Читать книгу Дальше фронта… - Сергей Скобелев - Страница 1

Пролог

Оглавление

«Аuf dеck, каmеrаdеn, аll аuf dеck!

Hеrаus zur lеtztеn pаrаdе!

Dеr stоlzе «Wаrjаg» еrgіbt sіch nіcht,

Wіr brаuchеn kеіnе gnаdе!»

(Р. Грейнц)[1]

1904 г. Порт-Артур

Вечерний воздух густо цвел букетами шрапнелей. Немногие роты все еще продолжали сражаться в почти что полном окружении, отдельным истрепанным батальонам удавалось отступать организованно, почти что в полном порядке. Многие просто бежали. Снаряды, выпущенные вдогонку, валили белые гимнастерки на землю пачками.

Командир дивизии генерал-майор Фок отдал приказ на общий отход и, не озаботившись контролем выполнения оного, первым дал ноги. Согласно Устава, это являлось никак не возможной халатностью, но воинским преступлением…

Теперь уже совсем не крахмальный китель капитана по артиллерии слева крепко промок вишневым. На перепаханной японскими фугасами позиции у него оставалось всего одна годная к бою трехдюймовка, два нижних чина и дюжина снарядов. Бравый на вид фейерверкер в фельдфебельских погонах в пиковой ситуации оказался нескладно суетлив, нервно ковылял на кривых ногах вокруг пустых зарядных ящиков. Молодой батареец с недавнего рекрутского пополнения был, наоборот, даже неестественно спокоен: аккуратным китайским божком неподвижно сидел прямо на земле у орудийной станины.

Совершенно некстати рядом в полной нерешительности стояли остатки пулеметной команды с парой «скорострельных картечниц» на артиллерийских лафетах, не то чтобы без снаряженных лент, а и вовсе без патронов. Командующий ими молодой поручик явно не знал, на что решиться: отступать было стыдно, а драться – нечем.

– Приказываю вам отход!

– Господин капитан…

– Извольте немедленно исполнять! Сохраните пулеметы, еще пригодятся…

– А вы…

– А я приму японцев на картечь, – чтобы не дать повода к бестолковым теперь словам, капитан вынужденно медленно и нарочито грубо повернулся к поручику спиной. Смерть уже тяжело навалилась ему на холку, упрямо гнула голову вниз, и он не смотрел, как номера берут «Максимы» на передки…

– К орудию!..

* * *

Получать разнос от начальства очень мало приятно всегда, а ежели еще и ничем не заслуженный – обидно вдвойне. И будучи при этом в несерьезных годах и при не особо высоком чине, сохранять невозмутимую физиономию сложность изрядная, однако же приходится…

Капитан Головань, судя по всему, дошел уже до крайней стадии кипения, почти что сравнявшись цветом лица с медным чайником, пофыркивающим на печурке в углу. Крайние выражения «по флотской методе» еще не звучали, но теперь вполне сгустились в воздухе, на манер грозовой тучи. Впрочем, ротный командир славился отчаянно виртуозным «словесным эквилибром» и безо всякой специальной морской науки. По всеобщему мнению, он обладал удивительным даром и самыми простыми, на поверку обычными, словами вымазать подчиненного грязью от тульи фуражки до каблуков сапог.

Поручику Рыкову оставалось только что и ждать окончания извержения ругательного вулкана, стоя навытяжку и во фрунт. Единственно возможным, без нарушения субординации, представлялось лишь слегка поворачивать глаза и обозревать убранство штабного блиндажа. Картина, увы, была знакома до мелочей: все те же грубо сколоченные щиты на козлах вместо столов и телефонные аппараты на них вперемежку с котелками-ложками-кружками. Еще – патронные ящики вместо стульев и керосиновые лампы на кривоватых столбах под низким потолком. Впрочем, близость к городу привнесла в скупую казенную обстановку некоторый оттенок сибаритства в виде двух полукресел неплохой работы и даже чахлого фикуса между ними…

– …прах побери! Да вы хоть понимаете, что еще одна такая атака, и всем нам здесь со святыми упокой? А у вас три пулемета из четырех в самый… момент молчать изволили! Все вам, вам в первую голову: вода, патроны, стрелков из резерва, а мы вместо того, чтоб отшибать желто…х огнем, в штыки с ними режемся! На третьем люнете стрелки камнями в них кидались, что те троглодиты в жеваного мамонта! Ну что вы молчите, аки сфинкс перед Горным институтом? – Головань, что казалось несуразно странным, был родом из северной имперской столицы.

Повисла неловкая пауза. Капитан в ожидании дежурного «Виноват!» тяжело плюхнулся в кресло, и стал прямо через мундир мять горстью грудь напротив сердца. Заметив это, подпоручик Рашевский неловко и укоризненно кивнул в сторону Рыкова головою и потянулся к кувшину с водой. Ротный исподлобья так зло зыркнул на него, что субалтерн вновь обратился в неподвижную фигуру «без речей», как пишут в театральных программках.

Поручик Егоров вполне старательно изучал схему обороны высоты, а штабс-капитан Можейко вроде был занят как бы даже важным делом: через длинную, во всю «стену», смотровую щель наблюдал в дрянной трофейный бинокль окрестности. Пейзаж вряд ли поменялся в последнее время – безлесые сопки, камни и жухлая трава… Ввиду того, что атака была отбита чуть более часа назад, нового приступа в ближайшем обозримом будущем, по крайней мере сегодня, никак не предполагалось. Не было пока у японцев в заводе такого обычая – бросаться на штурм несколько раз подряд.

Штабные унтера, имея завидный нюх на все и всяческие неприятности, исчезли с глаз начальства еще заблаговременно, так что свидетелей командирских громов и молний оказалось никак не много. Зауряд-прапорщик Винт, как всегда, к 14.00 убыл на кухню снимать пробу, а более в двух ротах, прикрывавших батарею № 5, офицеров не было, впритык хватало ровно на одну. Впрочем, и стрелков оставалось в строю чуть более двух сотен… Плюс – пулеметная команда, также потерявшая более половины личного состава и «штатного вооружения», сиречь «скорострельных картечниц». И если надежда на смену разбитых «Максимок» еще была, то найти в осажденной крепости сугубых специалистов, наводчиков и командиров расчетов, просто не представлялось возможным.

Час тому назад поручик сам короткими скупыми очередями резал японские цепи. На полсотни аршин, считай в упор. Поставить вчерашнего рекрута за пулемет никак нельзя, проще сразу же выбросить патронную коробку в сторону неприятеля. Так вполне может случится куда больше пользы: как-никак более десяти фунтов весу, так что ежели угодить ею кому-то по голове…

Командир огневого взвода молчал, ибо не считал себя виноватым, и даже серьезно задетым непозволительным тоном начальника позиции.

– Что у вас опять стряслось, изволите ли наконец ответить?

