Читать книгу Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири - Страница 7

Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что продолжаешь рассказывать про свои будни дебютного писателя. Ты не шутишь, когда пишешь, что отправился на поезде аж до Сундсвалля, чтобы «поболтать про книжку с тремя попивавшими кофеек тетушками и одним похрюкивающим бульдогом»? ХА-ХА, меня это очень повеселило! А ты не лукавишь, когда пишешь, что наслаждаешься каждой секундой? Не маловато гламура? Благодарю тебя и за усердные вопросы. И кто же транслировал тебе всю эту информацию? Я, конечно, признателен, что ты коллекционируешь факты из других источников, но… Не перегнись с амбициями! У семи поваров вместо нежной каши будет бурда на машинном масле.

Когда ты пишешь, что «некоторые источники» снабдили твоего отца в его годы в Табарке характеристиками типа «джендубского жеребца», «the Tunisian Stallion»[39] и «вечного изменщика», я заполняюсь тревогой. Эти твои источники наверняка дефектные! Скажи, это все разболтанные друзья твоего отца выложили тебе такие прозвища, пока ты проводил каникулы в Тунисе? Это все полуглухарь Амин или полугном Надир? Не верь ты людским разболтанным языкам! Да, конечно, твоего отца прозывали казановой, но это же НЕ ОДНО и то же, что водить романы с несколькими женщинами сразу. Уж точно не после того, как у него стряслось рандеву с твоей матерью! Ну а разговоры про то, что он приударил за твоей матерью ПОСЛЕ того, как его «знатно отшила» ее рыжеволосая крупногрудая коллега-стюардесса, это такой поклеп, который называется неправда и никак иначе!

Есть много женщин на свете, но только одна Пернилла. Есть много слухов, но только одна правда. И эта правда и будет презентована в книге. И ничего кроме. Мы с тобой друг друга поняли?

В последнее время меня все стесняет один вопрос: что ты дефинируешь как самую крупную угрозу качеству нашей книги? В моем понимании это читательская скука. Слишком много есть в мире книг, где сухость фраз так натирает глаза, что изнемогает читателя. Полагаю, твой взгляд на книги согласен с моим? Твой родитель детализировал мне в подробностях, как ты с руганью сбегал раз за разом с тяжеловесных литературных чтений и как кормил мусорное ведро свежими романами. (Кстати, а правда, что вы с Мелиндой разбили витрину редакции «Нурстедт» в начале девяностых, потому что разозлились на их сборник против расизма «Заговор чернокожих», в котором Том Йельте и Доктор Албан выбрали в роли «черномазых» для своих интервью Мауро Скокко, Яна Гийу и Изабеллу Скорупко?[40] Ты своему редактору Стефану в этом признавался? ХА-ХА, смешно же тебя клинило в юные дни… [Но я понимаю, почему твой отец не разделял твоего настроения.].)

Для того чтобы прикормить интерес нашего читателя, предлагаю вот что: пусть наша книга циклично меняет свою литературную форму! Давай же запустим теперь вторичную часть книги, где сначала представим читателю аутентичные письма твоего отца, а потом дадим тебе презентовать первичные твои воспоминания о нем. Как оценишь такую идею? Я вполне уверен в ее гениальности. Пусть этой частью рулит твой отец, я же упрячусь в сноски. (А ты станешь… Штурманом? Стюардом? ХА-ХА! Просто дразнюсь.)

В приложении найдешь письма твоего отца, переведенные на мелодичный шведский язык. Я выложил силы по максимуму и рассчитываю на твою признательную оценку.

Твой извечный друг

Кадир

Стокгольм, 2 февраля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Многие почести воздаются тебе заглавными буквами из заснеженного угла Европы, который мы зовем Швецией. Я сижу в крошечной кухне Перниллы и составляю для тебя эти фразы. Мороз атакует дом снаружи, но сегодня холод немного гуманнее. Если сравнить со вчера. Даже по шведским стандартам зима была лютая, морозный рекорд побили, и как-то ночью температура свалилась до целых минус тридцати. Но в трехслойной одежде и недавно обретенном трехцветном шарфе я одолел зимний холод перед радиоактивно жарким огнем, который мы, поэты, зовем любовью.

