Читать книгу Автошкола и женщина в инвалидном кресле - Александр Александрович Телегин - Страница 1

Это было очень давно. Я окончил заочно институт, и родители купили мне «Запорожец» с ручным управлением, который стоил им восьми выращенных коров.

Знаете ли вы чем воробей отличается от соловья? – Тем, что соловей окончил консерваторию очно, а воробей заочно. Мой диплом нисколько не отличался от любого другого диплома специалистов, учившихся очно, а вот заочно выучиться на водителя оказалось невозможно, также как воробью невозможно заочно научиться летать.

– Нет, – сказали мне в ГАИ, – водительские права вы сможете получить только, отучившись в специализированной автошколе. Сдадите экзамены, получите удостоверение.

Мне дали адрес, и в конце лета я поехал в Город учиться водить автомобиль.

Автошкола находилась рядом с Домом престарелых и инвалидов на улице… Впрочем, название улицы не имеет значения, да я его уже и забыл – то ли какого-то поэта, то ли какого-то лётчика. Но хорошо помню, что автошколу и Дом разделял железный забор, что должно было означать, что автошкола и Дом престарелых и инвалидов – это два очень разных учреждения и никак между собой не соотносятся. Правда в заборе была небольшая калитка, через которую мы свободно ходили туда-сюда. Да и завтракали, обедали и ужинали мы в столовой Дома престарелых, который был четырехэтажным и весь окружён деревьями и кустарниками. Наша спецшкола напротив была длинная одноэтажная с просторной верандой, в которой стояли списанные школьные парты, и в летнее время проводились занятия, потому что вокруг неё не было ни деревца, ни кустика, и жаркое солнце беспрепятственно проникало в окна, выгоняя курсантов из класса внутри школы на веранду, по которой хотя бы гулял ветерок.

Спецшкола была длинная одноэтажная с просторной верандой, вокруг которой не было ни деревца, ни кустика.

Я приехал во второй половине дня. Мне дали место в довольно большой комнате, в которой стояло пять кроватей – три перпендикулярно длинной стене и две вдоль коротких торцовых. На свободном месте у окна стоял стол и несколько стульев.

Я выбрал кровать ближнюю к двери. Моим соседом оказался мужчина с небольшими серыми глазами, прямыми пегими волосами и морщинистым лицом. На нём была чёрная рубашка в тонкую белую полоску, на ногах резиновые сапоги.

– Павел Иванович Гусев, – отрекомендовался он, пожав мне руку1.

– Алексей Прокопьевич Дорошенко, – не вставая представился другой человек – лет шестидесяти – седой, со светло-голубыми глазами. Он лежал на кровати у дальней стены и был одет в синее трико и серую футболку. Моё появление отвлекло его от чтения газеты, лежавшей перед ним.

Третьим в комнате был высокий, рыжий парень лет двадцати пяти, назвавшийся Сергеем.

– Почему опоздал? – спросил Дорошенко. – Сегодня уже было занятие.

– Я живу далеко.

– Где?

– В Кр…ком районе.

– А я в Д…ском. Почти земляки!

– Мой бывший сосед уехал в Д…. Случайно не знакомы?

– Как фамилия?

– Семён Иванович Ракитин.

– Да ты что?! У него были дети?

– Да. Сын Генка и дочь Люба

– Мир тесен! Он в Д… был и моим соседом, – сказал Алексей Прокопьевич.

– Надо же! Как он?

– Он утонул в озере прошлой осенью.

Я даже ахнул от такого известия:

– Как жалко! Хороший был человек!

– Ну это как посмотреть. Выпить любил. Да и сходить налево. Попил у жены кровушки!

– Как это случилось?

– Вышел на пенсию. Был заядлый рыбак. Выпал из лодки. Крепко выпивши, конечно. Вода холодная. Спазм сердца. Во всяком случае, врачи так сказали.

– Я не знал. И не узнал бы, если б вас не встретил! А с его сыном Генкой я дружил в детстве.

– Он сейчас у нас в совхозе главным агрономом работает.

– Понятно. Генка хоть не пьёт?

– Генка не пьёт, но бабник похлеще отца.

– А Люба? Красивая была девушка – румяная, улыбчивая. Ей было лет пятнадцать, когда они уехали.

– Любка спилась. Та ещё… Сам понимаешь кто.

Я понял, что Алексей Прокопьевич хоть и не похож на средней величины медведя, но не любит ни о ком говорить хорошо, так же, как Собакевич.

– А что мы с тобой почти земляки, Александр, так это очень хорошо. Закончим курсы, вместе поедем домой. Нам ведь по пути. Можно на одном автобусе поехать. Я за тобой присмотрю.

– Можно, конечно. Было бы хорошо. Но… Впрочем, посмотрим.

Мне не понравилось обещание Алексея Прокопьевича присмотреть за мной.

Говорить стало не о чём, Дорошенко вернулся к своей газете, а Гусев и Сергей пошли дышать воздухом. Сергей заметно хромал, вместо правой ноги у него был протез. А Павел Иванович не шагал, а словно выбрасывал вперёд ноги, обутые в высокие чёрные сапоги, голяшки которых при каждом выбросе хлопали его по икрам.

Я сначала задремал, потом крепко заснул. Когда я проснулся, было около семи часов.