– Так точно. Пулеметы номер 2 и 3 замолчали, расстреляв все снаряженные ленты. Пулемет номер 1 – поломка замка, необходимо везти в мастерскую, здесь не исправим. Пулемет номер 4 – пробит двумя осколками кожух охлаждения ствола, меняем на месте. К трем оставшимся пулеметам имеем пять снаряженных лент, патронов больше нет. Оставили по обойме на карабин. Доклад закончен!

– Богородицу со всеми апостолами поочередно…

Рыков вдруг внезапно понял, что ему все это в крайней степени смертельно надоело: всегдашняя капитанская божба и вечные пустопорожние объяснения в том смысле, что дважды два все-таки ровно четыре, а не столько, сколько на данный момент изволит приказать начальство. И не то, чтобы господин капитан решительно не понимал, что пулемет не «берданка», у которой можно сломать разве что штык и только что сдуру. Взвод имеет полковое подчинение, и он, его командир, здесь получается, как бы «чужой». А на таковом, выходит, позволительно в который раз срывать дурное настроение… А нервы у всех не стальной причальный канат с броненосца!

Поручик повернулся на каблуках и, звякнув шпорами, молча вышел вон. Дверь притворил за собой аккуратно, без стука.

Кстати, вот эти самые шпоры господина капитана раздражали просто зверски, давно и особо, хотя и форму одежды не нарушали ничуть. Допустим, пулеметная команда по штату конная, но и что с того, ежели полк давно в обороне, а сами лошади – пока что обозные – уже идут в котел? Нет, фасонит, фендрик… Звякает тут, понимаешь ли!

Покинув блиндаж, поручик отошел с десяток шагов вдоль сложенной из камней и мешков с песком стенки до орудийной площадки. Вздохнул и полез в карман за портсигаром. По молодости лет конина и даже ослятина в супе, да и солдатская махорка вместо табака вроде его и не задевали, даже создавая как бы ореол некого романтического приключения. Правда, уверенности в том, что таковое восприятие сохранится еще надолго, не было: уж больно паршивый привкус оставался во рту после обеда…

Не переживая особо о мерзкой сцене в штабе – дальше фронта не пошлют! – Рыков коротко отмахнул свободной рукой. И скривился от боли, некстати случайно задев местное чудо военной техники: на площадке на самодельном станке стоял не более и не менее как морской аппарат для запуска самодвижущихся мин. Голь на выдумки востра – так, кажется, говорят в народе? Запертый в бухте флот давно уже делился с гарнизоном не только матросами для пополнения тающих после каждого приступа батальонов, но и вообще всем, чем мог. Артиллерией, снарядами, серыми шипастыми шарами других мин – донных, нелепо выглядевших на суше. «Рогатую смерть» по ночам закапывали перед позициями, и взрывали ее по электрическим проводам также флотские гальванеры…

Стрелял «бомбомет» дай боже чтоб на две сотни шагов, но удачным попаданием сигарообразная «дура», едва не в пять аршин длинною и десять пудов весу, начисто сметала к японской богоматери до взвода узкоглазой пехоты. Но и заряжать те же пуды… не быстро получалось, в общем. При всем к тому старании и оглушительном матерном лае лихих «альбатросов» в бескозырках с ленточкой «Ретвизанъ».

Рыков бросил взгляд направо. В четырех верстах под не очень-то ласковым китайским солнышком свинцово блестело море… Порт-Артур. Главная база русского флота на Тихом океане. Порт. Город. Крепость!

Фасонно отправив щелчком пальцев окурок за бруствер, поручик едва успел сделать и полшага, когда за спиной оглушительно грохнуло, и жесткий удар бросил его левым боком на стенку траншеи…

* * *

В пору откровенной молодости мы скорее и решительнее всего ищем причины собственноручно произведенных личных конфузий обычно в ком и где угодно, только что никак не в нас самих… Стоя «вольно», поручик Лейб-гвардии Конно-артиллерийской бригады Разумовский отчаянно злился на все вокруг и сразу: от сидящего перед ним господина полковника до несуразно высоких цен на папиросы в городских лавках, вчетверо против столичных. Курить на фоне звенящих нервов хотелось уже и вовсе люто.

На самом деле поручику стоило бы кое-что припомнить и вовремя задуматься, отчего папенька столь легко согласился составить сыну протекцию в виде откомандирования к театру военных действий: «Ты прав, Сережа, вот это будет действительно весьма полезно для карьера… И, надеюсь, ты же не думаешь переводиться в армию?»

Японская компания представлялась тогда недолгой, и выступление гвардии к театру военных действий не предполагалось – много чести «япошкам». Сибирские полки и казаки должны были самостоятельно, месяца этак не более чем за два, раскатать «ускоглазых» в тонкий блин. А попасть на первую в этом столетии военную компанию стремились все молодые офицеры, едва не поголовно, и отнюдь не только для того, чтобы получить запись в послужной список!

Гвардейские чины имеют перед армейскими старшинство на чин выше, то есть, к примеру, гвардии поручик равен армейскому штабс-капитану, и при переводе в армейский полк таковым и становится, но… этим все преимущества и заканчиваются, а сложности только начинаются. Во-первых, кандидатура должна быть согласована не только с командиром, но и с офицерским собранием армейского полка, так что одного желания мало. Ко всему «армеуты» с «гвардионусами» издавна состоят в некотором, всем понятном, антагонизме, так что вполне могут и «прокатить», получится скандал и пятно на репутации. Во-вторых, и в мирное время перевод таким порядком идет не быстро, а в военном кавардаке пойдет уж никак не скорее. Пока суть да дело, война и кончится, а обратного хода дать уже никак… Ибо в-третьих: таковой перевод возможно произвести лишь единожды, а попасть обратно в гвардию почти что и невозможно, требуется звонкий подвиг или же особое благоволение Его Величества, никак не меньше. В общем, будучи в десятке лучших выпускников училища выйти в гвардию, а потом своей волей добиться перевода в менее престижный полк… Так карьеру не строят, а губят.

Выход все равно оставался единственный: подать рапорт по команде «об откомандировании» и… ждать. Князь, конечно, не только замолвил слово в нужном месте и нужному человеку, но и отписал по старой дружбе генерал-лейтенанту Стесселю. В тех резонах, что допускать молодого и горячего офицера к собственно передовой линии военных действий… вовсе не обязательно, скажем так.

В результате этакой дипломатии поручик оказался в районе боевых действий, но в распоряжении начальствующего интенданта Порт-Артура в роли то ли личного адъютанта, то ли офицера для особых поручений. «Особость» поручений состояла в основном в том, чтобы «выбить» в вышестоящих отделах «портяночного ведомства» что-нибудь срочно необходимое. Или же протолкнуть по нервно дышащей, и порою бьющейся в откровенной истерике «железке» Транссиба нужный груз не в очередь. Поди-ка откажи, когда бумагу подает лицо с этакой фамилией…

В печальном итоге все рапорты поручика о переводе «в строй» во всех инстанциях неизменно ложились «под сукно». Единственный наследник княжеского титула оказался к тому же настолько наивен, что снова обратился к отцу с просьбой о содействии. Новое письмо коменданту крепости, понятно, только укрепило того в упорной решимости ни в коем случае сложившегося положения не менять.