Позволь описать тебе мое прибытие. Поездка прошла безболезненно. Письмо Перниллы пригласило меня пересечь граничную черту моей новой родины. Жилище Перниллы находится в очень современном районе вблизи Стокгольма. Ее дом стоит в ряду с еще восьмью такими же домами. Все они высоченные, с современными угловатостями, коричневого цвета, с лифтами в зеркальных декорациях и этажными кнопками, которые горят огнями, когда на них нажимаешь. Пока я поднимался на ее седьмой этаж, меня колотила нервозная дрожь. Я сигнализировал в ее звонок и подождал в тишине. Ничего не произошло. Я снова сигнализировал. Ничего не произошло. Я сигнализировал в звонок еще, и еще, и еще, и еще. Потом услышал топотливый шепот за дверью ее соседей. Я поменял стратегию действия. На листке бумаги я написал такую фразу:

«Je t’attends à Centralen… / Ton Chat Unique».[41]

Бумагу я опустил в почтовый ящик и потом возвратил свое тело на Центральный вокзал. Сидя многие часы в кафе с чашкой кофе, приперченного коньяком, я одолевался сомнениями. Может, мне надо было предупредить Перниллу о моем приезде? Может, гениальная идея представить ей мое наличие сюрпризом была не такой уж гениальной? Может, она уехала в отпуск? Может, она полнится злостью от того, что я молчал в корреспонденции? Все эти вопросы разрастались во мне, пока шло время. Обед, середина дня, вечер. Разочарование от моего фиаско, тягостное ворчание официанток, гора переломанных зуботычек и пакетиков из-под сахара. Она, наверное, забыла меня, все потеряно, что я наделал? Уровень алкоголя во мне добавил трагизма, и досада еще приросла.

И тогда… Сквозь сумрак разочарования от входа кафе раздался окрик:

– АББАС!

Там стояла она, в дымке контрового света. Пернилла. Ее вытянутое тело, огненный взгляд, нос богини. И она расцветает улыбкой. Эта ее улыбка налетает сквозь темное вечернее тусклое кафе, озаряет его новыми красками, отражается от стекла на прилавке с пирожными и слепит глаза панкам, бродягам и усталым контролерам.

Она изучает мой взгляд и качает головой, наши улыбки встречаются. Она подходит к моему столику, замечает мой алкогольный аромат, рассматривает мой потрепанный экстерьер и спрашивает шепотом:

– Ты что, не мог сперва позвонить?

И у меня не находится ответа. Все слова меня оставили. Есть только она. Она! Я вмиг протрезвел, погрузил бутылку себе в карман и эскортировал за ней в метро.

С того дня мы живем в магическом симбиозе в ее маленькой двухкомнатке, где на стене на афише расположился Боб Марли, а запах сигарет ласкает мне нюх. Пернилла летает на внутренних рейсах, так что я редко надолго остаюсь в изоляции. Когда она на работе, я общаюсь со своей записной книжкой, в которую коллекционирую наблюдения и поэзийные фразы. Вот, например, такую: «Швеция… Ах, Швеция. Страна бесшумных вагонов метро, изящных женщин и многих возможностей. Швеция – это воздушная чистота, водная поднебесность и умопомрачительные виды с мостов в центре города. Все в Швеции лишено запаха и цвета, точно выверено, бело, гладко и опрятно, совсем как кожа на руках Перниллы. Ах, кожа Перниллы. Всего одна из многих причин, по которым мой выбор пал покинуть лучшего друга и едва начавшуюся карьеру фотографа».

Рождественское празднование я пережил без серьезных затруднений. Перед праздником Пернилла сказала:

– Чтоб ты знал: у шведов рождественские традиции – это сугубо приватное дело, и может пройти много лет, пока человек получит такой статус, чтобы его пригласили как гостя.

Поэтому рождественский праздник я провел сольно, ожидая Перниллу в ее квартире. Весь квартал накрыла могильная тишина. Нигде не замечалось никаких признаков того, что сейчас тут час веселья. Я разнообразил свое общество телевизором, заставил себя различать отдельные шведские слова и смешал рождественский лимонад с алкогольным усилением. Включил обретенную недавно пластинку Стиви Уандера. Я усиленно курил сигареты на подснежном балконе. Время без Перниллы почему-то ползет для меня еле-еле. Я не понимаю, что она со мной сделала. Неужели это и называется любовью, Кадир? Когда в сольном состоянии чувствуешь себя таким надтреснутым, что каждый вдох дается с трудом? Пернилла вернулась от родителей через два дня после сочельника, и я заметил в ее глазах изменившийся блеск.

– Что произошло? – спросил я.

– Ничего.

– Скажи же.

