Читать книгу Времена - Феликс Фельдман - Страница 7

Юбилей[1]
Повесть
Симон Кон получает тревожное письмо и едет в графство Шаумбург-Липпе

Оглавление

В конце августа 1937 года Йеттка встретилась с Ильзе Адлер по её просьбе. Ильзе с мужем Юлиусом Шолемом ещё в 1928 году переехали в Берлин, но на лето ездили гостить в Обернкирхен к родителям Ильзе. Ильзе привезла и передала Августе письмо от Альфреда Кона, родственника семьи Симона. Альфред родом из чешской Либедице. Это село Либедице было заселено больше немцами, чем чехами. Здесь Симон Кон также заказывал у еврейских портных лёгкую верхнюю одежду для своего магазина и мог предложить её дальше другим продавцам как поставщик.

Альфред стал успешным купцом в Эссене. Его жена Эльсбет Лион была родом из Обернкирхена. У Эльсбет или, как её звали дома, у Эльзы, было три сестры: Юлия, Хелена и Мета. Мете с её мужем Германом пришлась по душе сионистская идея, они быстро разобрались в политической ситуации, терять им было мало что, и они ещё до 1933 года перебрались в Палестину. Альфреду было что терять, тревога день и ночь терзала его сердце, и он никак не мог найти правильного решения. Умом он был не очень силён. Тревожными фактами и мыслями о своих терзаниях он и поделился с родственником, надеясь на поддержку.

Йеттка вошла в комнату Симона, молча положила письмо на стол и тихо вышла. Открыл его Симон только вечером. Альфред писал:

«Дорогой Симон, пусть тебя не удивляет, что после долгого молчания я вспомнил о тебе. Дела у меня идут плохо, да разве только у меня! Моя Эльза недавно побывала у родственников в Обернкирхене, чтобы помочь Хелене переселиться к нам в Эссен. Волосы дыбом встают от того, что она рассказывает. Наверно, тебе известен врач доктор Вольрад Марк. Затравили парня, и он покончил с собой. А ведь даже по их понятиям (ты понимаешь, о ком речь) доктор Марк не был полным евреем. И до чего же он был любим в народе! Думаю, тебе это хорошо известно. Филипп Адлер окончательно закрыл свой текстильный универмаг. Банкротства ему едва удалось избежать совместными усилиями родственников. Та же проблема у Пауля Адлера. В универмаге Штадтхагена у Элиаса Лиона дела обстоят не лучше. Из-за потери продаж ему приходится смириться с сокращением дохода вдвое. С 1933 года он из-за бойкота потерял значительную часть постоянной клиентуры, а это были, главным образом, государственные служащие, портные, которые больше не решались покупать материалы от Лиона.

И вот теперь то, что, на мой взгляд, касается тебя лично. Ты ведь у Лионов один из главных поставщиков! Я думаю, тебе надо…»

Кона бросило в жар. Читать далее не было смысла. Вот и его догнали неприятности. Он понял, что имел в виду Альфред, и был с ним согласен. Надо, больше не откладывая, ехать в Шаумбург-Липпе. Да, у него приятельские отношения с партнёрами, но есть договор. Правда, от очередной партии тканей, которую он собрался было им привезти, придётся отказаться, следовательно, и машину нанимать не надо.

В четверг 9 сентября Симон Кон ехал в вагоне второго класса на Запад в направлении Ганновера. Он даже не сказал Йеттке о смерти доктора Марка. Ещё успеет расстроиться. Что касается Лионов, то они, несомненно, откажутся от поставок. Надо урегулировать по крайней мере финансовые вопросы, а правовые… При нынешних законах?!

