Читать книгу Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя - Сергей Беляков - Страница 15

Часть III
Этнография нации
Хата

Оглавление

Украинские сёла, слободы и даже города заметно отличались от русских. Различия бросались в глаза, о них охотно писали почти все русские путешественники, пересекавшие этнографическую границу Украины.

«Наконец въехали мы в пределы Украины. <…> Везде без исключения мазанки <…> Появились хохлы»[246], – рассказывал князь И. М. Долгорукий о своем путешествии в Одессу и Киев в 1810 году. Но вот путешествие подходит к концу, а князь записывает: «И так простились мы с Малороссией и въехали в Орловскую губернию. <…> Далеко позади нас остались мазанки и белые хаты, в коих чистота красила убожество»[247].

Обилие на Украине известняка, мела и белой глины способствовало появлению этих национальных цветов, еще не жовто-блакитного, но бело-голубого: хаты белили, иногда добавляя синьку, а ставни, так необходимые в жаркое малороссийское лето, часто расписывали именно голубой краской. Но дело здесь, конечно, не только в стройматериалах. Великороссы на юге России тоже умели строить мазанки, а малороссы в Полесье, русины в Карпатских горах ставили деревянные хаты, основой которых служил сруб.

В городе Кролевец Черниговской губернии (юго-восточное Полесье) древесина стоила дешево, поэтому хаты строили из дерева, но украинцы белили их не только изнутри, но и снаружи[248]. Поэтому и деревянный Кролевец даже внешне мало отличался от городов и сел, застроенных мазанками.

«Домы наших русских поселян не дадут также понятия о хатах малороссиян, складенных из кривых дерев, обмазанных глиною и выбеленных, где пол заменен крепко убитой землею»[249], – писал Николай Полевой. Русская изба и украинская хата как два мира, которые говорят о национальных различиях намного больше, чем сочинения историков и публицистов. Еще в гоголевское время это заметил этнограф Вадим Пассек. Сравнивая великороссов с малороссиянами, он увидел принципиальные различия уже в самом отношении к постройке дома. Русскую избу строят на многие годы и покидают неохотно. Если изба не погибнет от пожара, если хозяева будут о ней заботиться, ремонтировать, подновлять, то и проживет она многие десятки лет. Будет «прорастать мхом, сочиться смолой, обновляться резкими, желто-розовыми и белыми, пахучими заплатами»[250], но все-таки жить и жить, переходя по наследству к внукам и правнукам.

Русские деревянные храмы стоят веками, но и столетняя изба – вовсе не исключительное явление. Русская изба – это «замок, обнесенный кольями и соломой», – Вадим Пассек нашел неожиданный и точный образ. Зато малороссийская деревня издалека напоминала ему ряд белых палаток. Но эти «белые палатки» никак не походили на военный лагерь. Если русские избы выстраивались вдоль одной или нескольких улиц, то малороссийское село застраивалось без особой системы, хаты были «беспорядочно разброшены».

Хата «из нескольких бревен, кольев и даже прутьев, неровно сложенных, крепко и гладко замазанных глиною и выбеленных мелом»[251], не так солидна и долговечна. Вместо русских высоких заборов, крытых дворов – плетень, вместо дровяников, под потолок заставленных поленницами, – груды хвороста и щепок у самых ворот.

Эти груды хвороста не мешали общему впечатлению от украинского жилья: чистота, опрятность, изящество украинской хаты общепризнанны. О них писали едва ли не все русские путешественники. Ивану Аксакову, в молодости своеобразному украинофилу, хаты приглянулись. Малороссийские города и села действовали на него умиротворяюще: «Как хороши эти белые хаты, живописно разбросанные по холмам и долинам и выглядывающие так приветливо из-за зеленых садов своих»[252]. Больше малороссийских хат ему понравятся только молдавские: они были, пожалуй, даже беднее, но притом изящнее.

