Читать книгу Наташка, я и тарантул - Александр Александрович Телегин - Страница 2

В четвёртом классе случилась такая история. Стоял сентябрь, было холодно, шли дожди. Играть на переменах в школьном дворе не хотелось, и мы оставались кто в классе, кто в школьном коридоре, по которому носились во всех направлениях с дикими воплями и который одновременно был спортивным залом, где проводились уроки физкультуры.

Я остался слоняться по классу. И вдруг мы увидели, что по полу ползёт огромный чёрный паук – тарантул. Как он оказался в классе, из какой дыры выполз, – я до сих пор не могу понять. Раньше я видел тарантула только один раз на нашем участке за селом, где мы сажали картошку. Кажется, это была паучиха, потому что на спине у неё сидели маленькие паучата. На поле в земле она не была страшной, потому что ей было естественно ползать по полю с детишками на спине, и я её не тронул. Но тут на полу в классе! Да такой огромный, страшный, мохнатый! И выполз он из-под Наташкиной парты! Девчонки завизжали от страха, а Кильдышева даже не пикнула, бровью не повела!

Тарантул полз медленно и был похож на немецкий танк. Иногда он останавливался, поднимал вверх передние ножки и поводил ими, как пушкой. Он дополз до стены, на которой висела доска, и остановился, соображая, куда продолжать путь.

Я подошёл, чтобы разглядеть его поближе. Поближе он оказался не таким уж чёрным – скорее серым. Он почуял опасность, угрожающе приподнялся вместе со своими пушками и направился к моей ноге. Этим он разозлил меня:

– Ах ты, собака! – сказал я и наступил на него ботинком.

Тарантул не выдержал моего веса и умер. Когда я слез с него, он был плоским, как хоккейная шайба, только конвульсивно дёргал одной из восьми своих волосатых ног. Я пнул его, он отлип от пола и, перевернувшись на спину, заскользил по нему как по льду. На столе у Кузьмы Васильевича лежала сорокасантиметровая линейка. Я взял её и, представляя её клюшкой, а себя хоккеистом Борисом Майоровым, погнал труп тарантула по классу.

Я разошёлся. Девчонки смотрели на меня как на храбреца, победителя страшного чудовища. Выкобениваясь перед ними, я подцепил тарантула концом линейки, подбросил вверх и ударил, как бьют слёта по шайбе. К несчастью я попал. Шайба подлетела до потолка и упала сидевшей на первой парте Кильдышевой на голову. Наташка закричала, как будто я снёс ей голову. Она смахнула рукой тарантула и зарыдала так, будто выплёскивала все слёзы, что сдерживала внутри себя три года.

Я бросился к ней:

– Наташа, Наташа, прости! Я нечаянно, я не хотел!

Кильдышева была безутешна. Её лопатки подпрыгивали, будто внутри неё происходило землетрясение.

Вошёл Кузьма Васильевич:

– Что случилось?! Наташа! Кто тебя обидел?

– Я кинул в неё тарантулом, – признался я.

– Каким тарантулом?! – изумился Данилов.

– Вот этим, – сказал я, указывая на дохлого тарантула, лежавшего рядом с партой.

– Негодяй! Выбрось его немедленно, а сам иди домой и без родителей не возвращайся!

Я послушался и вернулся с отцом.

На другой день я подошёл к Кильдышевой.

– Наташка! Прости. Ты сильно испугалась?

– Сильно, – сказала она. – Я трусиха.

– Какая ты трусиха?! У тебя из-под ног выполз тарантул, а ты не шелохнулась! А если бы он заполз тебе на ногу?! Да ещё и укусил!

– Я испугалась, но было стыдно кричать – ведь я его заметила после того, как он уползал от меня. Я выдержала, зато потом, завизжала, как свинья…

– Ещё бы! Если бы мне на голову упал тарантул, я умер бы от страха, не то что завизжал!

– Тебя побили? – неожиданно спросила она.

– Нет, отец немного уши надрал. Но это ничего, «не больно – курица довольна».

– Если бы я знала, не стала бы кричать.

– Ты не виновата, на твоём месте любой бы закричал. Слушай, Наташа, можно я сяду рядом с тобой?

– Не знаю. Парта не моя. Садись, если хочешь.

– Я хочу.

– Ну садись, если Кузьма Васильевич разрешит.

И я пересел к Кильдышевой и просидел с ней рядом до самого окончанияд школы.

Через два дня за Кузьмой Васильевичем после второго урока прибежали, – у его жены случился сердечный приступ. Он конечно сказал, что уроков больше не будет. Все обрадовались (вот поросята!) и пошли домой.

– А ты, Наташка, целых два часа будешь сидеть одна? – спросил я.

– Ну и что? Я уроки сделаю, пока папка придёт.