Кон задумался. Сколько же достаётся его народу на протяжении столетий! Жизнь под прессом. Ему вдруг пришла в голову мысль: не в этих ли условиях причина его талантливости? Нас сначала любят, а потом ненавидят. Не любят? Ну не любят, но вначале уважают, потому что нуждаются. А потом гнетут, давят, притесняют, законодательно ограничивают… Они нас терпят, если им от нас становится хорошо. Но завидуют, когда становится хорошо нам! И здесь, из-за этих проблем давления и долготерпения расцветают изобретательность и изворотливость, пока не вырывается из подсознания неожиданный ход, изобретение, предложение, приносящее пользу всем. Тогда наступают вновь равновесие и сосуществование. И так вся наша история, как морская волна: прилив и отлив, прилив и отлив. И вновь прилив… Выделяются из массы немногие. Конечно, есть и очень успешные, но отвечать за них, если они вытесняют местных, приходится всем. Нет, не может быть чтобы не было выхода, чтобы у фашистов это получилось! А собственно, чего они от нас хотят? Денег? Для нас деньги вовсе не идеал. Идеал для нас – Бог! А деньги – только средство, когда нет других средств. Или когда нам не позволяли использовать другие средства к существованию, например, покупать землю для ведения сельского хозяйства. Таков путь почти двух тысяч лет изгнания.

Кон прервал свои размышления. Берни просил по пути, если сложится возможность, заглянуть в имение. Витцман давно собирался уехать из Германии, но до сих пор всё ещё здесь. Он, Бернд, не против, но всё же с имением надо решать. Пусть Симон присмотрится. Может быть, возьмёт на себя труд управляющего? У него, мол, организационного опыта достаточно. Здесь нужен всего-то надзор и учёт. Кон ухмыльнулся. Что ж, на обратном пути он заедет к Витцману. Еврею с евреем стоит поговорить в любом случае.

* * *

Лучшего места для встречи с коллегами и даже для деловой встречи, чем синагога, у евреев не существует. Поэтому в Обернкирхене Кон направился сразу туда. Как раз заканчивалась дневная молитва и можно было обговорить с людьми и своё пребывание, и новости. Ясно было, что его поселят в одной из комнат общинного центра при синагоге на Струллштрассе. Он всегда ночевал там. Это его устраивало.

От вокзала, небольшого двухэтажного строения, до извилистой Струллштрасе было около километра пути, но наступал мягкий осений вечер, и Кон решил прогуляться. На улицах было пусто. Только в кафе и булочных сидели завсегдатаи, а в ресторане, мимо которого он шёл, гремела бравурная музыка.

В общинном центре, весь вечер, лёжа в постели, он тяжело думал. С прекращением поставок значительная часть его средств существования исчезает. На свой небольшой магазин в Берлине особых надежд он не возлагал. Ему с двумя сёстрами многого не надо. Но есть ещё старшая сестра Берта. Она рьяная польская патриотка и свой Ястров, когда он предложил ей перебраться в Берлин, покидать не собиралась. Гордилась Пилсудским, который в 1926 году наконец даровал евреям гражданство. И что это за польское гражданство? Предложение премьер-министра, а заодно и министра религий Казимежа Бартеля отменить ограничения для евреев в области экономики, культуры и религии так и не было осуществлено. Пилсудский отменил лишь царские дискриминационные законы против евреев. Но он всячески стремился избавиться от еврейского населения. Традиционного антисемитизма он не отменил, да и кто может это отменить? Декретом? К тому же налоговая политика разоряла еврейских торговцев и ремесленников. А это, в свою очередь, влияло на посредников. Властям были важны «свои» коммерсанты, «свои» кооперативы.

У Берты трое детей, муж Луис. Как жить им дальше? Симон, вспоминая её, мысленно улыбнулся. Он называл Ястров по-немецки: Ястроу, а сестра сердилась. «Ястрове», – говорила она.

Город этот то польский, то немецкий. Политика. Городок небольшой, но промышленный. Там всегда жили евреи. Есть там большая табачная фабрика, основанная евреем Саймоном, есть ещё много чего, а главное – ещё три важные для его семьи фабрики – по производству тканей, обувная и картонажная. Ещё покойный Карл, муж Йеттки, имел деловые связи с картонажной фабрикой, а он, Кон – с тканями и обувью. Хороши польские товары и дёшевы. И что теперь будет с Бертой? Она в деле. А дети? Да, дети. У них, кажется, иная судьба. Старший сын Берты врач, и он уже в Аргентине, а Фрида, дочь Йеттки, нацелилась на Бразилию. Ей срочно нужны деньги.

