Читать книгу Наташка, я и тарантул - Александр Александрович Телегин - Страница 3

Наташка после этого уже не сидела после уроков, ожидая отца. Когда нас отпускали пораньше, я отправлялся за дедом и санками, и мы вдвоём привозили её домой.

Однажды, в конце зимы, мы с Иваном Ивановичем тащили санки с Наташкой по дороге-туннелю между высокими снеговыми стенами, надвинутыми бульдозерами за зиму.

Дорога была такая узкая, что встречные машины и повозки могли разъехаться, только если одна вжималась в стену и останавливалась, а другая объезжала ей с величайшей осторожностью.

И вот на этой дороге навстречу нам попался бульдозер с поднятой над кабиной лопатой, хотя нет, кажется это называлось погрузчиком. Мы прижались со своими санками к снежной насыпи, а Иван Иванович даже немного вскарабкался на неё. Бульдозер направился прямо на нас. Я потянул санки за верёвку к противоположной стене, бульдозерист повернул нам навстречу. Я в третий раз изменил курс, но и трактор в третий раз изменил направление! Я почувствовал, что тракторист явно хочет прокатиться по нам гусеницами и раздавить нас в лепёшку. Наташка заорала от страха, её дед скатился с насыпи, я бросил верёвку и кинулся навстречу трактору.

Запах солярки, дыма, прыгающая и лязгающая у самого моего носа гусеница; зияющий дверной проём и бессмысленное лицо в дым пьяного старшего Сныцарева! Я заорал дико и страшно. Сныцарев вздрогнул. Трактор остановился не более чем в пяти шагах от санок с Кильдышевой! Лопата висела почти над её головой!

Наташка рыдала, Иван Иванович с лицом белее снега из последних стариковских сил тащил из кабины Сныцарева, чтобы попинать его ногами в мягких чёсанках, а я схватил за верёвку санки и бросился бежать мимо трактора, ничего не видя и не слыша, и очнулся только у дома Кильдышевых. Никогда не рыдал я так, как тогда. И рыдали мы с Наташкой хором.

От этого, а может от чего другого, Наташка заболела, и я пошёл к ней домой со школьными заданиями.

– Знаешь, Миша, когда ты рассказывал про Шевелёва и Байдецкого, что хотел бы оказаться на их месте, я думала, что ты Храбрый заяц из диафильма. Прости меня, ты правда герой.

– Наташка! Вот глупости! Ты, помнится, обещала рассказать мне какую-то тайну, а до сих пор не рассказала.

– Я не хотела рассказывать. Но раз ты спросил, слушай! В тот день, когда вы закрыли вьюшку в первый раз, отец задержался на работе, и я сидела в классе одна. Вдруг вошёл Кузьма Васильевич, и сказал: «Наташа! Скажи мне, кто закрыл вьюшку? Кто это сделал? Я не накажу его, не выдам тебя, не подам вида, что знаю. Мне просто интересно».

– Наташка! Ты ему сказала?!

– Сказала, что Сныцарев. Ты думаешь, что не надо было говорить?

– Не знаю. Ну сказала и сказала. Так тому и быть.

– Я вижу, тебе неприятно, что я так поступила. Мне самой ужасно стыдно. Но что было делать? Кузьма Васильевич спросил, и я не могла не сказать ему правды.

– Наташа, у нас вообще-то так не принято, у нас это называется доносительством.

– А Игорь Дубровицкий в передаче «Ровесники» говорит, что пионер не должен скрывать плохие поступки одноклассников – это ложно понятое чувство товарищества.

– Может, если бы я слушал Дубровицкого, то тоже сказал бы Кузе про Сныцарева. Не переживай, Наташка, я никому не скажу.

– Я сама сказала Сныцареву. Кузьма Васильевич ведь после второго раза не с бухты-барахты вызвал его к доске. Он знал, потому что я ему сказала. Сныцарев догадался, на другой день подошёл ко мне и спросил: «Это ты про меня Кузе сказала?». Я сказала: «Да».

– А он что?

– Буркнул: «Зря!»

– И всё?

– Всё.

– Если бы при мне спросил, я бы ему в лоб дал. Кстати, я и дал ему сегодня в лоб за пьяного его папашу.

– Сныцарев за отца не отвечает.

– Да чёрт с ним, со Сныцаревым! Если ты ему призналась, то что же переживаешь? Ты же не исподтишка, а честно сказала. Я тебя за это уважаю.