– Давай, я отнесу тебя домой.

– Ты что! Не надо.

– Почему?

– Потому что я тяжёлая.

– Ты не думай, я сильный. Дотащу за милую душу. Садись мне на закорки.

– Не надо. Я не хочу!

– Зачем же тебе сидеть два часа? Это скучно.

– Ничего не скучно, я привыкла.

– Ладно, сиди пока! Я сейчас.

И я побежал к ней домой. По двору ходил Наташкин дед Иван Иваныч в старой коричневой шапке из искусственного меха. Он был один из немногих, может единственный пчеловод в нашем селе. Я сказал ему, что уроков больше не будет, и Наташку можно забирать.

– Спасибо, что сообщил. Сейчас схожу за ней. Тебя как звать?

– Мишка.

– Молодец, Мишка. Ты, я вижу, добрый мальчик.

– Какой я добрый?! Я в Наташу тарантулом бросил.

– Каким тарантулом? Ты, я вижу, фантазёр!

– Разве она ничего не рассказывала?

– Не рассказывала она ни про каких тарантулов! Откуда в школе тарантулы?!

У Кильдышевой вместо младенческой уже была другая коляска, которую сварил из трубок в совхозной мастерской её отец. На вид она была почти заводской, но тяжелей, и вместо настоящего на ней лежало сидение из тракторной кабины. Я выхватил её у деда из-под носа и бегом покатил перед собой в школу. Дед едва поспевал за мной.

– Карета подана! – крикнул я, вбегая в класс.

Вслед за мной вошёл Наташкин дедушка:

– Ух! Задал ты мне пробежку! Пойдём, Наташка.

Кильдышева просияла. Всё-таки она была рада уйти домой пораньше.

Она подвинулась на край парты, дед наклонился к ней, она обвила его шею, он обнял одной рукой её под мышки, другой взял под коленки и еле выпрямился с ней на руках:

– Тяжёлая ты, Наташка! Скоро я тебя не подниму!

– Ты же знаешь, дедушка, в прошлом году лечащий врач в санатории «Родина» написал, что у меня позвоночник не прощупывается из-за толстого слоя жира, – сказала счастливая Наташка.

– Твой врач не нашёл его, потому что не знал, где он находится, – пробурчал Иван Иванович.

Домой дед катил внучку сам. Я шёл рядом и нёс её портфель.

– Спасибо, Миша, – сказала Кильдышева, когда мы оказались в её дворе.

– Не за что, – ответил я.

– Зайди, паренёк, я тебя мёдом угощу, – предложил дед.

– Нет, нет, я не люблю сладкое, – соврал я и очень довольный пошёл домой.

На следующий день на большой перемене я сказал Наташке:

– В буфет пирожки привезли. Тебе купить?

– Нет, не надо.

– Как это не надо?! Пирожки вкусные, с мясом!

– Не…

– Все едят, а ты будешь смотреть?

– Я не буду смотреть.

– Как всегда будешь тереть пальцем прошлогоднее чернильное пятно на парте?

Я пошёл в буфет и купил нам два пирожка по десять копеек.

– Держи! – сказал я, подавая Наташке пирожок. – Ещё тёплый.

– Зачем? У меня и денег нет.

– Подумаешь, десять копеек! Мой папка сто тридцать рублей получает – можно купить тысячу триста пирожков. Один-то можешь от меня взять.

– Ну спасибо. А десять копеек я тебе завтра отдам.

Она взяла пирожок и, оглянувшись вокруг, стала есть.

– И правда вкусный, – очень тихо сказала она.

– Ещё бы! Моя соседка тётя Люба печёт! Она заведующая столовой, а наша столовая лучшая в районе.

Я это сказал с такой гордостью, будто в том, что наша столовая лучшая в районе, исключительно моя заслуга.

К нам подошёл Васька Сныцарев, уставился на меня и попросил:

– Дай откусить.

Я откусил почти всю начинку и отдал ему кончик пирожка. Васька проглотил его не жуя, как крокодил. Он был вечно голоден, так как в семье его росло много детей, а отец был знаменитым на всё село пьяницей.

– Вася, хочешь? – робко спросила Кильдышева, потому что Сныцарев продолжал стоять, глотая слюнки и глядя ей в рот.

Васька с готовностью кивнул, и Наташка протянула ему свой пирожковый хвостик, который он, конечно, немедленно сожрал.

– Слушай, Наташка, – сказал я. – Почему ты такая робкая? Пирожок ешь, – оглядываешься, не видит ли кто, на переменах молчишь. Ты нас боишься, что ли?

– Нет, я не боюсь, но я ведь не такая, как все. Мне стыдно.