– Нет… Не хочу про это говорить.

– Милая моя Пернилла, давай не будем ставить между нами секреты. Раздели со мной сейчас свои чувства.

Пернилла вздохнула глубоко в легкие и задрожала губой.

– Просто, понимаешь, это всё… Знаешь, каково это, когда тебя ранят предрассудки близких?

– Нууу, такое чувство мне, честно говоря, не слишком знакомо.

– Тогда ты не понимаешь, что я чувствую. Моя мать до смерти боится наших с тобой отношений. С тех пор, как я ей о тебе рассказала, она перманентно предупреждает меня об агрессивном темпераменте мусульман. Она вручила мне множественные статьи о мусульманском терроризме и отказывается называть тебя иначе как «авантюрист».

– Хм…

– И теперь не захотела пригласить тебя к нам на праздник.

– Но… Ты же сказала, что празднование рождества – это семейное приватное…

– Я соврала. Мой старший брат притащил своих чертовых дружков по теннису, и его подружку-американку тоже позвали. Весь квартал собрался на праздник. Соседи, двоюродная родня с собаками их детей в придачу. Но не ты, с которым я делю любовь и дом. Иногда я их просто ненавижу. НЕНАВИЖУ.

И тут она разразилась плачем, а я держал ее дрожащие плечи и прижимал к себе ее тепло. Я думал: Даже плач у нее со своим характером. Пернилла своим плачем сильно отличается от мажоритарной массы всех прочих женщин. Он не бывает у нее символом отчаяния или слабости. Нет, это вибрации вулканической ярости, прущей изнутри. Все слезы она мигом смахивает рукой, как машинными дворниками. Будто каждая несмахнутая слеза разъедает ее гордость. Весь вечер мы утешали горести друг другу, а когда уже засыпали, мои губы прошептали:

– Любимая моя Пернилла! Я люблю тебя больше всего. Мы справимся с этим, вместе мы им покажем, нас никогда не победить. НИКОГДА!!! Мы ошарашим твою чертову родню, мы разломаем все, что они себе напридумывали, насладимся их мольбами о прощении. Они меня видят исламским фундаменталистом, а тебя обдуренной дочкой. Вот тебе мое прошептанное слово, я так сейчас думаю и я готов это себе на лбу татуировать в наказание, если встану в лужу: после моего успеха твоя родня будет, рыдая, слизывать пот с наших шикарных новообретенных туфель. Мой менталитет станет таким шведским, что им и не снилось. Мой фотографический успех вспыхнет ярче, чем их поганые елки. Наши экономические ресурсы левитируют выше, чем их поганая телебашня. Давай начнем обратный отсчет к тому дню, когда Кемири построят большую шведскую семью с влиянием, как у Бонниер, и капиталом, как у Рокфеллеров.

Пернилла встряхнулась из сна и пробормотала, не поднимая с глаз ресниц в алмазах:

– Но… мы не должны забывать о народной борьбе.

Никто не был мне милее, чем эта странная женщина, Кадир. Я торжествующе заявил ей, что мы с ней вместе на все наше будущее будущее!

Наше новогоднее празднование искрилось присутствием всех друзей Перниллы, в большом доме в районе под названием Скарпнек. Там были деревянные паркеты и монструозный запас алкоголя. Друзья Перниллы были ко мне сердечно гостеприимны, тепло мне улыбались, интересовались моим взглядом на политику и рецидивно приносили свои поздравления «Пророку» Халиля Джебрана[42]. Под счет двенадцати ударов Пернилла утянула меня в сторону от всех, она прошептала мне в ухо слова, которые я не могу тебе записать, и мы разделили небесный поцелуй под аккомпанемент небесных взрывных огней.[43]

На восходе нового года мы с Перниллой променировали через тысячу стокгольмских парков, озер и мостов. Снег мягко шлепал с неба, воздух дымом шел из наших ртов, а мороз был такой холодный, что волоски внутри носа слипались вместе при дыхании (непривычное, но не противное ощущение). Снег хрустел под ногами, солнце было ослепительно прекрасно, а вода вся заледенела. Как-то раз мы наблюдали малышей, которые закинули себя спинами в снег, а потом барахтались там и извивались телами в диких конвульсиях. Пернилла указала на снежный рисунок и дефинировала, что они делают так называемых «ангелов». После этого мы взглянули друг другу в глаза и не говоря слов сказали друг другу слова, если понимаешь, о чем я.

