Читать книгу Автошкола и женщина в инвалидном кресле - Александр Александрович Телегин - Страница 2

На следующее утро после завтрака начались занятия. Много народу приехало из Города. Первым явился высокий седовласый мужчина в прекрасном сером костюме. Его звали Виктор Васильевич Баранов. Гусев сказал мне, что вчера его выбрали старостой нашего курса:

– Утром выбрали Росолимова. Вот такой мужик! – сказал он, показывая большой палец. Два «Ордена Славы». Понимаешь?

– Понимаю.

– Так бывает: мы его выбрали, а у него через час сердечный приступ. Выбрали Баранова.

– Сразу видно, солидный человек.

– Ещё бы! – сказал Гусев. – Два ордена Красного Знамени, участвовал в переходе кораблей Балтийского флота из Таллина в Кронштадт. Слышал, наверное?

– Павел Иванович! К стыду своему и об этом ничего не знаю!

– Да что ж вы, молодёжь, знаете?! Про аковцев не слышали, о героическом переходе Балтийского флота не знаете!

– Вы правы! Мы учили: битву под Москвой, блокаду Ленинграда, Сталинградскую, Курскую битву, форсирование Днепра, десять Сталинских ударов, освобождение Европы, Висло-Одерскую операцию, битву за Берлин. В целом о войне у меня есть представление. Но вы правы: самому надо интересоваться. По случаю окончания института мне подарили двенадцатитомную «Историю Второй мировой войны». Буду читать и запоминать.

– Великая Отечественная война неисчерпаема. Всё знать невозможно. Тридцать миллионов мобилизованных. А сколько партизан, сколько людей в тылу! У каждого была своя жизнь и своя война. Да, Александр, всё знать невозможно, но такие вещи, как переход Балтийского флота, каждый обязан знать. Говорю тебе для справки: Балтийский флот в начале войны базировался в Таллине, а когда город захватили немцы, перешёл в Кронштадт. Всё время перехода корабли бомбила немецкая авиация, четверть флота погибла – больше шестидесяти судов. Нашему Баранову повезло. Его корабль дошёл до Кронштадта. И тебе повезло, что знал такого человека!

– Я согласен. У меня от одного его вида наступает благоговение. Сразу видно, что необыкновенный человек.

Приехал рыжий Серёжа со своей девушкой. Девушка была красивой блондинкой: высокой, румяной, улыбчивой.

– Здравствуйте, дядя Паша! – сказал Сергей, пожимая руку Гусеву и кивнув мне. – Это Таня.

Таня как солнцем осветила нас улыбкой.

– Я подожду тебя, Серёженька, – сказала она.

– Может не стоит? Занятия до обеда, – ответил Серёжа. – Поезжай домой.

Но я услышал в звучании его голоса: «Подожди, подожди меня, Танечка!» Она тоже услышала и сказала:

– Ничего, я подожду. Только по магазинам пройдусь.

– Серёжа, наверное, афганец? – предположил я, когда Сергей сел за первую парту.

– Так точно! Он нам с Дорошенко рассказывал – ногу потерял, наступив на мину. А Таня служила в кабульском госпитале и сопровождала его оттуда домой. Посмотри, какая пара! Радостно смотреть!

А Баранов, между тем, сел за свою озарённую солнцем парту и сказал:

– Внимание, товарищи. Мне поручили переписать ваши данные. Ответьте, пожалуйста, на вопросы, которые я вам сейчас зачитаю. Так. Гусев Павел Иванович.

– Я, – сказал Павел Иванович.

– Место, год, дата рождения, национальность. Место проживания.

Гусев отвечал, Баранов записывал.

– Какая у вас машина?

– ЗАЗ-968.

Мне стало не по себе. Национальность то зачем, какое значение она имеет для получения прав?! Как сказать Баранову, что я немец?

– Тарасов Егор Иванович.

– Я! – откликнулся лысоватый чернобровый мужчина в середине второго ряда.

– Национальность?

– Русский, конечно!

Всё ближе и ближе моя очередь. Чёрт возьми, не хочется называть свою национальность! Я её вообще-то не стыжусь, но здесь, среди воевавших с немцами…

Наконец очередь дошла и до меня. Я назвал своё имя.

– Национальность?

– Немец, – сказал я с отчаянной решимостью.

А Баранов даже глазом не моргнул и ухом не повёл. Записал, как все другие, а я почувствовал облегчение.

