Читать книгу Юность командиров - Юрий Бондарев - Страница 2

Снег летел в свете мутных фонарей, дымом стекал, сыпался с крыш; всюду возле темных подъездов намело свежие сугробы. Во всем квартале было белым-бело, и вокруг – ни одного прохожего, как в глухую пору зимней ночи. А было уже утро. Было пять часов утра нового, народившегося года. Но им обоим казалось, что не кончился еще вчерашний вечер с его огнями, пахучим снегом на воротниках, толпами и сутолокой на трамвайных остановках. Просто сейчас по пустынным улицам спящего города еще мела, стучала в заборы и ставни прошлогодняя метель, и время замедлилось.

И вдруг в глубине космато дымящейся улицы показался трамвай. Этот вагон, пустой, одинокий, беззвучно полз, пробиваясь в снежной мгле. Трамвай напомнил о времени, и оно помчалось.

– Подождите, куда мы пришли? Ах да, Октябрьская! Смотрите, мы дошли до Октябрьской. Хватит. Я сейчас упаду от усталости.

Валя решительно остановилась, опустив подбородок в воротник; от дыхания мех около ее губ заиндевел, заиндевели и смерзлись кончики ресниц. Алексей проговорил:

– Кажется, утро…

– А трамвай такой же унылый, усталый, как мы с вами! – сказала Валя и засмеялась. – После праздника всегда чего-то жалко. Правда? Вот и у вас почему-то грустное лицо.

Он ответил, глядя на приближающиеся из метели огни:

– Я четыре года не ездил на трамвае. Я хотел бы вспомнить… Давайте прокатимся, а?

Действительно, за две недели пребывания в артиллерийском училище Алексей мало освоился с тыловой жизнью, изумленный тишиной, весь переполненный ею. Его умиляли отдаленные трамвайные звонки, непроницаемое безмолвие зимних вечеров, свет в окнах, дворники у ворот (совсем как до войны), лай собак – все, что, мнилось, было почти забыто. Когда же он шел по улице один, то невольно думал: «Вон там, на углу, – хорошая противотанковая позиция, виден перекресток, вон в том домике с башней может разместиться пулеметная точка, улица простреливается насквозь». Война еще привычно и прочно жила в нем.

Впервые с начала войны ему пришлось встречать Новый год не в землянке с крохотным мерзлым окошком в синь ночи, не на марше, трясясь на передке противотанкового орудия, не с фронтовыми ста граммами, привезенными под праздник старшиной прямо на огневую, а в глубоком тылу, в незнакомой компании, в которую бог весть как вошел Борис, его однополчанин, встречать Новый год и удивляться этому мирному веселью.

Здесь, в этой компании, Алексей мало пил и не пьянел – он чувствовал себя не очень ловко, не хватало чего-то простого, ясного, привычного. Он обратил на Валю внимание во время танцев, когда Борис рыцарским наклоном головы пригласил ее и она пошла с ним, чуть покачиваясь на высоких каблуках, улыбаясь, и Алексей заметил, что это почему-то было неприятно хозяйке дома, худенькой, с темными, как ночная вода, глазами: она следила за ними с беспокойным ожиданием.

Танец кончился; смеясь и разговаривая, они сели на диван. Валя как бы случайно скользнула взглядом по лицу Алексея, и он услышал ее голос:

– А кто вон тот, весь в орденах?

– Андрей Болконский в байроническом плаще, – не задумываясь, ответил Борис и весело подмигнул в его сторону.

Поняв, что говорят именно о нем, Алексей встал и, преодолевая стеснительность, подошел к Вале, сказал не совсем ловко:

– Простите, этот остряк знает мое имя около двух лет. Я – Алексей… А вы?

Она подняла глаза, и он увидел, как ее ухо с нежной мочкой залилось румянцем. Она откинула со лба светлые волосы и с шутливым видом протянула руку:

– А меня зовут Валя. Фамилия моя – Мельниченко. Только к вашему комбату Мельниченко я никакого отношения не имею. Об этом Борис уже спрашивал.

– Но я и теперь не знаю, кто вы.

– Кто? Я – вольная синица, что море подожгла. – Она тотчас встала, спросила, глядя ему в глаза: – Вы, конечно, танцевать не умеете?

– Попробуем.

Когда расходились перед рассветом и долго со смехом толкались в тесной передней, разбирая пальто, галоши, боты, оказалось, что Валино пальто висит под шинелью Алексея, и он, не спрашивая разрешения, помог ей одеться, сказал:

– Я вас провожу.

Она кивнула:

– Что ж, проводите, если вы такой храбрый…

И вот теперь они стояли среди снегопада совершенно одни на трамвайной остановке – за незначащими словами скрывалось любопытство.

– Так прокатимся? – спросила она. – Ведь вы хотели вспомнить…

Они сели в вагон, совершенно безлюдный, насквозь ледяной; морозно искрились заиндевелые стекла, кое-где к ним были прилеплены использованные билетики – следы вчерашней предновогодней сутолоки. Старик кондуктор в перепоясанном солдатским ремнем тулупе дремал, глубоко уткнув нос в поднятый воротник, изредка заспанно бормотал наугад название остановки и снова втягивал голову в меховые недра воротника. Все в трамвае скрипело от стужи, взвизгивали колеса, на сиденьях остро сверкала изморозь.