Утром Кон проснулся с предночной установкой. Сомнения и колебания отброшены. Нужны деньги, и он должен их потребовать. Он имеет право на неустойку…

Собрались в общинном центре. Пришли коммерсанты по текстилю Леопольд и Элиас Лионы. Приехал и штадтхагенский Элиас, владелец текстильного универмага «Элиас Лион». Немного позже подошли Филипп и Пауль Адлеры. Явился, видно, любопытства ради, и торговец лошадьми Мориц Шёнфельд. За ним пришёл Бендикс Штерн, которого друзья звали Бенно. Когда все расселись, Леопольд Лион, старейшина синагогальной общины, взял слово первым. Он похлопал Кона по плечу и начал с успокоительной фразы:

– Можешь не сомневаться, Симон, ты был для нас хорошим, можно сказать, главным поставщиком, но оглянись вокруг!

– Что значит был, – возмутился Кон, – ты хочешь сказать, что вы расторгаете договор?

– Давай разберёмся, – Леопольд Лион достал и развернул бумаги…

* * *

А тем временем, пока компаньоны и коллеги разбирались в синагоге с бумагами, в квартире местного лидера НСДАП стоматолога Эриха Буххольца проходило совещание.

– Хайль Гитлер, партайгеноссен! – войдя в гостиную, приветствовал членов своей партийной команды Буххольц.

– Хайль Гитлер, геноссе Буххольц! – хором ответили своему лидеру сподвижники.

Буххольц с симпатией обвёл взглядом ведущий отряд молодых и мотивированных товарищей: плетёнщика корзин Фридриха Мёллера, стеклодува Генриха Роуза, кожевника Вилли Каргера, торговца лесоматериалами Генриха Фогта, администратора Рудольфа Хофмайстера, торгового служащего Генриха Бура, его брата Альберта и доктора Шульце-Нолле.

– Прошу садиться.

Жена Буххольца внесла на подносе и поставила на стол кружки с пивом. Когда все устроились, Буххольц продолжил.

– Нам оказано особое доверие партии. Вы помните октябрь 1934 года, когда из всех округов именно нам в Обернхкирхене была предоставлена честь проведения окружной партийной конференции. Наш великий фюрер питает особенную склонность к нашему региону, и мы всегда были с ним. Мы были с ним и в 1932 году, когда он выступал в Ганновере на Шютценплатц, и зимой 1933 года в Бёзингфельде. И хотя нас отделяло лишь двадцать километров, вы знаете, как нелегко было туда пробиться из-за блокады левых. Это была битва прорыва, так её и будут называть в истории, и мы были в её передовых рядах. Партайгеноссен, вы теперь ясно знаете, кто наш враг! Мы ведь не против рабочих. Против них наши доморощенные коммунисты, агенты Москвы.

– Это верно, – зашумели за столом. – Долой коммунистов!

– Фюрер объяснил нашему народу, что их партия, этот московский наёмник, не за рабочих борется, а за интересы международного еврейства. Еврейско-большевистская опасность – опасность не только для немцев, но и для всех свободолюбивых народов. – Буххольц открыл тетрадку с конспектом.

– Я только вчера вернулся из Нюрнберга, где был на митинге. Послушайте, чему учит нас доктор Геббельс, и что мы обязаны беспрекословно принять: «Еврейство, признанный и разоблаченный носитель большевистской мировой революции, по существу представляет собой антисоциальный и паразитический элемент среди культурных народов. В большевизме оно нашло подходящую почву и может здесь процветать».

Альберт Бур поднял руку, намереваясь что-то сказать.

– Чего тебе, партайгеноссе Бур? – нетерпеливо спросил Буххольц.

– Я служил у одного еврея в магазине, Эрих, так хозяин до того ругал большевизм, что аж красным становился, как варёный рак. Слышать о нём ничего не желал. Вообще скажу вам, не дурак был.

– Все евреи дураки, партайгеноссе Бур, – с чувством превосходства произнёс Буххольц. – Тебе, Альберт, недостаёт политической грамотности, как, впрочем, всем нам, – он полистал тетрадку и, остановившись на важной странице, прочитал: «Я всегда придерживался мнения, что есть разные расы: умные, очень умные, менее умные и совершенно неразумные. Я всегда считал наш немецкий народ очень умным, и я всегда считал еврейство самым неинтеллигентным, если не сказать, самым глупым в мире». Кто это сказал? Это сказал Адольф Гитлер. Хайль Гитлер, партайгеноссен!