– Альтман Давид Моисеевич!

– Здесь я – капитан Альтман, артиллерист! Фронтовик. Прошёл от Сталинграда до Берлина!

Я обернулся. За мной и Гусевым за последней партой сидел человек с кучерявой седой шевелюрой и аккуратно подстриженными усами, сильно похожий на писателя-фронтовика Владимира Карпова. На правой стороне его светло-серого пиджака были прикреплены «орден «Отечественной войны I степени» и «орден Красной Звезды».

– Национальность?

– Еврей, – и опять на лице Баранова, не дрогнул ни один мускул.

– Совсем не похож на еврея, – шепнул мне Гусев.

В девять часов в класс, вернее на веранду, вошёл преподаватель, Баранов отдал ему список, и занятия начались. Первой темой были правила проезда перекрёстков. Мозги у меня были свежие. Я схватывал легко и быстро, занятия были мне в кайф.

В перерыве завязался спор вокруг одной схемы. Тарасов горячился:

– Ты что?! Не видишь, что у него помеха справа?!

Альтман доказывал своё и сказал ехидно:

– Тут кое-кто не понимает, что легковой автомобиль движется по главной дороге, и правило помехи справа не действует.

Тарасов вдруг вспыхнул и накинулся на Альтмана:

– Тут кое-кто назвал себя фронтовиком, хотя на самом деле он едва прифронтовик!

– Ты что говоришь?! Белены что ли объелся? Какой я тебе прифронтовик?!

– А я тебя спрашиваю, какой ты фронтовик, если всю войну прошёл?! Настоящий фронтовик больше месяца… Нет! Больше недели на войне не живёт! Я был на фронте два дня! Нас – целую роту, сто пятьдесят человек – вечером привезли на передний край. Утром пошли в атаку. По нам ударили пулемёты. Нас косило рядами. Мы падали как трава под косой. Половины роты не стало. Отошли, отползли кто как мог. Мёртвые остались лежать. Назавтра пошли опять. Убило оставшихся. За сутки! Всю роту! Мне повезло, что обе ноги перебило! Поэтому остался жив! А ты три года, и не убит! Какой ты фронтовик! Это я фронтовик. А вы артиллеристы… Ты какой артиллерист? Небось дивизионный? Или даже корпусной?

– Допустим, что дивизионный. Что из того?

– А то, что ты от фронта в десяти километрах сидел. Не то что мы, настоящие фронтовики. Мы фронтовики! А вы – прифронтовики.

– Товарищи! Бросьте вы это! Ей богу, как ребята малые! – сказал Баранов. – Никто не сидел, а стоял! Там, где его поставили! А что вас целую роту перебили, так это не Альтман виноват, а командиры, которые гнали вас на пулемёты.

– Командиров тоже убило. Мёртвые срама не имут! – сказал Тарасов, пытаясь закурить. У него тряслись руки.

У Альтмана на глазах наворачивались слёзы. Он почему-то обратился к Гусеву:

– Ну что я сделал этому дураку? За что он обозвал меня прифронтовиком? Какой фронт был в Сталинграде? Всё вперемешку. А когда мы на плоту плыли через Волгу, в лютый холод по шуге! В наш плот снаряд, и мы вместе с пушкой на дно… Выходит я виноват, что выплыл?!

– Послушайте, Давид… Простите, забыл отчество.

– Моисеевич!

– Давид Моисеич! Вы же видите, у человека нервы! Зачем вы с ним заспорили. Моя мамка в таких случаях говорила: «Кто умней, тот уступает».

– А моя бабка: «Кто уступил, тот проиграл!»

– Тоже права. Вот проблема!

Перерыв закончился.

– Серёжа исчез, – заметил я.

– Счастливчик, у него любовь! – ответил Гусев.

Пришёл преподаватель. Не успел он войти, как Тарасов встал и сказал:

– Посмотрите, кто на этой схеме должен уступить?

– Ясное дело, первым проезжает транспортное средство, которое следует по главной дороге.

– Вот видишь, – сказал Альтман, – я был прав!

– Чёрт с тобой, ты прав, но зачем ехидничал: «Тут кое-кто!» Какой я тебе «кое-кто»?!

– Ну прости, если я тебя обидел.

– Да ладно, и ты меня прости.

– Ну и слава богу! – сказал Гусев. – Не всегда проигрывают те, кто уступает.