Впрочем, фронт неожиданно быстро сам приблизился к поручику, но тут уж ничего не поделаешь. Японские орудия стали простреливать Порт-Артур насквозь, вплоть до батарей на полуострове с оригинальным названием «Тигриный хвост». В воздухе именно что запахло порохом, что вызывало у офицеров разных поколений весьма противоречивые чувства: у молодых неуместный щенячий восторг, а у обстрелянных и опытных злую досаду. Кому, прах его побери, придется по нраву быть разорванным в клочки шальным снарядом во время, скажем, редкого обеда в приличном ресторане?

Несмотря на изменение боевой обстановки, особых подвижек в состоянии поручика Разумовского не случилось, только разъезды в качестве именитого почтальона прекратились ввиду осадного положения. И, что показалось совершенно неважным, с пару недель тому назад его перевели по штату из продуктового отдела в отдел боепитания. Как будто принимать заявки на патроны вместо сухарей более привлекательно тому, кто всей душою стремится занять место в боевом строю!

В скобках заметим, что такового перемещения никак не произошло бы без того, что господину корпусному интенданту оказалось отчаянно необходимо освободить место для человека… более способного к гибкому обращению с правилами математики, скажем так. Совершенно невозможно вести серьезные дела, когда отчетность вдруг стала содержаться в совершеннейшем порядке, а ответственное лицо легоньких намеков по молодости лет никак не понимает, а впрямую не подступится, дураков нет-с…

Однако же дело, по которому господин поручик явился к подполковнику Достовалову – ну и фамилия, бог шельму метит! – было неотложным и сугубо важным, хоть «через голову» прямого начальника. Явился? Вот теперь стой и слушай позорнейшею чушь.

– Еще раз повторяю, господин поручик, что доставить патроны на «Высокую» днем возможности никакой нет. Дорога под обстрелом, и рисковать потерей боевых припасов мы не имеем права… – о возможных потерях в личном составе за десять минут разговора, сворачивающего уже на четвертый круг, не было и слова…

– Ваше превосходительство, я вынужден снова повторить, что начальник боевого участка выходил на связь по телефонному проводу уже пять раз. Напрямую с вами коммутатор отчего-то не соединяет… Капитан Головань утверждает, что патроны вышли практически все, и уверенности в том, что с остатком они смогут отразить очередную атаку, нет никакой…

– Капитан… Фигура, да-с… Не волнуйтесь, поручик. Кому как не вам должно быть известно, что на «Высокую» мы отправляем против норм едва на вдвое. Господа офицеры на укреплениях, вы уж простите, живут в норах как хомяки, и ведут себя ровно так же. Им бы стащить все поближе к себе в запасец… а у нас на снабжении не один форт! – полковнику до нервного зуда хотелось попросту послать не в меру ретивого поручика по матушке, этак с левым кандибобером да на восемь верст… А вот и никак нельзя-с! Поручики, они, понимаете ли, разные бывают… Есть «Его Благородие Господин Поручик», есть «господин поручик», и есть «эй вы, поручик». Поручик Разумовский, хотя бы в силу фамилии, принадлежал, и пьяному ежу понятно, к категории что ни на есть первой. Оттого и приходилось вести себя, увы, точно, как с малым ребенком, втолковывать азбучные истины терпеливо и не по разу.

Его благородию также отчаянно, но, увы, несбыточно, мечталось расчихвостить «его бред-восходительство» казацким манером в тридесятый пень да об заднюю луку на неохватный… корень. Никак нельзя. Цивилистам много сложнее, а армии же все просто: взглянул на погоны, сравнил «геометрию» звезд, ну веди себя соответственно…

На «высоте 203,0», или же, по-местному, на «двухсотом высоком пупыре», командовал пулеметным взводом однокашник Разумовского, поручик Рыков. И от него было достоверно известно, что довоенная норма в пять тысяч патронов на пулемет реальным условиям боя никак не отвечает. Необходимо вчетверо больше, как минимум. Двадцать снаряженных лент при темпе огня до шестисот выстрелов в минуту – голодный паек. Лично немного знакомый с пулеметным делом, артиллерийский поручик знал это теперь уже наверняка. Полковник-интендант, очевидно, не знал, да и знать ничего не хотел, кроме высочайше утвержденных циркуляров.

Чтоб «не сойти с нарезов» и не наговорить лишнего в разумении субординации, поручик коротко щелкнул каблуками:

– Разрешите идти?

– Идите, – в глазах полковника прочиталось неизъяснимое облегчение…

* * *

– Равняйсь! Смирно!

От полковника поручик отправился отнюдь не к своему канцелярскому столу. Решение как бы и не созревало внутри, а явилось сразу и целиком. Унтер-офицеры и нижние чины, состоящие при складах, замерли навытяжку в ожидании команды.

– Слушать меня! Есть крайняя необходимость доставить патроны на «Высокую». Дорога под обстрелом, потому пойдут только охотники! Грудь в крестах или голова в кустах! Кто желает – три шага вперед!

Поставить очередной раз жизнь на кон решилось не более половины, но и того – с избытком. Очень кстати под руку подвернулся фельдфебель, памятный по многим посещениям цейхгауза. Семенов? Петров? Да черт с ним, пусть хоть Иванов.

– Ваша бродь, на чем повезем? Лошаков мало и в отчет…

– Ну?..

– А на лисопетах… – в жуткой нехватке транспортных средств, в крепости догадались сцеплять попарно два велосипеда, устроив между ними или сколоченный из чего попало помост или санитарные носилки. Получалось нечто вроде тачки в четыре колеса, но легкой и маневренной, когда ее с грузом хоть в десять пудов толкают всего два человека.

– Грузи! Бегом!

– Слушаюсь!

Резвый бег колонны прервался на второй петле серпантина, огибающего очередную сопку. Дорога оказалась действительно четко пристреляна одной из японских батарей. Сунешь нос за поворот – со святыми упокой. Все тот же фельдфебель рискнул, теперь и хоронить нечего, погон да пряжку… Разбитый почти прямым попаданием велосипедный «тандем» оказался теперь только в виде пары мелких металлических фрагментов, отброшенных причудами баллистики за крутой изгиб дороги. Снаряды рвались с чисто японской аккуратностью, не давая никакой возможности проскочить проклятый участок.

Вжавшись спиною в колючую каменную стенку, Разумовский коротко бросил взгляд по серым лицам, и отчетливо понял: не пойдут. Даже сила приказа, главная сила в армии, уже никак не могла никого сдвинуть с места.

Поручик смахнул ребром ладони катящийся по лбу градом едкий пот. Подхватил за шершавые веревочные рукоятки два первых попавшихся патронных ящика. Глубоко выдохнул, и побежал по дороге к «высоте 203,0». Немного оставалось, с половину версты. И, через несколько невозможно долгих мгновений спустя, вслед ему тяжело и ровно забухали солдатские сапоги…

* * *

На лицо полилась холодная до колючести вода, и Рыков отчасти пришел в себя.

– Ваша бродь, вставайте, беда!

