Читать книгу Падение. Рассказ - Юрий Меркеев, Юрий Валентинович Меркеев - Страница 2

Учитель закона божьего пал. В прямом и переносном смысле – свалился в грязную лужу за домом, пережив перед этим мучительный внутренний бунт.

Олег Ильич много знал, очень много: кто виноват в грехе Адама (Ева, конечно!); за что Каин убил Авеля; кто такая блудница Раав; почему Христос пришёл в мир бездомным нищим, а не богатым императором. И много ещё чего знал бывший школьный учитель истории Шилов, которого пригласили на пенсии поработать в церковной воскресной школе. От многих знаний большие печали. И это знал Шилов, любивший долгими вечерами перечитывать соломоновы мудрости. А ещё он цитировал по памяти тринадцатую главу послания апостола Павла о любви, слушал в аудио формате классическую русскую литературу и сам иногда творил. Издал две брошюрки рассказов из новейшей истории, поймал за хвост мимолётную славу, потом долго болел, переживая расставание с любимой женщиной, пил не запойно, но основательно – чтобы через алкогольное забвение изгнать из памяти счастливые мгновения семейной жизни. Не получилось.

А вчера пал.

Не думал Шилов, что придётся на шестом десятке отчитывать себя, как школяра. Неважно, сколько человеку лет, важно соответствие духа и плоти. В его случае гармонии не было. Седина, что называется, в бороду, а бес в ребро. Бороду Шилов тщательно брил, а с бесом вёл долгие и нудные разговоры, от которых нечистый изводился и чах.

Вязкость ума – хорошее лекарство от нечистой силы. Чёрт любит ярких и импульсивных, юных и пылающих сердцем, а от язвительных ревматиков (не путать с романтиком или невротиком), вроде Шилова, старается ускользнуть.

А Олегу и пообщаться было не с кем. И не хотелось, к слову сказать. Особенно, в последнее время. Не было соответствия. Не было гармонии. Слишком много знакомых ему историков и публицистов, внушивших себе правильность хорового пения, пытались загнать умы своенравные в клетки своей правды. То, что истина свободна, они принять не могли. Иначе их правда рассыпалась бы на мелкие осколки. Потому как была насквозь фальшива, идеологизирована, оскоплена. Вступать в полемику с ними Шилов не хотел, потому что боялся – да, боялся! – как может бояться человек, привыкший к сложным переживаниям, простых и грубых, как окрик базарной торговки, эмоций. Боялся не сдержаться и наговорить резкостей, которые недруги могли бы использовать превратно и отомстить исподтишка. Время нынче такое беспокойное и лживое.

После расставания с женой Шилов постепенно приблизился к состоянию праведника поневоле, это когда одинаково скучно предаваться обольстительному греху и возрождаться в добросовестной аскезе. А социальное общение сведено к нулю, так как не приводит к полнокровному обмену знаниями, а вынуждает лицемерить, остерегаться других и себя, то есть, действует разрушительно для духовного здоровья. Полнокровным он оставался в уединении, которое полюбил всей душой.

Однако ж, ум умом, а противоречие духа и плоти никуда не делось.

И вчера Шилов пал.

Точнее, падать он начал давно, ещё с возраста ангельского, как все нормальные люди, но вчера произошло событие знаменательное – он свалился в прямом смысле. Поскользнулся и плюхнулся в грязь на пустыре за домом.

С утра было солнечно, нога не болела. Решил отправиться на прогулку не по привычному для него маршруту тихоходного созерцателя, а на волю – в места любимые: к озерку, к посадкам молодых сосен, к дорожкам берёзовых прогалин. А на улице март, месяц скверный и коварный для ревматиков, и чудный для пылкого романтизма.

Это должно было случиться. Бунт всегда вызревает незаметно и заканчивается одним и тем же – падением. Лишь бы не оставаться лежать в грязи.

Воспламенился Олег мыслью о лесных прогулках, вспомнил, сколько приятных мгновений он когда-то испытывал в заповедном месте. Заразилась душа его от этой мечты. Включилось волшебство воображения, и он твёрдо решил оставить черепашьи путешествия в обществе стариков и старух, которые по утрам бродят по микрорайону старателями здоровья (часто с финскими палочками), и уйти от них в лес. Мечта породила в нём благородный бунт, Шилов восстал против унылой немощи – против всего, что делало пожилых жителей квартала похожими друг на друга, как герои дешёвых мелодрам. Учитель взбунтовался против психологии толпы, какой бы малочисленной она ни была. В душе вспыхнул огонь гордыни одиночки. И он в один миг потерял рассудительность. Бес легко скользнул в черепную коробку. Захотелось почувствовать себя свободным от ненавистной трости. «Человек – это лишь бросок в сторону Человека». Шилов решил пойти не столько на лесную прогулку, сколько в крестовый поход на тварь дрожащую в самом себе, уничтожить мечом воли и веры боль и уныние.