– Оба выигрывают, когда оба уступают! – сказал Баранов.

Занятия закончились.

– Граждане, внимание! У кого есть «Правила дорожного движения»? – сказал Тарасов. – Дайте почитать дня на два-три. Ничего не помню, всё забыл.

У меня эта книжка была, и я сказал:

– Егор Иванович! Дам хоть насовсем. У меня мозги молодые, я всё помню. Пойдёмте, они у меня в портфеле.

Гусев, Дорошенко, Тарасов и я пошли в нашу комнату.

– Что ты будешь делать! Голова садовая – ничего не запоминаю! – пожаловался Тарасов и сел на пустовавшую этой ночью койку.

– Это кровать Росолимова! – вскрикнул Гусев так, будто ему наступили на ногу. Тарасов подскочил, словно его в зад ужалила пчела.

– Простите, ради бога, я не знал!

«Должно быть Росолимов какой-то необыкновенный человек» – подумал я и представил себе образ былинного богатыря.

Мы пошли на обед. Обед был не хуже вчерашнего ужина: рисовый суп с фрикадельками; тушеные болгарский перец и морковь, а к ним тефтели с соусом. На десерт кисель. Хлеба, конечно, сколько хочешь. Вместо вчерашних огурцов и помидоров на прилавке стояли свежие яблоки.

– Павел Иванович, – сказал я, – посмотрите, наша знакомая.

– Где?

– Слева, в дальнем углу.

– А. Рая.

Рая тоже нас заметила, заулыбалась и помахала культяшкой как старым знакомым. Она была за столом в компании с грузным мужчиной в инвалидном кресле и парнем лет двадцати, который, так же, как Рая, заулыбался и помахал нам рукой как старым знакомым.

После обеда мы с Гусевым сидели на веранде. Дорошенко дремал в комнате. Вдруг мы увидели, что к нам идёт Рая. Через плечо у неё висела большая сумка.

– Здравствуйте поближе, мальчики! Я в Город. Вам ничего не надо? Папирос, газет?

– Нет, Рая, спасибо, – ответил Павел Иванович.

– Может водочки? Могу и водочки. Или пивка.

– Тебе надо водки? – обратился ко мне Гусев.

– Да нет, я не пью.

– Мне тоже не надо.

– Как же вы, мужчина в годах, и не пьёте? – спросила Рая.

– Я своё выпил! – сказал Павел Иванович. – Я пил, сильно пил. А потом бросил.

– Давно бросили?

– Так точно! Тридцать лет назад.

– И с тех пор ни капли?

– Ни капли, Раиса Павловна.

– Ну ладно, извините. Если что понадобится, обращайтесь. Я здесь часто пробегаю.

– Спасибо вам, Рая, – сказал я.

Она ушла. Вернее, убежала. Ходить она, кажется не умела, только бегать.

– Павел Иванович, если не секрет, что случилось тридцать лет назад?

– Что случилось, что я бросил пить? Случилось ранение.

– Это там, на Западной Украине?

– Точно так! Я двадцать седьмого года рождения. Когда меня призвали в армию, Великая Отечественная уже закончилась. Я попал в войска НКВД. Они тогда сражались с бандеровцами. А они, я тебе скажу, были намного злей и упорней немцев. Не дай бог попасть им в лапы! Был у нас командир – капитан Мозговой. Захотел расслабиться. Выпил немножко и пошёл к знакомой женщине. Мы её все знали. Галей звали. Стройная, полногрудая, черноволосая, глаза – чёрный бархат. Была членом партии, работала в нашей комендатуре. Кто бы мог подумать, – была связной у бандеровцев! Конечно капитана нашего захватили. Мы нашли его только через неделю. Даже не тело, а скелет. Они его привязали ногами к «виллису» и таскали по дорогам, по бездорожью, по кустам и пенькам. Всё мясо с костей отвалилось… Лица не было. Галя, конечно, пропала, словно вовсе не бывала.

– Не нашли?

– Не знаю, может потом. Да чёрт с ней, с Галей! В другой раз они захватили трёх молоденьких солдат и распилили пилами на… На человеческие чурки, если можно так назвать.

– На куски.

– Ну на куски. А куски разнесли по дуплам в лесу: собирайте, москалюги!

– В голове не укладывается. Ну расстреляйте, зачем мучить. Результат-то один – нет человека!