Двое стрелков подхватили поручика подмышки и утвердили кое-как вертикально.

– Что… случилось? – уши будто бы были забиты ватой, язык ворочался с трудом, отчаянно ныла спина.

– В штаб – прямое, всех в клочки. А вас, похоже, дверью по хребту… Япошки прут, патроны все, из офицеров – вы один.

Выбора в решении не было, и поручик бросил руку к эфесу шашки. Ладонь впустую хлопнула по бедру, ножны были на месте, болтались кое-как на порванной ременной портупее, а сама шашка – бог весть где. Портупею поручик сорвал и отбросил, чтоб не мешалась, подхватил от убитого рядом стрелка длинную пехотную «трехлинейку» с примкнутым штыком. Легко, как будто и не был только что контужен, гимнастическим прыжком взметнулся на бруствер:

– Р-рота-а! Слушай мою команду! За Веру, Царя и Отечество! В штыки – за мной!..

Мешая уставное «Ура!» с остервенелым матом, стрелки горохом посыпались вниз по склону. В сотне метров поручик некстати споткнулся, и неловко упал снова на левый бок, а когда вскочил, то увидел прямо перед собою японца в средневековых доспехах. Не новость, многие самураи чудесили именно так, бросаясь в бой в дедовской броне и с фамильным мечом, не прихватив даже револьвера.

Клинок блеснул в воздухе и врубился в ложе винтовки, выставленной навстречу поперек, а в следующее мгновение приклад «мосинки» с чавканьем влип японцу в левое ухо и снес того с ног. Не то чтобы Рыков был особым мастером по части фехтования на штыках, просто он оказался на голову выше и пуда на полтора тяжелее. На спину японцу кошкой прыгнул кто-то из стрелков, стал крутить руки. Мимо с винтовками наперевес, хрипло рыча, пронесся десяток матросов. Чуть сбоку от них бежал совсем уж юный, розовощекий мичман с искаженным гримасой страха лицом. От впервые испытанного ужаса штыковой схватки, мичман что-то непрестанно визжал ломающимся голосом и размахивал во все стороны морским палашом, совсем уж негодным оружием в такой атаке…

…Пока что не нашелся, да и вряд ли когда-то найдется тот, кто сможет описать на бумаге и в подробностях рукопашную – так, чтобы получилась правда. Хотя бы потому, что никто из тех, кто ходил в штыки, сам не может ничего толком рассказать…

Вот ты встал, сделал первый шаг… крики, хрип, мат, чья-то кровь бьет фонтаном тебе в лицо… а вот уже и все – кончилось. И ты, смертельно усталый, но – живой…

А вот и мичман – несут…

* * *

Военное мастерство привести внешний вид и обмундирование в совершеннейший порядок почти что мгновенно и во всяких условиях, цивильным шпакам недоступно. Офицеры, особенно служащие при штабах, возводят таковые навыки в наивысшую степень искусства, ибо нет там худшего проступка для подчиненного, чем явиться перед начальством хотя бы с одной пуговицей, перекошенной не по форме.

Изрядно запылившийся и взмокший по дороге, Разумовский шел по укреплениям «Высокой» уже почти сущим франтом, даже обмахнув сапоги бархоткой. В офицерской сумке много чего сыщется, ко всем случаям. Причем ежели извлечь наружу все содержимое оной и измерить, то окажется математический парадокс: объем внутренний получится весьма как более объема внешнего…

На форте царила деловитая суета: стрелки и матросы исправляли укрепления, сносили раненых и убитых, собирали на склоне годное к бою оружие и патроны. И все это, как можно, быстро, быстро, быстро! Рыцарские правила ведения войны с каждым днем таяли, как сахар в кипятке. Уже в ближайшие минуты от противника вполне возможно было ожидать «гостинцев» в виде рвущихся над головой шрапнельных стаканов или тяжелых фугасов в окопах. Все были заняты, и оттого поручик как бы скользил между деловитых фигур малозначной тенью; никто не обращал на него ровно никакого внимания. На вопросы о местонахождении начальства каждый без определенности махал рукою, и каждый в иную сторону.

По счастливой случайности, Разумовский довольно быстро наткнулся на своего товарища. Рыков сидел прямо на земле, свесив ноги в еще дымившуюся воронку. Рвануло здесь недавно знатно, никак не менее восьми дюймов. Вид поручика был страшен: без портупеи и фуражки, в изодранном мундире, с вымазанным еще не засохшей кровью и копотью лицом. Рядом к уцелевшему куску каменной стенки была аккуратно прислонена винтовка с перерубленным пополам – до ствола! – ложем. Услышав скрипящие по битой щебенке шаги, поручик тяжело поднял мутноватый взгляд:

– А, Сережа…

– Что тут у вас… Коньяку – выпьешь?

Рыков принял «карманную» гнутую фляжку, запрокинул голову и длинной струей, не поперхнувшись, влил ее содержимое в широко распахнутый рот до донышка.

– У нас тут, господин поручик, представьте себе, иногда японцы атакуют, тогда бой случается. А командиру позиции еще до атаки вместе со всем штабом «со святыми упокой» вышел. Вот – Рыков кивнул себе под ноги, – был штаб, и нету.

– Что же теперь?

– Вы, господин поручик, с инспекцией к нам? Увы, доложиться совершенно некому, а всю документацию, вот незадача, японец на ноль помножил…

– Не то говоришь, Володя, – Разумовский попытался вставить хоть слово, но старый товарищ, похоже, его вовсе не слышал.

– Впрочем, можешь доложить, что «Высокая» держится, и будет держаться еще столько, сколько нужно. Дайте только патронов… А теперь отойди, меня мутит. Буду блевать, сапоги тебе испачкаю…

– Что ж – изволь. Не стоит объясняться, когда ты в таком виде…

– Нормальный вид, десять минут как из рукопашной…

Разумовский только коротко и зло отмахнул рукой. Молча повернулся и пошел. На половине версты, которую он пробежал под шрапнелью, за ним костьми легло восемь солдат из тех, кого он увлек в безумный порыв, а шестерых оставшихся почти всех попятнало. Один из добежавших, седоусый дядька с желтыми кантами сверхсрочника, аккуратно поставил на землю патронные ящики, снял фуражку, утер большим цветастым платком пот, и вдруг мягко оплыл навзничь – умер…

* * *

По уже сложившейся традиции, армейские офицеры отдыхали в «Звездочке», а флотские – в «Пристани». Роскошный, по местным меркам, конечно, «Саратов» на центральной набережной деликатно отпугивал ценами всех, вплоть до капитанов армейских и капитан-лейтенантов флотских соответственно.

Старший артиллерист броненосца «Полтава» капитан второго ранга Рыков мало не силком затащил двоюродного брата поручика Рыкова на, некоторым образом, «нейтральную» территорию. Все возражения были парированы твердым обещанием принять расходы на себя. Будучи восемью годами старше, Александр Николаевич никак не забыл, что на жалование субалтерн-офицера и в портерную не очень-то зачастишь. Впрочем, по совести, говоря, отнекивался «армеут» больше, что для виду… Встретились же кузены случайно: поручик самовольно покинул лазарет, посчитав, что последствия контузии быстрее сойдут на нет в привычной обстановке, а «кап-два», будучи в этот вечер свободным от службы, просто хотел провести вечер «не на железе».