Понравилось украинское жилье и профессору Погодину. Во время своего путешествия 1842 года он проезжал через Лубны, где остановился «у почтенного доктора Петрашевского». Это была, конечно, не крестьянская хата: «Низенький, но обширный дом под сенью черешень, рябин и тополей, среди огромного сада… Что за привольная жизнь в Малороссии!»[253]

Князя Долгорукого хаты только раздражали. На его вкус, они были тесными и бедными, а потому много уступали просторным, теплым сосновым избам русских крестьян. И чем больше наблюдал он малороссийскую жизнь и малороссийские хаты, тем меньше они ему нравились. Если живешь в нищете, то для чего все эти красоты? Живет малоросс в самой бедной хате, где высокий человек не может даже выпрямиться в полный рост, живет «бедно, низко, дрянно; а под окном у него растет грецкий орех, бергамот <…> Что ему в этом дереве радости?»[254]

Зато в хате не было «ни гаду, ни лишнего сору», там не водились тараканы, привычные спутники русского жилья. «Проклятые кацапы, как я после узнал, едят даже щи с тараканами»[255], – жаловался Григорий Григорьевич Сторченко Ивану Федоровичу Шпоньке. Ранний Гоголь еще позволял себе такие выпады против русских. Впрочем, самокритичные русские о тараканах писали даже злее. Вяземский назовет «Русского Бога» «Богом тараканьих штабов».

В белённой известью мазанке намного легче поддерживать чистоту, чем в русской избе. Хаты белили обязательно перед Рождеством и на страстной четверг, а некоторые хозяева и перед всяким значительным праздником. Пассек утверждал, что есть хозяева, которые белят хату каждую субботу[256].

Пол в хате обычно глиняный. Гоголь, описывая хутор пана Данилы в «Страшной мести», между прочим сообщает: «Во всей светлице пол гладко убитый и смазанный глиною»[257]. Только кое-где в Полесье или в домах особо зажиточных хозяев могли настелить дощатый пол. Пол мыли с мылом и солью, чтобы не было ни тараканов, ни блох, ни мокриц[258]. А некоторые еще и посыпали пол особым киевским песком, «какой вы найдете не у всякого губернатора и в канцелярии»[259]. Это был уже сорт особого, крестьянского или мещанского шика.

«Хата бедная, но чистоты необыкновенной <…> кроме белой глины и мелу, здесь употребляют глину кофейного цвета, которою обводится нижняя часть стен и печей. Везде кругом были признаки вкуса, везде видна потребность изящного…»[260] – писал Иван Аксаков о хате, которую видел в Бессарабии. Из текста не совсем ясна этническая принадлежность хозяина хаты, но обычай украшать дом цветной глиной был хорошо известен среди украинских крестьян и не до конца русифицированных украинских панов. Последнее отразилось и в литературе: в хате Тараса Бульбы «всё было чисто, вымазано цветной глиною»[261].

Доброжелательный и приветливый Владимир Измайлов замечал, что малороссияне не богаче русских, но живут «так чисто, так хорошо, гораздо лучше наших крестьян»[262]. В хатах, даже на вкус привередливой барыни Александры Осиповны Смирновой-Россет, «всё было чисто и порядочно»[263].

Лидия Яковлевна Гинзбург видела украинскую деревню уже XX века, но, по ее описаниям, эта деревня не так уж сильно изменилась: «Украинское жилье организовано по принципу оазиса, – читаем в ее записных книжках. – Кругом степь, по ту сторону тына дорожная белая пыль, глубокая, как песок. А за тыном, с его однообразным и прелестным орнаментом, хата, поглощенная зеленью»[264].

Село – оазис посреди выжженной южным солнцем степи: «…вся утонула в зеленых садах Малороссия»[265], – умилялся Иван Аксаков. Чистоту и опрятность хаты еще больше подчеркивала пышная зелень садов и палисадников, в которой утопали малороссийские сёла: «деревня и даже город укрыли свои белые приветливые хаты в тени черешневых и вишневых садов»[266], – писал Шевченко.