Валя подобрала пальто вокруг ног, сказала:

– Конечно, за билеты платить не будем. Поедем «зайцами». Так интереснее. Тем более что кондуктор видит новогодние сны!

Одни в вагоне, они сидели напротив и так близко друг от друга, что шинель Алексея задевала Валины колени. Она вздохнула, потерла перчаткой скрипучий иней на окне, подышала; пар от ее дыхания пополз по стеклу, коснулся лица Алексея, а она отряхнула перчатку о колени и, выпрямившись, подняла близкие глаза, спросила серьезно:

– Вы о чем подумали сейчас?

– О чем? – Алексей в упор встретил ее вопросительный взгляд. – Вспомнил одну разведку. И Новый год под Житомиром, вернее – под хутором Макаровом. Нас, троих артиллеристов, тогда взяли в поиск…

– И что же было?

– Мы благополучно прошли нейтралку, подползли к немецким траншеям. Когда ползли по нейтральной полосе – ни одной ракеты. Ни выстрела. Спрыгнули в немецкую траншею – везде пусто, тихо. Только огоньки видны сквозь снег, и чудится: где-то поют. У немцев, оказывается, праздновали сочельник. Подошли к крайнему блиндажу. Ни одного часового. Из трубы искры летят. Заглянули в окошко – видим: на столе картонная елка, на ней свечи и пятеро немцев сидят вокруг и поют. Поставили сержанта часовым у блиндажа и сразу вошли в маскхалатах, с автоматами. Все в снегу – просто привидения. Немцы увидели нас и замолчали. Смотрят – и ничего не поймут. В общем, видим: самый старший в блиндаже – обер-лейтенант, и, конечно, командуем: «Оружие сдать! Идти за нами!..» И тут обер-лейтенант опомнился: «Это русские!» – и за парабеллум. Один из нас ударил его гранатой по голове, он упал. В эту минуту мы испугались одного – за жизнь обер-лейтенанта, он был ценным «языком».

– А что вы сделали с остальными?

– Когда обер-лейтенант упал, остальные немцы открыли огонь, и мы тоже. Потом подхватили обера и – в траншею. Вот и все.

– А немцы?

– Когда мы отошли метров на пятьдесят, у них поднялся шум, вслед нам стали бить пулеметы, но вслепую – метель была страшная…

Трамвай катился по улицам, мерзло хрустели колеса; Валя наклонилась к протертому «глазку», который густо налился холодной синью: видимо, метель прекратилась, и в небе появилась луна.

– Ну вот, проехали две лишние остановки, – внезапно сказала Валя. – Слезаем.

Они вышли на углу против аптеки с темными окнами. На голубоватом снегу сразу увидели свои тени и длинные тени тополей. Было необычайно тихо, как бывает только после обильного снегопада. Накаленная холодом высокая январская луна ныряла в облаках над городом.

Они шли по лунным переулкам, мимо залепленных свежим снегом домов, мимо закрытых темных парадных. Валя сказала:

– Как вы просто говорили о войне. Ужасно ведь это… Что же вы молчите?

– Слушаю, – задумчиво ответил Алексей. – Слушаю скрип снега… Весь город спит… А мы с вами одни. И тишина во всем мире.

– Возьмите меня под руку, – неуверенно проговорила она. – Видите, сугробы?

Он взял ее под руку, ощутив ее близость.

– Вам не холодно?

– Нет. Руки немножко замерзли.

Он сейчас же снял свои перчатки.

– Наденьте, они меховые. А то у вас какие-то несерьезные, по-моему, летние.

– А как же вы?

– Я привык после Сталинграда…

– Хорошо, давайте ваши, – не сразу согласилась она. – А вы подержите мои.

Он со странным чувством взял ее легонькие перчатки, усмехнулся, сунул в карман шинели.

Они миновали мост над железной дорогой – здесь пронзительно дуло; далекие огни вокзала дрожали в розоватом пару. Потом опять лунные сугробы, опять скрип снега под Валиными ботиками.

Неожиданно она остановилась.

– Пришли.

Они стояли перед большим домом без огней; над подъездом – эмалированная дощечка с номерами квартир; единственная лампочка светила в фиолетовом кругу.

– Возьмите свои фронтовые перчатки. Действительно – теплые. Спасибо.

Алексей, хмурясь, тихо и ненужно спросил:

– Это ваш дом? Вы здесь живете? Удивительно…

– А вы что – не верите? – Она засмеялась.

– Валя, – серьезно проговорил Алексей. – У дома несчастливый номер – тринадцатый.

– Вы так суеверны?

– Представьте. – Он осторожно взял ее руку. – Постойте, не уходите…

– Нет, все-таки лучше – до свидания.

Валя вбежала в подъезд, гулко хлопнула дверь парадного, разметая снежинки на тротуаре. Простучали ботики в глубине лестницы – и наступила тишина.