И Шилов попал в капканы, им же выставленные. Вчера ещё восхвалял нудные беседы с чёртом и язвительно посмеивался над пустыми бунтарями, а сегодня вступил в добровольный самообман, подогретый лестью себе самому, и, как следствие, оказался в луже.

Оставил дома тросточку, взял с собой немного хлеба подкормить чаек, надел летние кроссовки, чтобы облегчить путь, и уже на пустыре за домом был остановлен трезвой реальностью.

Шилов промочил ноги, испачкался в грязи, два раза поскальзывался и падал коленками в лужи, и, в конце концов, проклял и крестовый поход на тварь дрожащую и своё малодушие. Вернулся домой в прескверном расположении духа, хотел пойти в магазин и купить вина. Но артроз и тут дал о себе знать. Вместо алкоголя утешающего Олег принял горсть горьких пилюль и плюхнулся в постель.

Лесные прогулки, озеро, свежий воздух оказались иллюзией. Судьба вернула Шилова на круги своя – малые круги, потому что к большим он не был подготовлен.

А желание выпить осталось. Потому как раньше Олег заливал подобные внутренние провалы вином. Главное – не переусердствовать в жалости к себе. Всё должно быть в меру. Как эту меру определить? Легко. Насколько велико было твоё падение, настолько же великим должно быть утешительное лекарство. Вчерашнее падение тянуло максимум на две бутылки крымского портвейна. Никакой коньячной крепости. Нападал на сухое вино. Ну, в крайнем случае, сладкое креплёное.

Здоровый человек мало ценит мелкие бытовые детали, которые для больного становятся гротескно преувеличенными, гигантскими, основанными едва ли не на сущностных принципах бытия. Ну, в самом деле – что значит для нормального человека сесть в лужу? Повод посмеяться над собой. А тут? Не до смеха.

За окном – иллюзия весны. Солнце мрачное, деревья безжизненные, грязь и пыль вечные. Природа не дышит. Умерла. Где та пресловутая борьба за выживание? Нет даже этого. Все тянет лямку унылого перехода в небытие.

Раньше (до болезни) учитель наблюдал, как слабенький росток пробивает асфальт на пути к солнцу и радовался вместе с ним. Ему доводилось читать про охотников, которые опускали ружья, когда к ним навстречу выходил с плачущими глазами загнанный олень. Шилова это восхищало. Он смотрел на гигантский высохший дуб и представлял, что тот непременно нальётся соками и зацветёт. И улыбался, понимая, что болезни и старость – понятия условные, что все можно преодолеть на пути к смерти. Только смерть была «чёрным ящиком». Но и это не пугало. Его оптимизм был от жажды жизни, а не от понимания неизбежности смерти.

Шилов знал, что есть закон: «сердце не может долго противиться уму». Кажется, этот закон открыт для всех, включая одиноких ревматиков. Если на сердце тоска, нужно умом подгонять его к радости. И когда это случится, весна наступит и в душе, и в природе. Прочь отчаяние. То была минута слабости.

«Интересно, а если бы я всерьёз заболел?» – подумал Олег с любопытством человека, способного к философским допущениям. – «Лёг бы на кровать и потерял обратную связь с этим миром. Оброс бы плесенью, водорослями, бородой. Слился бы с гардеробом, запутался в складках покрывала, утонул в толще метафизической пыли. На мой жалкий писк не отреагировал бы даже соседский кот, который заглядывает иногда за порцией еды и ласки. Мы полезны друг другу: он получает корм, а я зрелище – то, как смачно и полнокровно хищник поглощает пищу, примиряет с унылым движением естества. Кот олицетворяет силу дикой природы даже в немощи. Вот у кого надо брать пример. У него нет свободы внешней, но переполняет свобода внутренняя».

Утром Шилов тщательно побрился, принял тёплую ванну, однако это не взбодрило его. Очевидно, ночная боль высосала слишком много энергии. Боль – это всегда маленькая чёрная дыра. Воронка в эфирном теле.

Олег выпил кофе, и в этот момент позвонил телефон с неизвестного номера.

– Слушаю, – пробормотал он, беря в руку сотовый. – Кто это?

– Привет, – ответил телефон. – Не узнал? Это Галина Терентьева. Я на машине. В церкви дали твой номер. Стою у дома. Мимо проезжала. Пустишь? Есть разговор.

Шилов обрадовался неожиданному визиту коллеги по воскресной школе.

– Привет, Галя, поднимайся. Только у меня небольшой бардак.