Вишневый или черешневый сад – один из самых узнаваемый символов Украины, хорошо известных и русскому читателю, хотя бы по «Миргороду» и «Вечерам на хуторе близ Диканьки». Левко останавливается «перед дверью хаты, уставленной невысокими вишневыми деревьями»[267]. Андрий бродит в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах»[268]. Молодая вдовушка угощает Хому Брута курицей и пшеничными варениками «за столом, накрытым в маленьком глиняном домике среди вишневого садика»[269].

Про «садок вишневый» вспомнит величайший поэт Украины, когда будет сидеть в Петропавловской крепости. Здесь он напишет стихи, которые сейчас на родине Кобзаря знает каждый школьник:

Садок вишневий коло хати,

Хрущі над вишнями гудуть.

Плугатарі з плугами йдуть,

Співають, ідучи, дівчата,

А матері вечерять ждуть[270].


Вишневый садик возле хаты,

Хрущи над вишнями снуют.

С плугами пахари идут,

Идут домой, поют дивчата,

А матери их дома ждут.


(Перевод Н. Ушакова)[271]

В одной из своих самых первых дневниковых записей Тарас Шевченко с неприязнью заметит, будто у великороссов «есть врожденная антипатия к зелени, к этой живой блестящей ризе улыбающейся матери природы»[272]. А русская деревня, припомнит он картины из гоголевских «Мертвых душ» и собственные наблюдения, – это «наваленные кучи серых бревен с черными отверстиями вместо окон, вечная грязь, вечная зима! Нигде прутика зеленого не увидишь»[273].

Шевченко писал эти строки в Новопетровском укреплении, в последние месяцы своей солдатской каторги. Его взгляд на Россию, на образ жизни русского человека – недружественен и несправедлив. Но вот что писал наш историк, издатель Михаил Погодин, природный великоросс, русский мужик, который вышел «в люди», стал профессором, а затем и академиком: «Что за прелесть – эти белые хаты с шоколадными кровлями, в сени зеленых развесистых деревьев, рассыпанных по склону горы. Видно с первого взгляда, что обитатель их в дружбе с природою. <…> Совсем не то в Великой России; деревца вы не увидите часто подле избы…»[274]

О справедливости слов Шевченко и Погодина знают не только знатоки русской и украинской этнографии позапрошлого века, но и читатели Н. С. Лескова.

Из рассказа Н. С. Лескова «Путимец»: «Кацапов дом <…> легко можно было отличить от всех соседних малороссийских крестьянских хаток. “Кацап” держал в аренде трактовый постоялый двор, выстроенный по русскому образцу, с коньком, на две половины, и ни вокруг, ни около его не было ни вербы, ни груши, ни вишневого куста, ни лозиночки, словом – ни одной веточки, где бы свила себе гнездышко щебетунья птичка или присел в тиши помечтать и попеть серый соловушко. <…> Словом – дом и двор вполне в известном великорусском вкусе…»[275]

Любовь русского человека к природе и к искусству проявлялась иначе, его представления о красоте отличались от украинских. В один год с Тарасом Шевченко родился великий русский поэт.

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи кочующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно…


Крепкие деревянные стены долговечной русской избы хранят «нестираемые признаки времени и бедствий». Зато хата всё время обновляется, как вечно обновляется окружающий ее сад.

Русские люди украшали избы резьбой, подчас очень затейливой. В XIX веке была известна и русская домовая роспись, более всего распространенная на Русском Севере, на Вятке, на Урале и в Сибири вплоть до самого Забайкалья. Расписывали не по штукатурке, а по дереву, украшая стены избы. Но в русских деревнях домовая роспись считалась роскошью, была доступна только богатым крестьянам. Занимались ею не сами хозяева, а профессиональные мастера, собиравшиеся в артели. Роспись была своеобразным народным промыслом.