– Хайль Гитлер! – со взволнованными лицами хором ответили присутствующие.

– А теперь думай, Альберт, – рассудительно продолжил Буххольц, – если всё мировое еврейство глупое, то может какая-нибудь его часть быть умной?

– Логично, – согласился хор. Альберт Бур расстроенно крякнул и почесал затылок.

– Да кто такой, собственно, еврей? – запальчиво вступил до того молчавший доктор Шульце-Нолле. – Это враг мира, уничтожитель культур, паразит среди народов, сын хаоса, воплощение зла, фермент разложения, пластичный демон распада человечества!

– Браво, Александр! – воскликнул Фогт.

– Да нет, – скромно потупился Шульце-Нолле, – доктор Геббельс…

– Вернёмся к нашим делам, – Буххольц отложил тетрадку и смочил губы пивом. – Мы должны отчитаться за прошедший период. Давайте подведём некоторые итоги. И я должен, к сожалению, нелицеприятно указать сразу на наших товарищей. На некоторых из присутствующих.

– Да он врёт, этот сержант! – закричал с дивана Генрих Бур, догадавшись, куда гнёт шеф.

– Есть протокол сержанта полиции Эккардта, – сухо возразил Буххольц. – В нём сказано, что в ночь на воскресенье, 28 июля 1935 года, около 2 часов ночи в магазине Элиас Лион & Со были выбиты оконные рамы. Звон услышал не только сержант, но и торговец сигарами Беккер, который живёт через дорогу и в это время не спал, а также семья Пипер в гостинице «Штадт Кассель».

– И что из этого? – возмутился по-бычьи наклонивший голову Каргер.

– А то, Вилли! Сержант освещает фонарём дорогу, и что он, паршивец, видит? Он видит, как в два часа ночи не идут, а крадутся у ворот совершенно трезвые и уважаемые граждане города Генрих Фогт, Вилли Каргер и Генрих Бур. Поймите, партайгеноссен! Мне наплевать на еврейские оконные рамы, как и на всех наших евреев. Но мне не наплевать на их имущество! А партия не потерпит дикие и неспланированные акции. Тогда, перед олимпийскими играми в Берлине, нам досталось сполна от зарубежных шавок. Международное еврейство не спит, не дремлет. Но я успокою вас. Это дело, Вилли, я замял. Его закрыли за недостаточностью улик, – Буххольц хихикнул. – Оно над нами больше не висит. Но есть ещё два постыдных для партии события, и я обязан за них тоже отчитаться.

Буххольц перевёл дух. Партийцы устроились поудобней на своих местах.

– Не партия, а мы и наша местная организация порой теряет контроль над тем, кого мы принимаем в наши ряды. Я, – Буххольц перешёл на покаянный тон, – несу личную ответственность и принял меры к тому, чтобы этот факт не оставался для партии скрытым. И вы в своё время тоже справедливо возмущались. Я приведу вам мнение из доклада нашего уважаемого рейхсляйтера Ганса Франка о национал-социалистической расовой политике.

Буххольц вновь порылся в своей тетрадке.

– Вот, слушайте: «Знаменитые Нюрнбергские законы гарантировали германский тип немцев как единственного представителя своей судьбы и творца власти этой империи на все времена. Еврей является представителем народа, совершенно чуждого расовой субстанции Германии. Он не мог и не может быть носителем или соавтором немецкой судьбы». Это значит, – сделал вывод Буххольц, – что членом НСДАП может быть только ариец. Нет нечистых арийцев. Есть нечистые евреи и мишлинги[5] разных степеней в том числе.

– А разве не было известно, что Зеловски мишлинг? – уточнил тему, поняв о ком речь и намёк, Шульце-Нолле.

– Проблема в том, что этот молодой человек Готфрид Зеловски окрестился и женился на дочери обернкирхенского стеклодува Ахилла, – вступил в разговор Альберт Бур. – Он прихожанин лютеранской церкви, которая до сих пор не решила, стоит ли ей и как держать святые руки над её новообращенными, тем более крещёными евреями. Хотя Прусский конфессиональный синод, собственно, подтвердил святость крещения.