После трех «разгонных» под холодные закуски и необременительного разговора о домашних новостях, родственники закурили сладковатый «Дюшес», опять же из флотской папиросницы. Несмотря на некоторую разницу в возрасте и слегка отдаленную степень родства, отношений оба держались вполне братских, на полную откровенность.

– Ну-с, а теперь поведай, каким образом ты стал звездою репортажа…

– Р-разрешите доложить, ваше высокоблагородие? Вчера в девятом часу утра находился в расположении вверенной мне команды при взятии котловой пробы. Был атакован с тылу превосходящими силами: командой аж пяти репортеров, местных и столичных, имеющих при себе не только положенные им по штату карандаши и блокноты, но и тяжелое вооружение в виде трех фотографических аппаратов на треногах…

– Был захвачен в плен, и при помощи тех же аппаратов злодейски истязаем…

Оба кузена уже ознакомились со статьей в «Новом крае» и даже приобрели по нескольку экземпляров в видах отсылки родственникам и друзьям в качестве сувениров. Статья была снабжена аж двумя фотографиями поручика. Он был запечатлен анфас в полный рост, при полном наборе оружия и амуниции вплоть до бинокля, а также до пояса в профиль – сжимающим в руках рукоятки «Максима». Снимки вышли на зависть несмотря на то, что производились на порядочном расстоянии от окопов первой линии, а в стоящий на очередном ремонте пулемет пришлось для сугубого правдоподобия заправить патронную ленту…

– …только не слишком ли… вольно… господин корреспондент изложил твои слова об интендантах?

– Ничуть. Скорее, даже некоторые выражения упустил…

– Гм… полагаю, такое может не очень-то понравится интендантской службе. И твоему начальству… И правду, знаешь ли, говорить нужно… с умом.

– Брось, дальше фронта не пошлют…

– И меньше пули не дадут… м-да…

Взявшись за графинчик, «кап-два» подумал, что всем известная поговорка «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут», слегка изменившаяся со времени открытия военных действий, права лишь отчасти. Любого офицера вполне возможно послать как бы и «дальше фронта», но только в отнюдь противоположную от боевой линии сторону. И вовсе не обязательно в столь знаменитую Кушку, отдаленных гарнизонов хватит с избытком всегда и на всех. Война – риск, но и все шансы сделать карьеру, а что ты будешь делать, милый мой, коли тебя законопатят в некую захолустную дыру, к чему у штабных есть превеликое количество возможностей?

– Ну да ладно… Верно – вышли все патроны, и ты повел в рукопашную?

– Было…

– И – каково?

– Да не помню я, Саша, ни черта… Японец, вот, забавный попался – в доспехах… Колол, бил, бежал… Смутно все…

– Да уж… Не мне судить в ваших сухопутных делах, но тут – «Владимир», не менее… А что твой товарищ?

– Какой?

– Будто у тебя много их здесь… Разумовский.

– Отчего вспомнил? Явился потом этаким фертиком… коньяку принес. Пожалуй, я ему сказал что-то не то… да сил нету, когда твоя чумазая физиономия в чьих-то блестящих сапогах отражается…

– Ну – понятно… То-то он сегодня при встрече приветствовал меня с каменной физиономией, будто и незнакомы вовсе, и в доме он у меня ни разу не обедал… Хотя я-то здесь с какого боку? Пусть вы как бы и поссорились, да дело молодое – помиритесь.

– Пожалуй. Да, по-моему, это и не ссора вовсе.

– И ладно. Но ты бы, братец, все же со штабными поосторожнее. Этот, положим, неплох, да другие много крови попортить могут, повидал я за службу… И представление попридержать могут, тут уж как бумагу подать…

Поручик едва не вспыхнул, почувствовав, что ему весьма мягко читают некую нотацию, и решил попробовать сменить тему разговора:

– И кто же у вас теперь вместо Макарова?

– Витгефт.

– И – как?

– Гм… не Нельсон. С этаким флотоводцем перетопят нас в этой луже, как котят в ведре… Понимаешь, Володя, он не моряк. Да и не военный по сути своей вообще, как будто попал под погоны по какому-то недоразумению. Именно недоразумение и есть: с виду благонамереннейший человек, в трудах аки пчелка, только все у него бестолково и не к добру. Несчастье будет! Мало нам позора с «Варягом», тут хуже будет, всей эскадре крест да поминовение…

– Позора?

О произошедшем в Чемульпо в газетах писали одно, в гарнизоне же часто говорили другое; слухов ходило превеликое множество, и их вовсе не могли погасить известия о чествовании экипажа «Варяга» в Одессе и обеих столицах. Слухам среди сухопутной братии поручик справедливо не доверял, а брату доверял без оглядки…

У старшего Рыкова перекосило рот, будто тот вместо маслины раскусил живого таракана. Горлышко графина качнулось над рюмками, хотя до горячего «квадры» было как бы и не положено. Моряк хлопнул рюмку молча и без закуски, лихим «гвардейским тычком». По всему было видно, что тема ему была куда как неприятна, до тоскливой оскомины. Он откинулся прямой спиной на спинку стула, помял ладонью подбородок, немного помолчал…

– Ладно… По господину Рудневу горьким плачем заливается целая расстрельная команда… «Кореец» взорван – да… А вот «Варяг» лежит на грунте у причальной стенки, половина корпуса во время отлива над водой… Фотографии в газетах английских, американских и французских… Орудийные стволы не взорваны, машины, полагаю, тоже. Нет сомнений, японцы поставят его на ход при первой же возможности. И поднимут над ним свой – свой! – флаг, каково же это будет? Снова – «Рафаил»?

Таких подробностей поручик не знал. А вот об истории сдачи туркам фрегата «Архангел Рафаил» знали не только на флоте… Командира и офицеров после такого позора разжаловали, и кого сослали в арестантские роты, а кого загнали туда, где «Макар телят не гонял». И – после того корабля под названием «Рафаил» в императорском флоте не было, нет и уже никогда не будет…

– Мы с тобой, брат, офицеры, и наш закон – Устав… А по нему командир корабля продолжает бой до последней возможности. И далее, цитирую тебе статью триста пятьдесят четвертую: «Во избежание бесполезного кровопролития, командиру разрешается, но не иначе, как с общего согласия всех офицеров, сдать корабль в нижеследующих случаях:

– если корабль будет так пробит, что нельзя одолеть течи и он видимо начинает тонуть;

– если все заряды и снаряды истрачены, артиллерия сбита и вообще способы обороны истощены, или потеря в людях столь значительна, что сопротивление окажется совершенно невозможным;

– в случае пожара, который нельзя погасить своими средствами и, если притом, во всех означенных случаях, не будет возможности истребить корабль и искать спасения команды на берегу или в шлюпках…».