– Чего тебе стыдно? Я вчера по радио слышал стихотворение про лошадь: «Послушайте, лошадь! Чем вы их плоше? Все мы немного лошади, каждый из нас по-своему лошадь!1» Чем ты нас плоше? У тебя ноги не работают, у Сныцарева голова, я вообще дурак.

– Ты не дурак, Миша, – обиделась за меня Кильдышева.

– Как не дурак?! Очень даже дурак! Если бы я не был дураком, не играл бы в хоккей тарантулом, не попал бы им тебе на голову, не дал бы Сныцареву закрыть задвижку. Я ведь видел, как тебя тогда тошнило на дороге.

– Нет, это случайно. Ты не виноват.

– А если бы Кузя отпустил нас домой, ты осталась бы одна и угорела до смерти?

– Не знаю. Может быть и угорела.

– Эх, Наташка, глупая ты!

– Миша, не называй Кузьму Васильевича Кузей, он ведь наш учитель.

– Ладно, не буду.

– Если бы Кузьма Васильевич вас отпустил, он всё равно не оставил бы меня угорать. Он бы вынес меня в четвёртый «Б» или в учительскую. Миша, а хочешь, я расскажу тебе страшную тайну?

– Хочу.

– Нет, сейчас не могу. Потом, когда останемся одни.

– Вот все вы девчонки такие: сначала заинтригуют, а потом оставят в недоумении. Я может ночью не засну от любопытства!

– Миша, смотри, никому не говори, что я собиралась сказать тебе тайну.

– Да ладно, не скажу.

На другой день я опять купил Кильдышевой пирожок, а она протянула мне двадцать копеек.

– Да не возьму я от тебя денег! – возмутился я.

– Тогда я не возьму от тебя пирожок, – сказала она и отодвинула его на мою сторону парты.

– Я всё равно не возьму его назад, – сказал я, отодвигая пирожок Наташке.

– И я не возьму! – упрямилась Кильдышева.

– Тогда я его съем, раз вы не хотите! – сказал вывернувшийся откуда-то Сныцарев и, с ехидной мордой схватив наш пирожок, кинулся наутёк. Я метнулся следом, но не догнал.

– Миша, – сказала Наташка, когда я вернулся после безуспешной погони, – что бы ты сказал, если бы я стала покупать тебе пирожки и не брать деньги?

– С какой стати?

– А мне с какой стати? Каждый должен поступать с другим человеком так, как хотел бы, чтобы поступали с ним, и не поступать, как он не хотел бы…

– Знаешь, в твоих словах что-то есть! Давай, я буду покупать тебе в буфете то же, что и себе, и брать с тебя деньги.

– Спасибо, Миша! На это я согласна.

Наступила зима. Ноябрь перескочил свою половину. Начался чемпионат СССР по хоккею с мячом. Погода была обалденная: тихо, тепло; медленно, огромными хлопьями, похожими на парашюты, спускался с неба снег. Я вспомнил Кильдышеву и пожалел, что она пропускает такую благодать.

Я пошёл к ней домой. Первый раз зайти в чужой дом мне было как-то боязно. Я зашёл тихо, будто крадучись. Хотя зайти должен был как раз, громко постучавшись.

Дверь в комнаты была закрыта, а на кухне у печки возился Иван Иванович.

– Дедушка! – услышал я громкий и весёлый крик Кильдышевой. – Принеси мне кусочек хлеба с салом!

Услышать жизнерадостный крик Наташки с требованием хлеба и сала было для меня также удивительно, как если бы я заглянул в свой пригон, а наша корова крикнула мне навстречу:

– Мишка! Принеси мне воды напиться!

– Натаха! – ответил ей из кухни дед, – к тебе пришёл твой друг.

Наступила тишина, дед провёл меня в комнату. Наташка сидела на диване страшно смущённая. По радио передавали последние известия.

Я совсем оправился от неловкости и сказал:

– Наташка! На улице чудесная погода. Пойдём погуляем. Ты хоть понюхаешь, как снег пахнет.

– И правда, Натаха, пока родители в кино сидят, погуляйте. Погода, действительно, превосходная.

– Я тебя на санках покатаю, – соблазнял я.

И Кильдышева соблазнилась.

Иван Иванович надел на неё пальто, шапку, повязал вокруг шеи шарф, положил на санки старую шубу, мы вдвоём вынесли Наташку из дому, уложили и укутали её ноги, и я со всех ног помчал санки по улице.

Когда я остановился передохнуть, Наташка сказала:

– Миша, ты не презираешь меня?

– Не понял! За что тебя презирать?

– За то, что я двуличная обманщица. В школе тихоня, а дома ору как оглашенная и жру сало.

– Я сейчас лопну от смеха! Ты думаешь, что я думаю, что ты питаешься нектаром? Ха-ха-ха! Как пчёлка? Ха-ха-ха! – мне действительно было очень смешно.