На Украине хаты расписывали едва ли не повсеместно. В простых, небогатых семьях расписывали сами. Беленые стены хаты покрывали узорами, орнаментами, иногда довольно сложными, иногда – просто розами, васильками, «розовыми, голубыми и зелеными полосками»[276]. Прежде всего расписывали красный угол, где стояли иконы и висели вышитые красивыми узорами рушники. Разрисовывали и украинскую печь – грубу. Роспись, в отличие от простой побелки, требовала уже много времени, сил и фантазии, а потому за нее принимались осенью, когда полевые работы закончены, а житницы полны зерном. Роспись могла быть не только изнутри, но и снаружи. В доме сотника, отца панночки из «Вия», фронтон был весь «измалеван голубыми и желтыми цветами и красными полумесяцами»[277].

Разумеется, при таком распространении живописи появились и свои профессионалы. Малороссия славилась хорошими малярами, которые не только красили, но именно расписывали стены крестьянских, мещанских и, само собой, панских домов. Маляр нередко становился и богомазом. Путь от росписи хаты до росписи церкви на Украине был довольно короток.

Из очерка Николая Костомарова «Воспоминание о двух малярах»: «Как известно, в малороссийском крестьянском быту маляр – явление частое. <…> искусство располагает его к любознательности; маляр рисует богородицу, святых мужей и жен, – надобно знать, как изобразить того или другую, является охота узнать, кто они были и что с ними творилось в жизни, и маляр читает священное писание, жития святых»[278].

По крайней мере одного такого богомаза вспомнит каждый русский читатель. Кузнец Вакула из «Ночи перед Рождеством» не только размалевал миски, «из которых диканьские козаки хлебали борщ», и покрасил в самой Полтаве дощатый забор у сотника Л…ко, но и, несмотря на противодействие чёрта, нарисовал «картину» (икону) для диканьской церкви, где изобразил святого Петра, изгоняющего из ада злого духа.

Мир Гоголя фантасмагоричен, но кузнец Вакула был персонажем вполне узнаваемым. Не знаю, многих ли чертей малороссийским крестьянам и ремесленникам удалось обвести вокруг пальца, однако кузнец, который в свободное время занимается малеванием и пишет иконы, не плод воображения Гоголя. Более того, сам Николай Васильевич, по воспоминаниям сестры Елизаветы Васильевны, с удовольствием расписывал красками стены и потолки: «…наденет, бывало, белый фартук, станет на высокую скамейку и большими кистями рисует, – так он нарисовал бордюры, букеты и арабески»[279].

О Тарасе Шевченко и говорить нечего. В Петербурге он, еще крепостной человек Павла Энгельгардта, работал подмастерьем в артели мастера В. Г. Ширяева, занимавшейся росписями стен. Так, 13 июля 1836 года Ширяев подписал контракт «на живописные работы в Большом театре»[280], а «первым рисовальщиком» в его артели был двадцатидвухлетний Тарас Шевченко[281].

Во времена Гетманщины живопись, иконопись и гравюра были даже в большем почете. При монастырях трудились «многочисленные, подчас опытные живописцы», от села к селу «мандровали» бродячие богомазы-маляры, среди них не были редкостью студенты Киево-Могилянской академии и семинаристы. Обычно они располагали «запасами эстампов и образцов для рисования»[282]. Именно эти студенты перенесут на стены мазанок сложные орнаменты, украшавшие страницы старинных книг. Семинарист из Чернигова, Полтавы и тем более настоящий «спудей» (студент) из Киева могли пользоваться богатыми библиотеками, где хранились редкие книги. Студенты же принесут в повседневную жизнь украинского крестьянина узоры, орнаменты в стиле барокко (главном и фактически «национальном» стиле Гетманщины) и даже рококо[283].

Не удивительно, что еще в XVIII столетии в Малороссии появились и знаменитые художники, даже великие. В Глухове, столице Гетманщины, родился Антон Лосенко. В Миргороде – Владимир Боровиковский. В Киеве – Дмитрий Левицкий. Причем и Левицкий, и Боровиковский были потомственными художниками. Отец Дмитрия Григорьевича, Григорий Кириллович Нос, сменивший свое гордое родовое прозвище на полонизированную фамилию «Левицкий», был гравером, известным не только на Украине, но и в Польше.