Так-то… Корабль положено истребить, сиречь уничтожить, чтобы он ни в каком случае не достался врагу… Ни в каком! Пока палуба не скрылась под водой, пока не разбито последнее орудие и не выпущен по врагу последний снаряд…

Теперь поручику стало ясно, отчего господин капитан первого ранга Руднев был только что поименован просто «господином Рудневым». Таковых ошибок в обращении просто не бывает, и назвать офицера в лицо просто «господином» означает вызвать его к барьеру, причем примирение без пролития крови невозможно… Очевидно, что старший артиллерист «Полтавы» считает бывшего командира «Варяга» потерявшим офицерскую честь. И, похоже на то, не он один…

– Про боцманов и матросов – слова плохого не скажу…Ты можешь не знать, но у пушек «Варяга» не было орудийных щитов…

– Прости, как же это?

– Проект – американский. А уж кто этакий заказ от Адмиралтейства сделал – мне не ведомо. Не по моим погонам такие вопросы задавать… Не было щитов. Вообще. Никаких… Вот и представь, каково это: встать к прицелу, когда японцы поливают палубу и надстройки из четырёх десятков стволов, и осколки – градом? Герои, и «Георгии» носят теперь по праву… Взял бы к себе всех – хоть сейчас! А вот те, кто ими командовал… Опять же Устав, статья двести семьдесят девятая: «Кто, командуя кораблем, спустит пред неприятелем флаг, или положит оружие, или заключит с ними капитуляцию, не исполнив своей обязанности по долгу присяги и согласно с требованиями воинской чести, тот подвергается исключению из службы с лишением чинов, а если таковые действия совершены без боя или несмотря на возможность защищаться – смертной казни». Вот, повторил тебе две статьи, на войне нам самые нужные. Я их теперь вызубрил до последней точки. И не я один! «Варяг» был на плаву, мог управляться, имел годные к бою орудия и снаряды… И не важно – сколько. И – крейсер не уничтожен… Читал рапорт Руднева, ходит в списках по рукам… Составлен с целью «забить баки» штатским шпакам. Ты хоть и не моряк, но артиллерист, скажи мне, каково: за сорок минут боя выпустить из двенадцати, хотя и не понятно, по кому он там палил с обоих бортов, орудий четыре с лишним сотни снарядов? Молчал бы лучше… За такие действия должно было самое малое всем офицерам погоны оборвать и в отставку с позором, ежели смягчающие обстоятельства сыщутся. Видишь ты их?

– По тому, что ты сказал – нет. Но что бы сделал ты?

– Сражался! Если топиться или взрываться – на фарватере, закрыть, хоть частью, но проход в порт! Прах побери, я бы на таран пошел! Корабли, знаешь ли, тоже «в штыки» ходить умеют… На «Стерегущем», Володя, из пятидесяти двух выжили четверо, все раненые, но и те по японцам били до последнего из всех стволов, а чтоб не дать взять миноноску на буксир – даже из винтовок и револьверов…

– Да уж, знал бы что так – поостерегся бы спрашивать… Что же теперь?

– Теперь и верно – поостерегись… Разговор – между нами, не более! Слово?

– Слово. Но – отчего? Правда…

– Правда сейчас в том, что «Варяг» уже в песнях, и уже – легенда… И эта легенда, может быть именно сейчас, ведет кого-то в бой…

* * *

«Атаковать, но без решимости… С превосходящими силами в бой не вступать…» Такие приказы отдавал главнокомандующий Маньчжурской армией Куропаткин своим генералам. Офицерам в боевой линии оказалось не вполне понятно только одно: атаковать без решимости – это как?

Генерал-майору Роману Исидоровичу Кондратенко тоже никак «не хватало ума» понять весь глубокий смысл этаких боевых распоряжений, вызывавших регулярную нравственную изжогу. Он вообще чувствовал себя в Порт-Артуре ничуть не лучше, чем карась на сковородке.

Судите сами: генерал-лейтенант и генерал-адъютант свиты Его Величества барон фон Стессель занимал должность начальника обороны Квантунского полуострова. Укрепрайон очень быстро сжался до черты внешнего обвода крепостных фортов, и Стессель оказался в роли пятого колеса в телеге. Несмотря на письменные приказы прибыть в штаб Маньчжурской армии, выполнять их генералу очень не хотелось. В Артуре он был старшим воинским начальником, а в штабе армии – как-то обернется? Так что Стессель решительно «задвинул в угол» коменданта крепости генерал-майора Смирнова, и был постоянно занят придумыванием веских причин к тому, чтобы оставаться на месте, а также изложением оных в переписке с Владивостоком и Петербургом. Времени на руководство обороной оставалось не очень много…

Комендант крепости от неожиданной узурпации власти впал в перманентную меланхолию и решительно устранился от всего.

Командир 4-й Восточно-Сибирской дивизии барон Фок неожиданно для себя оказался «начальствующим резервами» гарнизона. Не вполне понимая, где в осажденной крепости возможно таковые сыскать, он предпочел желчно критиковать все и всех, на кого только падал глаз, что сделалось едва ли не единственным его занятием.

Количество баронов в руководстве крепости умножил контр-адмирал фон Витгефт, принявший эскадру после странной и обидной гибели адмирала Макарова.

Кондратенко не был ни свитским генералом, ни бароном, и дворянство в начале карьеры имел никак не потомственное, а всего лишь личное, и был, к тому же, среди прочих равных ему в звании – младшим по производству в чин, но именно он и был назначен начальником сухопутной обороны. Отличный выпускник Инженерной Академии и Академии Генерального Штаба мог удержать крепость, а другие – нет. При всем апломбе и непомерно раздутых амбициях, Стессель оказался отнюдь не глупым человеком…

– Роман Исидорович, ваше присутствие на совете крайне важно, непременно прошу быть. Вопрос стоит о снабжении мясным довольствием…

– Прошу простить, Анатолий Михайлович, но в данном вопросе я совершенно не разбираюсь. Мой голос прошу зачесть в пользу большинства, при том мнении, что пока есть хоть по паре сухарей на душу в день – ничего, выстоим. Мне же крайне необходимо уже через час быть на Орлином Гнезде, потом в Минный городок, договориться с флотскими, – у Кондратенко под глазами давно залегли глубокие черные круги, спать выходило часа три-четыре в сутки. Очень хотелось продать душу первому попавшемуся черту, только чтоб тот прибрал себе всех этих никчемных надутых говорунов…

– Хорошо. Что же у вас еще?

– Извольте.

На первом же поданном листе взгляд Стесселя как бы споткнулся.

– Гм… Вот это представление… Не хотелось бы утверждать.

Представление к ордену Святого Георгия, строго говоря, не нуждалось даже в каком-либо простом одобрении начальника укрепленного района – сие было в компетенции только старшего воинского начальника на театре военных действий, бумага же была подана просто для прохождения ее в канцелярии установленным порядком. Впрочем, генерал Стессель, по мнению Кондратенко, начудил уже так, что подобная… выходка казалась просто мелкой шалостью…

– Позвольте узнать причины?