– Не знаю. Всё равно на душе противно.

– Ну и напрасно.

– Миша, я за свою жизнь обидела очень многих людей. Мне иногда стыдно вспоминать.

– Даже представить не могу, что ты кого-то способна обидеть.

– Ну о тебе подумала, что ты Храбрый заяц – это ведь тоже обида. И вообще.

– Да мне даже весело, что ты сравнила меня с Храбрым зайцем! Я действительно бываю страшным хвастуном. Мне и мамка об этом говорит.

– Миша, хочешь, я расскажу тебе самый подлый мой поступок?

– Расскажи, но я заранее знаю, что ты не подлая.

– Это было летом прошлого года. У нас гостила тётя моего отца. А я уже дано знала – мне родители рассказали – отчего я заболела.

– Это у тебя от болезни, Наташа?

– Да, я болела полиомиелитом, когда была совсем маленькой. Мне было полтора года и, говорят, что я умела ходить, но я не помню.

– Совсем, совсем не помнишь?

– Совсем, совсем! Я сейчас смотрю на людей, и мне кажется очень удивительным, что они ухитряются стоять на таких маленьких подошвах! Что не падают с них!

– Знаешь, Наташка, а ведь, если подумать, это и правда удивительно! В детском саду я много раз пытался поставить на ноги кукол – и никак! Все падали. Потом понял, что люди не падают потому, что они живые, чувствуют равновесие и умеют его восстанавливать.

– Ну так вот… До полутора лет я ходила. Вдруг к нам в гости из Города приехала эта самая тётя Оля. В тот год в Городе была эпидемия полиомиелита. С тётей на одной лестничной площадке жила детский врач Римма Васильевна. Она сказала ей: «Не надо ехать к людям, у которых есть маленький ребёнок! У нас в Городе эпидемия опасной для детей болезни. Она называется детский паралич. Вы можете заразить их ребёнка!» Но тётя была очень верующим человеком, и ответила Римме Васильевне так: «Запомните раз и навсегда – болезни не от микробов, а от бога! Кто верит в бога и искренне молится, тому не страшны никакие болезни!» Она приехала к нам, погостила у нас две недели, а через день, после её отъезда, я заболела! В прошлом году тётя приехала снова. Она была очень больная – худая, жёлтая. Наверное, у неё был рак, и она приехала проститься с отцом. А в меня, Миша, будто чёрт вселился. Я её не жалела, а люто ненавидела. Ярость кипела во мне и рвалась из моей глотки! Если бы она не трогала меня! Но, когда она опять стала причитать: «бедный ребёнок, как тебя жизнь обидела» и тому подобное, я не выдержала: «Не вы ли виноваты, что я такая бедная?! Это вы сломали мне жизнь, меня никто не возьмёт замуж, у меня не будет детей!» Её как палкой по лицу ударили: губы задрожали, лицо запрыгало: «Я? Я виновата?» – «Вы, вы меня заразили! Вам говорили! Зачем вы тогда приехали?! Это вас бог наказал, что вы так болеете! За меня наказал!» Тут я опомнилась, но было поздно. Всю ночь я слышала, как она вздыхает, ворочается, всхлипывает. Наутро она сказала отцу: «Отправь меня, Коля, на станцию, я себя очень плохо чувствую». И когда приехали машины, которые ездили на станцию за горючим, подошла ко мне и тихо, чтоб никто не слышал, сказала: «Прости меня, Наташа, а бог меня давно наказал и скоро приберёт. Прости, если сможешь!» Я до сих пор не могу поверить, что могла такое сказать человеку, который был при смерти! Что была такой подлой!

– Конечно, Наташка. Не надо было это говорить, но и тебя можно понять.

– Нет, меня нельзя понять, я вскрикиваю от боли, когда перед глазами встают её жёлтые трясущиеся щёки.

– Она умерла?

– Да, через месяц.

– Не переживай, Наташка. Ты выздоровеешь, и у тебя будет счастливая жизнь!

– А я её заслужила?

– Заслужила, обязательно заслужила!

– Нет, не заслужила. Мне десять лет, а на душе уже столько нехорошего, грязного, чего надо стыдиться!

Весной, в жаркий апрельский день мне удалось совершить ещё один подвиг для моей «прекрасной дамы».