Семейство Боровиков (Боровиковских), подарившее России одного из лучших портретистов рубежа XVIII и XIX веков, давно занималось иконописью и малеванием. Хотя Владимир Лукич долго служил в канцелярии, он зарабатывал на жизнь иконописью и стал еще до своего отъезда в Петербург знаменитым и очень дорогим мастером. Боровиковскому доверили украшать дворец («путевой домик»), в котором остановится императрица Екатерина II[284].

246

Долгорукий И. М. Славны бубны за горами… С. 46.

247

Там же. С. 322.

248

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. С. 314.

249

Московский телеграф. 1830. Ч. 35. № 18. С. 249.

250

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 520.

251

Пассек В. Путевые записки. – М.: Тип. Семена Селивановского, 1834. С. 139. Пассек описал здесь хату каркасного типа, одного из самых распространенных, но отнюдь не единственного.

252

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. С. 305.

253

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 1. С. 481.

254

Долгорукий И. М. Путешествие в Киев в 1817 году. С. 30.

255

Гоголь Н. В. Иван Федорович Шпонька и его тетушка // Полн. собр. соч. и писем: в 23 т. Т. 1. С. 225.

256

См.: Пассек В. Путевые записки. С. 139.

257

Гоголь Н. В. Страшная месть // Полн. собр. соч. и писем: в 17 т. Т. 1. – М. – Киев: Изд-во Московской Патриархии, 2009. С. 214.

258

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. С. 91.

259

Шевченко Т. Г. Близнецы // Зібрання творів: у 6 т. Т. 4. С. 25.

260

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. С. 386.

261

Гоголь Н. В. Тарас Бульба // Полн. собр. соч. и писем: в 17 т. Т. 2. С. 305.

262

Измайлов В. Путешествие в полуденную Россию. Ч. 1. С. 55–56.

263

Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. С. 104–105.

264

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 527.

265

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. С. 261.

266

Шевченко Т. Г. Зібрання творів: у 6 т. Т. 5. С. 55.

267

Гоголь Н. В. Майская ночь, или Утопленница // Полн. собр. соч. и писем: в 17 т. Т. 1. С. 127.

268

Гоголь Н. В. Тарас Бульба. С. 315.

269

Гоголь Н. В. Вий. С. 424.

270

Шевченко Т. Г. Кобзар. – Київ: Держлiтвидав, 1961. С. 322.

271

Шевченко Т. Г. Кобзарь. Стихотворения и поэмы / пер. с укр. – М.: Худож. лит., 1972. С. 348.

272

Шевченко Т. Г. Зібрання творів: у 6 т. Т. 5. С. 55.

273

Там же.

274

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 2. С. 479.

275

Лесков Н. С. Путимец // Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. Т. 3. С. 1003.

276

Данилевский Г. П. Слобожане (Малороссийские рассказы). С. 564.

277

Гоголь Н. В. Вий. С. 428.

278

Костомаров Н. И. Воспоминание о двух малярах // Воспоминания о Тарасе Шевченко. С. 162.

279

Вересаев В. Гоголь в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников // Соч.: в 4 т. Т. 3. – М.: Правда, 1990. С. 461.

280

Большой (Камерный) театр на Театральной площади считался одной из достопримечательностей Петербурга, наряду с Казанским собором и Адмиралтейством.

281

Жур П. В. Труды и дни Кобзаря. – Люберцы: Люберецкая газета, 1996. С. 37.

282

Алексеева Т. В. Владимир Лукич Боровиковский и русская культура на рубеже XVIII–XIX веков. – М.: Искусство, 1975. С. 25.

283

См.: Украинцы. С. 186.

284

См.: Алексеева Т. В. Владимир Лукич Боровиковский и русская культура на рубеже XVIII–XIX веков. С. 41–45.

Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя

Подняться наверх