Здесь я остановлюсь в надежде на твой скорый ответ.

Аббас[44]

Стокгольм, 15 апреля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Благодарю тебя за красиво расписанное письмо и обстоятельный расчет того, как именно процент по моему долгу подрос за эти первые полгода. Моя шведская жизнь обрела наконец свою будничную рутину. Мы с Перниллой составляем друг другу непрерывную компанию, почти как мы с тобой в Табарке. Вместе мы протестуем за расширение прав женщин и выражаем критику атомной энергетике, капитализму, апартеиду и меховой промышленности. Вместе проводим вечера в кинозалах и гуляем до метро, наслаждаясь чудесными весенними ароматами – робко пробивающихся листочков, сосисочных киосков, лавандового мыла моей жены. Помнишь, как я называл Швецию страной, где все «лишено запаха и цвета»? Теперь это уже несообразно. Весна в Швеции пахнет и живет, люди отряхивают с себя спячку, улыбаются в метро и иногда (хотя редко) даже отвечают в лифте приветом на привет соседей. Весеннее тепло все переменяет.

Одновременно с прогрессированием нашей с Перниллой любви я отделяю время и для своей фотографической карьеры. Первым делом мне надо было обнаружить место ассистента. Я направлял шаги к одному фотоателье за другим, презентовал мои рабочие опыты из Табарки и предлагал себя за совсем небольшую или почти бесплатную цену. Успех не пришел внезапно. Мне все время встречались фотографы, которые поясняли, что они, увы, не могут взять себе ассистента, раз он не располагает шведским языком. Они игнорировали все мои аргументы о том, что мир изображений не требует автоматом языковой адекватности.

К моей удаче, коллега Перниллы познакомила меня со шведско-финским фотографом по имени Райно. Райно специализируется в тонком искусстве, которое мы зовем фотографированием еды. Его ресницы сияют, как белый мех над раскрасневшим носом. У него усы пожелтелого моржового фасона, а привычка выпивать не вполне умеренная. Зато студия очень современная, если сравнивать с примитивным обставлением студии Ашрафа. Она находится в премиальном районе Флемингсберг недалеко от Стокгольма. Я примерно двадцать часов в неделю работаю на Райно, проявляя кадры с картофельными запеканками, дымящие паром сосиски и деликатные паштеты. Я учусь всяким хитрым фокусам. Вот ты знаешь, например, как отснять элегантный портрет чашки кофе? Чашку надо наполнить соусом сои, помешав с ней несколько пенных капель посудного средства. Так убегают от неприглядного налета на кофе! Эти трюки еще больше укрепили мое восхищение магией фотографии. Каким еще формам выражения дано такое привилегированное отношение к реальности, что оно будит в тебе аппетит к чашке кофе при виде чашки сои?

Когда фотографических клиентов становится меньше, я ассистирую Райно с другими заданиями.[45]

Работа у Райно помогает укрепить мою рутину, но финансы она дает небольшие. Ценность ее в шансе отполировать собственные проекты. Позволь тут вновь принести мою благодарность за щедро делегированные тобой финансы. Благодаря твоему кредиту мой приезд в Швецию меня не обесчестил, мне не пришлось приобщаться к капиталам Перниллы, к тому же я обрел себе новый системный фотоаппарат.

Разнообразность мотивов для съемки в этой стране у меня катастрофически большая. В каждом квартале, и у каждой станции метро, и в каждом окне я вижу мотивы, которые сидят и ждут, чтобы я их документировал. Иногда меня это инспирирует, иногда нервирует.[46]

Сегодня в Стокгольм пожаловала себя весна. Солнце светило очень по-шведски: глаза слепит, но тепла хватает только чтобы кожу чуть подогреть. Пернилла была на работе, Райно меня пустил идти раньше времени, и я одиноко огуливал центр Стокгольма. Вскоре я приземлил свое тело на скамейку в парке, который у шведов называется Хумланс-горд – Шмелиный сквер. По ту сторону улицы стоял себе угол дома, облитый лучами солнца, птички щебетали, и вокруг была полная гармония. И тут я заметил прохожего, он жал портфель, развевал свой узкий галстук, озабоченно стучал каблуками и осматривал свое запястье…

«Настоящая конторская крыса, – подумал я. – Беги-беги, бедный раб, а мы, художники, будем услаждаться солнышком на парковых скамейках».