– Но наша партия не церковь, Альберт, – заметил с усмешкой Шульце-Нолле.

– Согласен, Александр. Этот Зеловски служил начальником одной из производственных ячеек (НСБО) Национал-социалистической организации. Кроме того, он работал в офисе Германского трудового фронта, – добавил, как бы извиняясь, Бур.

– А это противоречит «Закону о восстановлении профессионального чиновничества», по которому не может быть чиновником ни один человек, у кого хоть один прародитель был евреем, – подчеркнул Фогт.

– До чего же нагл этот Зеловски, – вновь возмутился Каргер, – знал, как проскользнуть в партийную организацию и тут же в НСБО – черта, присущая этой расе.

– Мои слова, – Буххольц потянулся за газетой «Обернкирхенер Анцайгер», лежащей на полке буфета, нашёл страницу и стал читать: «Еврейский юноша, Готфрид Зеловски, из-за наглости, присущей его расе, сумел проникнуть в партийную организацию, в НСБО. По моим инструкциям он был взят под стражу, и у него будет несколько месяцев подумать о своей наглости в концлагере», – закончил цитату Буххольц и, отложив газету, продолжил:

– В самом деле, Зеловски еврей, а то, что он был крещён только в 1930 году, скрыл.

– А что мэр? – спросил Генрих Бур.

– Конечно, мэр Герцог не посмел мне противоречить, он арестовал его, – амбициозно заключил лидер местной группы НСДАП.

Все, удовлетворённые, рассмеялись и застучали пустыми кружками.

– Эй, женщина, пива! – крикнул Буххольц и продолжил. – Моя совесть не позволяла мне поступить иначе. Кроме того, руководство запросило достоверные доказательства арийского происхождения особенно государственных служащих. В августе Зеловски освободили, но я поставил ему условие Обернкирхен покинуть.

– Ну, Эрих, ты спас партию от общественного возмущения, – подтвердил Шульце-Нолле, – насколько мне известно, он согласился, но просил оставить семью здесь, пока не подберёт квартиру.

– Да чёрт с ней, пусть остаётся, – выругался Буххольц, – наши стервы тоже должны почувствовать, что значит спать с жидом. Но у нас ещё одна проблема, которую я обязан решить, запротоколировать и закрыть. Я имею в виду этого психа Вольрата Марка. Мы не имеем права быть сентиментальными, когда у каждого из нас есть свой еврей, – Буххольц слегка поперхнулся и, откашлявшись, продолжил. – Наш великий учёный и врач партайгеноссе Герхард Вагнер, я цитирую, учит нас: «Мы должны отказаться от осуждения нашего расового законодательства лишь потому, что оно может быть неудобным для отдельного человека. Мы также должны отказаться от отрицания наших расовых принципов из-за чьей-то индивидуальной судьбы».

– Этот доктор, – не называя имени, мрачно вступил Хофмайстер, – был моим преемником, руководителем нашей группы Стального шлема, ассоциации бывших фронтовиков. Вообще-то его уважали.

– Об этом и речь, Рудольф. У каждого из нас есть свой еврей, и с этим надо кончать, – подчеркнул Буххольц. – Да он, собственно, не наш. Он из Бад-Вильдунгена, где практиковал его отец, тоже Вольрад Марк. Странно. Впрочем, то были веймарские времена, и в этом городе почему-то одна из улиц носила его имя. Мне оттуда позвонили. Оказалось, папаша – еврейский полукровка первой степени. Само собой разумеется, улицу переименовали. Конечно, и мне пришлось принять меры в соответствии с законом. Еврей не может лечить ариев. Я шприц в руки ему не клал. Так вы поняли установку партии относительно «своих евреев»? На будущее…

Буххольц уткнулся в тетрадку, что-то там высматривая. Но повестка дня была исчерпана. Поговорили ещё с полчаса, попили пива и, довольные собой, разошлись.

5

Мишлинг – одно из расистских определений людей в гитлеровской Германии прежде всего еврейского происхождения.

Времена

Подняться наверх