– Пойдёмте ужинать, мужики, – сказал вошедший Гусев.

Я встал и взял свои костыли:

– А где у вас столовая?

– В Доме престарелых, – сказал, отложив газету, Дорошенко. – Тут близко.

– Много ступенек?

– Если со служебного входа, то всего одна.

– Тогда ничего, поднимусь.

– Где Сергея потерял? – спросил Дорошенко у Гусева.

– Поехал к знакомой.

В столовую мы зашли с чёрного хода. На стенах большого обеденного зала висели писанные на дощечках яркие картинки с изображением рыб, колбас, овощей и фруктов, призванные возбуждать аппетит столующихся. На каждой картинке имелось и подходящее дацзыбао типа «Наша пища должна быть нашим лекарством», «Человек есть то, что он ест».

Мы сели за один стол втроём: Гусев, Дорошенко и я.

Ужин – свекольный салат, отварную рыбу с картофельным пюре и компот. нам принесла официантка.

На раздаточном прилавке стояли корзинки с хлебом, а также тазики со свежими огурцами и помидорами. Всего этого можно было брать сколько хочешь.

Болезненного вида желтолицая старушка в белом платочке подошла к прилавку и взяла огурец. Он ей не понравился, она пощупала другой, который тоже не взяла, потом точно так же стала выбирать помидор. Даже издали было видно, что он подпорченный. Она внимательно осмотрела его со всех сторон и положила обратно в тазик. К ней подошла работница в белой поварской куртке, высоком колпаке и сказала: «Ну что вы хватаете всё подряд?! Кто будет есть после того как вы их щупали и мяли руками?! Смотреть противно, не то что есть! Берите один и отходите!». – «Когда ж я стала такой противной?!», – обиделась бабулька и отошла, ничего не взяв. Кончиком платка она вытерла глаза.

Что-то острое царапнуло мне сердце. Я подумал, что жизнь этой бабушки, живущей последние свои дни на земле, должно быть, не сладка – кругом чужие люди, которые к тому же гнушаются тобой! И кто знает, не ждёт ли и меня такой конец!

– Что, Александр? – спросил Гусев.

– Ничего. Так просто.

– Невесело кончается жизнь?

– Куда уж печальнее.

– Ну бабка тоже неправа, – заметил Дорошенко.

Потом ели молча, наблюдая перед собой бессильную толкотню дряхлой старости.

– Вообще-то неплохо стариков кормят, – заключил Павел Иванович. – Я, например, наелся.

– Товарищи, кто хочет чаю? – услышал я и оглянулся.

К нам подошла женщина с чайником. Чайник она держала не руками, а остатками рук, которых не было до половины предплечий. У неё было молодое лицо, ярко накрашенные губы и седые волосы, завязанные на затылке пышным хвостом.

– Мужчины, налить вам чаю? – спросила она. – Чай не казённый. Настоящий грузинский – сама покупала, сама заваривала.

– Налейте стакан, – сказал Гусев.

– Мне тоже, – сказал я, подставляя свой стакан, из которого только что выпил казённый компот.

А Дорошенко отказался:

– Мне не надо, я пойду.

– Меня зовут Рая, – сказала безрукая женщина – Раиса Павловна.

Она зажала ручку чайника локтевым суставом, культёй другой руки нагнула его, и из носика полилась тёмно-янтарная струя, наполнившая сначала один, потом другой стакан. Я заворожённо следил, как ловко орудует женщина руками без кистей. Она заметила мой взгляд и улыбнулась.

– Ваш чай пахнет чаем сильней, чем казённый, – сказал Павел Иванович.

Выйдя из столовой, мы с Гусевым остановились на крылечке поболтать. Солнце стояло ещё высоко, было тихо.

– Вы когда приехали? – спросил я.

– Вчера вечером.

– Что говорили на занятии?

– Ничего. Так, – оргвопросы, вводная лекция, а дольше всего парты расставляли. Ты ничего не потерял. Занятия начнутся завтра.

– Вы ветеран войны?

– В общем да.

– Почему в общем?

– В Великой Отечественной я не участвовал, а воевал на Западной Украине с бандеровцами и аковцами.

– С аковцами? Первый раз слышу.

– АК – это Армия Крайова. Польская партизанская армия, подчинявшаяся польскому правительству в Лондоне. Она была антисоветской, в отличии от Армии Людовой, которая была за нас.

Вышла и прошла мимо нас женщина, сделавшая замечание желтолицей старушке, выбиравшей огурцы и помидоры. Она была уже без колпака и несла две тяжёлые сумки. На нас взглянула неприветливо и сказала:

– Здесь нельзя стоять. Это служебный ход.

– Тащите, тащите стариковские харчи, мы никому не скажем, – успокоил её Гусев.

– Какие харчи?! – возмутилась она. – Это отходы. Вы будете есть после нашего контингента?!

– Мы уже уходим, – сказал я и поспешно двинулся к школе.

– «Контингента»! – передразнил Гусев. – Поросят, наверное, на балконе держит. Приходиться подворовывать.

Ложась спать, я спросил, указывая на пустовавшую пятую койку:

– Это место свободно?

– Это место Росолимова. Его увезли вчера на «скорой» – сердечный приступ, – сказал Гусев.