело. Чат разрывался от количества участников.

Почему я не вижу здесь зрительный зал? Обычно метафорическая проекция чата выглядит как университетская аудитория, полная желающих высказаться. Здесь же я видела только быстро сменяющийся список сообщений.


Девушка кричала так, что мне начало казаться, будто бы я сама чувствую ее боль. Кровь заливала хромированные ножки кресла и ботинки палача. Он орудовал щипцами и чем-то еще, чем-то, что из-за хитрого расположения теней я разглядеть не могла. Это не было похоже на обычный акт насилия, пусть изначально именно он подразумевался в качестве основы. У меня не осталось ни малейших сомнений.

Однако то, что происходило в этой комнате, представляло собой какой-то совершенно иной, непонятный мне способ уничтожения человеческого существа. Я смотрела во все глаза, силясь распознать в череде красно-черных пятен и попыток жертвы спастись хоть какой-то смысл.

Но вместо этого жертва продолжала молить о помощи, извиваясь покалеченным телом в неумолимых руках палача. Именно в тот момент я и заметила, как в нее медленно заползает что-то. Какое-то инородное существо, похожее на огромную сколопендру, принятое мной вначале за половой орган насильника. Мужчина контролировал процесс, прижимая девушку к креслу, пока она не перешла с простого крика на душераздирающий визг. Его нависающая тень и угол камеры не давали разглядеть никакой конкретики.

Но я видела ее глаза, в которых не осталось ничего, кроме фатального, беспросветного безумия. И множество глаз со всех сторон. Сотни, тысячи глаз, от которых не скрыться.


В какой-то момент я поняла, что уже серьезно так слилась с линией Ивана, причем сама не заметила, как это случилось. Воронка готова была в любую секунду захлопнуться над моей головой.

Я решительно рванулась наружу и тут же едва не ослепла от нахлынувшей Чеширской белизны. Мягкой и спокойной. Непоколебимой как сама пустота.


Я медленно выдохнула. Бывалого нетсталкера не испугать страшной картиночкой, в которой участвуют к тому же только люди. Мне доводилось видеть вещи и пострашнее. Такие вещи, после встречи с которыми еще не скоро захочешь возвращаться в Сеть.

Зеркало между нами

Подняться наверх