– Я думаю, что ты думаешь, – подхватила мой тон Кильдышева, – что я фальшивая лицемерка. Признайся, ты удивился, что я так весело ору. Ты знал меня несчастной тихоней, а я…

– Нового я узнал о тебе только то, что ты живая и умеешь быть весёлой, и мне это очень нравится.

– Всё равно, Миша, не рассказывай никому, как я вопила.

– Да не скажу! Можешь быть уверена!

– Поклянись…. Нет, не надо, я тебе верю.

– Держись, Наташка, сейчас я помчу тебя быстрее ветра!

И мы пустились по наезженной дороге к берегу речки:

– Держись! Смертельный номер! Спуск с высокого, высокого берега!

Я вскочил валенками сзади на полозья, и мы с Наташкой понеслись вниз, только ветер в ушах засвистел. Я тысячу раз съезжал с этого берега и на санках, и на лыжах, и всегда благополучно, но на этот раз санки на что-то наехали, перевернулись, и мы полетели в снег. Я поднял санки, усадил назад облепленную снегом, но смеющуюся от восторга Кильдышеву и посмотрел, на что же мы наехали. Это была огромная железяка с торчавшими во все стороны острыми рогатинами. Санки наехали на неё левой стороной и опрокинулись направо, если бы она попалась нам навстречу по центру, то одна из рогатин непременно прошила бы нас с Кильдышевой насквозь. Я не стал ничего говорить Наташке, которая была просто в восторге от падения:

– Знаешь, Миша, а ведь снег действительно пахнет. А я и не знала.

– Ты никогда не гуляла по снегу зимой?

– Гуляла, конечно! Отец меня иногда катает по селу на санках, чаще всего по воскресениям, да и в школу каждый день езжу, но никогда не замечала, что снег пахнет.

– Это, наверное, потому, что пахнет только свежий снег. Надо гулять во время тихого снегопада.

– Да, Миша. Снег пахнет свежестью и ещё чем-то очень приятным. Я чувствую, но не могу найти слов, чтобы описать.

– Знаешь, Наташка, дядю Гену Кулюкина? У него есть учёная овчарка, даже две овчарки, но у одной сейчас лапа зашиблена. Он запрягает их в санки, и мчится на них, как будто они не собаки, а лошади! Он до того обленился, что даже в магазин за водкой на них ездит. Как-нибудь мы с тобой поедем к нему, я прицеплю к ним твои санки, и они тебя так прокатят, что ты умрёшь от смеха!

– Нет, Миша, я не люблю собак, я их боюсь. Знаешь что…

– Что?

– У тебя есть лыжные палочки?

– Найдём!

– Одолжи их мне.

– Завтра принесу.

– Устроим с тобой гонки на санках с лыжными палочками!

– А где ж я возьму санки? Впрочем, не проблема! Найду!

– Слушай, Миша, расскажи какую-нибудь историю.

– Какую же историю тебе рассказать?

– Ну что тебя интересует.

– Могу рассказать, что Николай Дураков забил сегодня «Воднику» шесть голов.

– А кто такой Николай Дураков?

– Он нападающий свердловского СКА и сборной СССР по хоккею с мячом. А я болею за свердловский СКА.

– У него такая необычная фамилия…

– Это пример, что человек красит фамилию, а не фамилия человека. Нет, лучше я расскажу тебе об Анатолии Шевелёве и Владимире Байдецком.

– А кто они?

– Они были лётчиками и летали на АН-2. Однажды они полетели из какого-то маленького молдавского городка в Кишинёв. А в самолёт сели два бандита. После взлёта они вошли в кабину лётчиков, наставили на них пистолет и нож и приказали лететь в Турцию. Шевелёв и Байдецкий сделали вид, что согласились, а на самом деле привезли их в Кишинёв. Когда бандиты это поняли, страшно разозлились, и хотели их убить. Байдецкому прострелили руку, а Шевелёва ударили ножом в грудь – нож прошёл в двух миллиметрах от сердца. Но лётчики выделывали всякие фигуры высшего пилотажа, и бандиты кувыркались по самолёту, как караси в садке. Короче, самолёт посадили на виноградник, где колхозники собирали виноград. Там бандитов и повязали.

– А лётчики выжили?

– Выжили. Как ты думаешь, ведь они герои?!

– Конечно. Разве в этом может быть сомненье? Ты где это прочитал?

– В журнале «Огонёк». Я бы хотел быть на месте лётчиков.

– Миша, я замёрзла, пойдём домой.

И мы пошли домой. Наташкины родители уже собирались искать нас. Сначала они хотели меня отругать, но за меня вступился Иван Иванович, и меня посадили за стол рядом с Наташкой и напоили чаем с мёдом.