– Ну не скажи! Эффекта они добивались. Мы постоянно были в напряжении. Идёшь на операцию – напряжение! Не знаешь из-за какого дерева выстрелят, из какой дыры выползут. Проходишь хутор – одна изба стоит. Бедняки живут, никакой животины! Даже кур нет, и пригона нет! Стоит у дома одна собачья будка. Пёс в ней лежит. Такой старый, что и лаять невмочь. Только выйдешь за хутор, и вот уже в спину строчат из автоматов и ручных пулемётов. Схрон у них под собачьей будкой! А потом у нас похороны. Два, три убитых. Однажды было десять. Как думаешь, какое настроение? И опять же: одно дело от пули, и совсем другое если тебя распилят или сожгут живьём.

– Я понял.

– У нас был приказ: по одному не ходить, из части не отлучаться, местным не верить, горилки и съестного от них не брать. Много дней подряд стресс! Как его вынести? Мы знали только одно средство. И средство это – водка. Все пили, и я пил. Не за компанию, а чтобы снять напряжение.

– Помогало?

– Конечно помогало. Выпьешь, и легче становиться, спокойней. Даже спишь крепко. Но пить тоже надо осторожно. Если все перепьются, могут застать врасплох, такое тоже было. Ну а вообще, мы считай, всегда были…

– Пьяными?

– Не всегда пьяными, но выпивши почти всегда.

– А когда были выпивши, отвечали жестокостью на жестокость?

– А как ты думаешь?

– Я не знаю. Думаю…

– Правильно думаешь. Пьяными, не пьяными – роли не играло. Мы не зверствовали, не пилили их пилами, не убивали лопатами и тяпками, но и мы были безжалостными. Узнáем от наших информаторов, что бандит наведался домой – по семье, значит, соскучился – окружаем дом и в громкоговоритель: «Дом окружён, сдавайся. Через пятнадцать минут уничтожим вместе с домом и семьёй! Время пошло!» Через пятнадцать минут нет ответа. Мы обстреливаем дом зажигательными пулями. Крыши на хуторах были соломенные, загорались быстро. А как быть?! Ленин правильно говорил: если воевать, то изо всех сил и всеми средствами, или не воевать вовсе. Если раздумывать: не слишком ли жестоко, может их пожалеть, – выйдет плохо. Затянешь войну, они окрепнут, охамеют. Ещё больше крови прольётся. Воевать надо яростно. И мы воевали яростно. Они тоже, но нас было больше, и у нас была выучка.

– А как вас ранили?

– В пятьдесят втором году. Всё уже заканчивалось. Наш информатор сообщил, что из Польши на некий хутор прибыли эмиссары из Армии Крайовой договариваться с бандеровцами о каких-то совместных действиях. Друг друга они ненавидели – аковцы и бандеровцы, но ненависть к нам – к русским и коммунистам – сплавляла их крепче, чем металлы в доменной печи. Короче, мы их в том хуторе накрыли. Окружили дом и предложили сдаться. Они открыли огонь, попробовали вырваться. Дошло до рукопашной. Я схватился с одним, повалил, а в это время другой всадил мне в спину нож. Нож прошёл между позвонками и задел спинной мозг. Мой товарищ Петя Лысенко вовремя подоспел, не дал вражине добить меня.

– Убил?

– Да, застрелил. А мне сразу парализовало ноги. Полгода лежал в госпитале, всю жизнь лечусь. Каждый год езжу в санатории. Понемногу восстановился, но всё равно, сам видишь, – вот они остаточные явления. Мышечная слабость, ноги мёрзнут. Зимой и летом хожу в тёплых носках и сапогах. Плед с собой вожу на всякий случай. Государство не забывает: автомобиль с ручным управлением дали бесплатно.

– Почему только сейчас?

– Честно признаюсь, не себе одному беру – дочери. Славный человечек. Будем вместе ездить: где я, где она с моими внуками по моей доверенности – за ягодами, грибами, на рыбалку.

– Дочь с вами живёт?

– Нет, я один живу. Но дочь недалеко от меня. Светой зовут. Светланой. Жена умерла семь лет назад. Сорок восемь лет всего пожила. Мы ещё там, на Украине, поженились, когда я за бандеровцами гонялся.

– Рак?

– Ну а что ж ещё?!

– Вы работаете?

– Работаю.

– Кем, если не секрет?

– Председателем сельсовета. Вот уже почти двадцать лет.