– Статью в «Новом крае» не изволили читать? Выражения этого поручика… как его там – Рыкова? – никак не позволительны для офицера и бросают на армию тень…

– Прочел.

– А вот уже и новониколаевский «Вестник», доставлен сегодня, извольте, очередь за газетами из столицы… – на стол лег газетный лист, и Кондратенко быстро пробежал глазами по строчкам.

– Что ж… Не могу не отметить, что в первом случае наши неустройства описаны… излишне подробно и живо, так для местных читателей все сие, право, не новость, шила в мешке не утаишь… Склонен отнести излишнюю горячность в счет молодости как поручика, так и репортера. Но в редакции «Вестника», похоже, сидят люди взвешенные, текст отредактировали, так что от начального, похоже, осталась, только фраза: «Готовы стоять насмерть! Позиции пулеметчиков неприступны, дайте только патроны!». Звучит весьма патриотично и верно. Так же все это будет расценено, уверен, и в Петербурге.

– Не разделяю вашего оптимизма… Позволю заметить, что таковой пример вряд ли послужит укреплению дисциплины… Поведение поручика недопустимо… Вы настаиваете на представлении? – Стессель поднял со стола бумагу, как бы приглашая забрать ее назад.

Кондратенко откашлялся. Приходилось, как всегда, быть отчасти и по возможности дипломатом, что по прямому природному характеру давно и крепко надоело хуже горькой редьки.

– Анатолий Михайлович, тут, пожалуй, все сложнее… Поручику и так по непонятным мне причинам еще не вручена «Анна на грудь» за Цинзьчжоу и «Золотая шашка» за бои на Драконьем хребте. Вот это – недопустимо, это есть оскорбление офицерской чести, и может послужить прямой причиной для следствия… Так же, по моему мнению, в данном случае недопустим и приказ о домашнем аресте, отданный комендантом крепости «через голову» командира полка. Что же до остального… я не стану сам, да и не стану рекомендовать никому, решительно никому, идти против единогласного решения господ кавалеров Георгиевской Думы гарнизона…

Положение было не из простых – будучи сам Георгиевским кавалером даже не четвертой, а третьей степени, Стессель мог влиять на многое. Впрочем, на заседание думы барон по какой-то собственной и никому не объявленной причине не явился. Это вполне могло быть воспринято как неуважение к господам кавалерам, да и пусть: решение было принято – уже принято…

– …подвиг точно ложится во вторую статью «Статута…»: «Кто, лично предводительствуя войсками какого-нибудь отряда или частью боевого порядка, находясь под сильным и действительным огнем и при сильном натиске или сопротивлении противника, настолько очевидно поспособствует своими действиями победоносному успеху всего отряда, что без оных невозможен был бы упомянутый успех».

– Возможно это и так… Но представление на гвардии поручика Разумовского та же Дума не утвердила. «Статут» я, знаю, поверьте уж, не хуже вашего. Статья седьмая: «Кто с боя успеет в осажденную крепость ввести значительное подкрепление или снабдить ее необходимо нужными снарядами или запасами».

– Верно. Но в том то и соль, что Разумовский – не успел…

* * *

Квартировал поручик Рыков, как и многие, очень просто – в землянке, отрытой на обратном скате высоты. С видом на город и море, так сказать. Пулеметчикам выделили «апартаменты», все убранство которых состояло из четырех грубо сколоченных топчанов с сенниками и деревянного щелястого щита на козлах, обозначавшего стол. При штате пулеметной команды всего в три офицера одно ложе и так оставалось вакантным, но уже две недели Рыков и вовсе оставался в сибаритском одиночестве: капитан Серов выбыл в лазарет с жестокой дизентерией, а поручик Скарыдлов – чуть ранее – в царствие небесное.

Помещение никаких изысков в убранстве, понятно, не имело, кроме одного, зато весьма примечательного японского лубка, который капитан невесть где подобрал и лично прилепил хлебным мякишем на дверь. Картинка оказалась припохабнейшая: русский солдат со спущенными шароварами, стоящий на четвереньках, к которому сзади пристроился раскосый самурай. Японец охальничал над русским содомитским способом, а тот, судя по растерянно-изумленному выражению лица, не вполне понимал, что же это с ним вытворяют. Поручик Скарыдлов, натура отчасти чувствительная, неоднократно просил убрать с глаз долой этакую срамоту, на что Серов отвечал: «На то и повесил, чтоб глаза мозолила. Злее будем, штык им всем в…! И банник в… И…»

Сидеть под арестом было невообразимо скучно, и оттого всего на второй день вечером Рыков глубоко «сел в галошу». И сделал это совсем простым способом, легко согласившись отлучиться к пулемету: расчет никак не мог справиться с очередной поломкой. Внешняя легкость решения подкреплялась веским самооправдательным мотивом: не к девицам же он побежал, право слово…

Как назло, именно в этот момент на Высокую прибыл генерал Кондратенко, обходивший позиции в сопровождении полковника Третьякова. И, уж, конечно, поручик немедленно попался им на глаза. Выслушав бравый рапорт, генерал снял фуражку, отбил по донышку пальцами некое подобие марша, и как-то очень по-домашнему обратился к полковнику:

– А что, Николай Александрович, не многовато ли у вас в полку поручиков Рыковых?

– Прошу простить, но не вполне понимаю…

– Все просто: один в госпитале, один под домашним арестом и еще один только что рапортовал нам, что занимается исправлением пулемета. Это уже трое. Кроме того, еще один поднял в геройскую атаку гарнизон форта, а другой вообразил себя неким Цицероном, и не без успеха витийствовал перед репортерами… Три плюс два – уже пять?

Сильно озадаченный полковник некстати брякнул:

– Так у него же кузен на «Полтаве» …

– Александр Николаевич? Как же, знаком-с. Желаете сказать, что он-то и преподавал поручику уроки риторики? Говорят, будто морские в словесности супротив нас, пылеглотов, что столяр супротив плотника. Итак, вернемся к вопросу: не многовато ли – Рыковых?

Поручик уже понял, что происходит форменная выволочка, но, право, какая-то очень и очень странная, а полковник и вовсе уже не знал, что могло бы явиться решением подобной арифметической задачи.

Кондратенко водрузил фуражку на голову, лихо заломив козырек, а в его глазах уже откровенно запрыгали веселые чертенята.

– Ладно, господа офицеры, шутки в сторону. То, что господин поручик сам-один, понятно. Однако же во многих лицах… одно из которых, уж простите за каламбур, ему и вовсе не к лицу…

Генерала в войсках любили солдаты, без лести не в шутку уважали офицеры, и Рыков понял, что вот-вот покраснеет, как кадет, застуканный за разглядыванием «французских карточек» в ретираде… Все сущая правда. Из госпиталя – сбежал, да и перед репортерами, по совести, говоря, расписал господ интендантов в последних выражениях, но к «военно-морской терминологии» не прибегал, тут уж навет!