И вдруг что-то стряслось. Он повернул за угол, наткнулся там на солнечный луч и влип на месте будто под гипнозом. Как в замедленной съемке, он остановил ход шагов, поместил тело ближе к стене дома, вытянул шею, как принюхивающаяся собака, прикрыл глаза и… Остался стоять. Как статуя. И наслаждался с райским видом, а я, конечно, задокументировал его своей камерой. Самое интересное, что такой был не один. ВЕСЬ Стокгольм в этот первый день впал в похожую кондицию, в КАЖДОМ подсвеченном солнцем районе города, на каждой остановке, на каждой площади вдруг вставали вкопанными нарядно одетые конторские шведы, все с закинутой головой, блаженной улыбкой и закрытыми глазами. Сотни человек, как изголодавшиеся растения, искали первого благословения солнечных лучей. Рты у многих при этом испускали звук, который лучше всего передать как «мммм». Мой фотоаппарат документировал их странное поведение, и у меня теперь есть план назвать премьерную коллекцию «Стокгольм. Солнечные углы и зимние велосипеды». К лету, наверное, сделаю и выставлю.[47]

Я все слежу на расстоянии за недавними эпизодами трагедийной судьбы Туниса. Ты тоже соучаствовал во всеобщей забастовке? Глаза мои читали буквы в журналах, но разум отказывался понять размах. Погибли пятьдесят человек? Двести? Арестованы тысячи? Не дай себе затеряться в тупиках политики!

Понятно, что политический энтузиазм Перниллы и во мне теперь отражается. Но иногда я гляжу на ее товарищей, одетых в плащи: они стоят, разогретые красным вином, раскачиваются, скандируют свои мантры про ужасы американского империализма и угрозу капитализма, ерошат бороды и не устают по десять раз спрашивать меня про перспективы Ближнего Востока, про мой взгляд на Садата[48], про… Мои глаза наполняет презрение. И приходит мысль: что они знают о жизни, эти выросшие в роскоши политиканы по привычке? Почему думают, что у них патент на правду? Почему рассматривают меня с разочарованием, когда я экспрессирую нежелание называть Садата предателем только потому, что он ищет компромиссы. И почему упрямливо бьются, чтобы убедить меня в божественности пахлавы и глубокомысленности этого хренова «Пророка». У меня эта книга уже поперек горла засела, честное слово. Почему они только и хотят обсуждать, что Ближний Восток и пахлаву? Почему никто не хочет поговорить про Отиса Рединга? Почему хоть на один этот вечер не опустить из рук оковы политики, не забыть про голодающих детей Африки и не обрести совместным капиталом чашу пенящего пунша? И поговорить, например, о том, почему Отис в первом куплете поет «sitting on», а потом в последнем «sitting AT the dock of the bay»[49]. Почему нас, людей, никогда не радуют простые мелочи жизни?

Прости мне все эти буквы, Кадир. Но у меня нет других друзей, чтобы поделиться словами. А возможность ретурнировать назад в родные арабские сферы дарит райское освобождение. Мои шведские познания все еще сильно лимитированы.

Аббас[50]

Стокгольм, 22 июля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Пришло лето! Птички щебечут, сирени благоухают, а Пернилла теперь моя законная жена! В своем робко растущем животе она носит моего будущего ребенка! Наше общее будущее теперь обнадежено!

Мы поклялись друг другу вечными клятвами на скромной церемонии в Ратуше, двое Перниллиных бородатых братьев стали свидетелями нашего с ней счастья, а вот ее родителей, к неудаче, настиг совместный грипп. Праздника это никому не омрачнило (в особенности мне). Друзья Перниллы приветствовали наш альянс и одарили нас многими презентами: самодельными половичками, пепельницами, индийскими платками и барабаном-дарбукой. После церемонии мы направили шаги домой и усладились там макаронами с лососем и бокалом вина.

Мы с Перниллой очень, очень счастливы, и наша счастливая радость максимизирует собой общественную радость.[51] После заключения нашего альянса шведские власти позвали нас с Перниллой расспросить о нашем браке. Нас провели в разные комнаты, меня с переводчиком, Перниллу – без.

Улыбающийся мужчина в костюме подал нам кофе и опросил о наших привычках. Что Пернилла ест на завтрак? Как часто она чистит зубы? В котором часу предпочитает отправлять свое тело ко сну? Какого цвета носит домашние наряды? В чем она была в наше первое рандеву? Их старания направлялись, разумеется, на то, чтобы гарантировать, что наш альянс не результирован моей тоской по шведскому ПМЖ.