– Господин поручик! Мною принято решение назначить вас временно исполняющим обязанности начальника пулеметной команды полка. Поздравляю вас штабс-капитаном! И из-под ареста освобождаю. Временно. Вернетесь отбывать наказание, – Кондратенко демонстративно щелкнул крышечкой «брегета», – в шесть часов вечера, после войны. Приказываю завтра, к девятнадцати ноль-ноль, прибыть в офицерское собрание дивизии на заседание Георгиевской Думы. Вольно!

* * *

«Генерал-адъютанту Стесселю.

Я разрешаю каждому офицеру воспользоваться предоставленною привилегией возвратиться в Россию, под обязательством не принимать участия в настоящей войне, или разделить участь нижних чинов. Благодарю вас и храбрый гарнизон за доблестную защиту.

Николай».


Генерал Кондратенко был убит 2 декабря на укреплении № 2, вместе с ним погибли восемь офицеров его штаба и форта. Знай японцы, кто именно из канониров выпустил именно этот снаряд – осыпали бы наградами.

С этой смертью судьба Порт-Артура была уже решена, потому что другого такого командира в крепости не было. Не было другого генерала, готового стоять до последней крайности, до смертной черты, и даже заступив за нее – все равно стоять!

И – не верно. Про таких не говорят «убит»! Про таких говорят – «пал смертью храбрых», и иначе сказать преступно невозможно.

После войны прах героя был перезахоронен, и он упокоился в Санкт-Петербурге, под сенью Александро-Невской лавры. Там же, где лежит Суворов.

Команду «Варяга» – да, встречали на родине как героев. Все офицеры были удостоены кавалерства ордена Св. Георгия; все нижние чины, даже штрафованные, награждены Георгиевским же крестом.

Повсюду гремел марш «Наверх вы, товарищи…» Восхищенную общественность ничуть не волновало, да и мало кто знал и задумывался о том, что слова-то написаны подданным Австро-Венгерской империи. И быстренько, очень и очень вольно, переведены некой русской окололитературной «барышней-эмансипе». К чему задумываться о таковой ложке дегтя в бочке меду? Музыку-то, в конце концов, нафантазировал природный русак…

Капитан первого ранга и уже флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества Руднев был назначен на строящийся эскадренный броненосец «Андрей Первозванный». До спуска на воду кораблю было еще не менее двух лет, соответственно до ввода в строй – не менее трех, и это в самом оптимистическом взгляде.

Многие, в том числе и влиятельные особы, откровенно требовали суда, но он так и не состоялся по личному распоряжению Императора. Суд офицерской чести также официально проведен не был, но состоялся «явочным порядком». Никто из офицеров не подавал Рудневу руки, и даже мичманы демонстративно игнорировали его присутствие где-либо, не отдавая при встрече воинской чести. Полнейшая обструкция…

В ноябре 1905 года бывший капитан «Варяга» был по собственному прошению уволен в запас, но, благодаря высочайшему покровительству, уже в чине контр-адмирала, что давало существеннейшею прибавку к пенсиону.

Генерал-адъютанту Стесселю, крепко удивившему гарнизон внезапной и мало кому понятной сдачей крепости, повезло меньше. В 1906-ом он был уволен из армии и отдан под суд по статье № 1127 «Уложения о воинских и уголовных преступлениях…», и в феврале 1908-го года приговорен по высшему разряду – к расстрелу, лишен всех чинов и наград. Николай подписал Высочайшее помилование, и расстрел оказался заменен десятью годами заключения в столичной Петропавловке. Моментально появилась модная шутка, что получился форменный непорядок: Стессель непременно сдаст и эту крепость… Было бы кому!

Пикантность ситуации добавляло то, что разжалованный генерал оказался в соседней камере с теперь уже тоже бывшим адмиралом Небогатовым, «отдыхавшим» там после Цусимского разгрома и сдачи боевых кораблей противнику. Этому герою оставалось теперь разве что сдать кому-нибудь ботик Петра Первого, благо тот оказался рядышком…

Упражняться в остроумии столичным шутникам пришлось не так чтобы очень долго, до марта 1909-го. Бывший начальник Квантунского укрепрайона был тихонечко выпущен на свободу и тут же «дал ноги» за границу…

Под военно-уголовный суд попали также генералы Фок и Смирнов. Оправданы были оба, но в ходе процесса Фок счел себя оскорбленным показаниями бывшего коменданта, и вызвал того на дуэль. Стрелялись с шиком, в манеже конногвардейского полка, в присутствии газетных репортеров и даже дам. На двадцати шагах, до пролития крови, в итоге пулю в бедро получил Смирнов. Примечательно, что подобный «манер» поединка был свойственен разве только что молодым гусарским корнетам, но пославшему картель было уже шестьдесят пять, а принявшему вызов – пятьдесят четыре года…

За дело на «Высокой» гвардии поручик Разумовский был награжден, согласно строгому порядку, орденом Св. Станислава третьей степени с мечами. По примеру генерала Стесселя он «воспользовался привилегией». Внутренним моральным оправданием послужило то, что он, являясь работником штаба, в собственном подчинении солдат не имел. Минутная неопытная слабость обошлась потом не одной бессонной ночью…

Штабс-капитан Рыков до сдачи крепости вроде бы неоднократно специально собирался отправиться в город, чтобы уладить свою размолвку со старым товарищем, но это никак не складывалось. Оказавшись в городе в середине ноября по делам службы, он случайно увидел Разумовского на другой стороне улицы и решительно двинулся к нему, но тот сделал поворот «кругом» и зашагал прочь. По молодости лет Рыков отнесся к этакому финту легко: пожал плечами и махнул рукой. Все еще дуется как бука – ну и пусть, все перемелется…

После падения Порт-Артура, как положено офицеру по чести, штабс-капитан последовал вместе со своими подчиненными в плен. По возвращению в отечество герой газетных передовиц и предмет тайного обожания многих восторженных барышень неожиданно для себя оказался в крепости третьего разряда Осовец. Сугубая дыра в Варшавской губернии, немногим лучше запасных полков.

«Максимов» в «грозной цитадели» не было ни одного, а были митральезы Норденфельда и орудия, стрелявшие еще в пока что последнюю русско-турецкую войну…

Для офицеров Порт-Артура, согласно обычаем войны, плен не был ни позором, ни бесчестьем. «Станислав» и «Анна» третьих степеней, «золотое оружие», «Георгий», досрочное производство и… Должность заместителя командира мортирного дивизиона показалась штабс-капитану как-то не совсем тем, на что он по окончании компании втайне рассчитывал.

В таковом положении возможно было вполне спокойно пребывать вплоть до отставки по выслуге лет, поскольку вакантные должности, сопутствующие производству в следующий чин, в дивизиях третьего разряда открывались куда как редко. Дополнительным препятствием служил еще и тот порядок, что право на продвижение в первую очередь имели офицеры, более прочих прослуживших, пусть и в равной должности, но именно в этой части. Так что новичку, как говорится, «не светило». Удушающая тоска…

1

Все пояснения даны в конце книги.

Дальше фронта…

Подняться наверх