Читать книгу Милый танк - Александр Проханов - Страница 2

Иван Степанович Ядринцев усматривал в построенной человеком машине Божье творенье. Господь, сотворив цветок, бабочку, женскую грудь, уступил творческие свершения человеку. Тот, получив от Господа полномочия, стал рубить избы, ковать плуги, собирать из деталей часы, создавать самолёты и подводные лодки. Если изделие выполняло предназначение, – пахало землю, показывало время, вело воздушный бой, – оно приближалось к Божьему творению. Художник, вслед за инженерами, последним прикосновением придавал изделию совершенство цветка, бабочки, горного хрусталя. Художник наделял изделие красотой. Изделие становилось произведением искусства. Одухотворённый художником истребитель побеждал в воздушном бою, лодка, скользя в глубинах, уходила от противолодочного корабля и в нужной точке океана вздымала из-под воды букет термоядерных ракет.

Иван Степанович Ядринцев был дизайнер, доводил сконструированную инженерами машину до совершенства.

Такой же сконструированной машиной, непомерных размеров, было государство. Эта машина, составленная из бессчётных элементов, двигалась, дышала, давала сбои, замирала, крутилась вразнос. Она изобиловала нелепостями, поражала уродствами. И при этом несла в себе Божий замысел, поддавалась исправлению, жаждала усовершенствования. Деяниями подвижников, мучеников, ясновидцев государство стремилось к идеалу. К государству прикасались великие дизайнеры, изымали уродства, привносили гармонию. Иван Степанович верил, что усовершенствовать государство возможно, его приближение к идеалу неотвратимо. Чертежом идеального государства служила церковная фреска с изображением Царствия Небесного.

Иван Степанович изучал математику, естественные науки, технические дисциплины. Он рисовал, писал стихи, музицировал. Копал курганы скифских царей, ловил бабочек в Африке, собирал гербарии в Саянах. Его кумирами были Леонардо да Винчи, Гумбольдт и те офицеры императорского Генерального штаба, что в обличье дервишей отправлялись на Тянь-Шань и в пустыню Гоби, составляли карты, привозили в Петербург пробы грунта, описание нравов, коллекции минералов и трав. Иногда у него возникала богоборческая мысль о несовершенстве вселенной, и ему хотелось лёгким прикосновением поправить ход светил, спирали галактик, несущиеся в мироздании спектры. Он смотрел в телескоп и становился Дизайнером Господа Бога.

Ивану Степановичу Ядринцеву было за сорок. Высокий, с прямой спиной, с гибкими мускулами, он был подвижен, скор, словно старался успеть, не опоздать, не пропустить дарованную ему чудесную возможность. И вдруг замирал, останавливался, чуя опасность. Дожидался, когда опасное мгновение проскользнёт и минует. И тогда опять торопился, стремился не упустить драгоценную возможность. Его кожа была смугла, как у степняков, живущих под открытым солнцем. Лицо скуластое, с твёрдым подбородком, от безвестных предков, лежащих в кургане среди слитков и старинных монет. Глаза синие, распахнутые, будто узрели долгожданное и прекрасное, они вдруг сжимались, темнели, смотрели хищно, словно следили за резцом, вытачивающим деталь. Зрачки провожали контур детали, её раскалённую искрящую кромку.

Теперь Иван Степанович Ядринцев находился в Музее современного искусства. Он представлял на обозрение свою инсталляцию «Милый танк». Музей размещался в старой московской электростанции с давно заглохшими роторами и паровыми котлами, но старинная эстетика здания, витающий под сводами рокот исчезнувших механизмов волновали Ядринцева. Волновала старомодная красота умерших машин.

Его проект «Милый танк» был шуткой, забавой, отдохновением после трудной работы на танковом заводе, где последним штрихом дизайнера он добивался идеальных форм танка, превращал угрюмые глыбы брони в произведение искусства. Танк, одухотворённый художником, увеличивал точность и скорость стрельбы, защитные свойства брони, как балерина, танцевал и крутился волчком, уходил под воду, выставив железную ноздрю, обретал невесомость, перелетая по воздуху рвы. «Милый танк» был создан из дров, как поленница. Башню обшивала береста. Пушкой служил туго свитый жгут сена. Катки изготовили из ивовых прутьев. Гусеницы сплели из соломы. Башню украшали сухие кленовые листья. Из пулемётных гнёзд выглядывали спелые жёлуди. «Активной бронёй» служили еловые и сосновые шишки. Такие танки обитают в лесах, соседствуя с лосями и оленями. Птицы в них вьют гнёзда, дикие пчёлы приносят мёд. Танк, стоящий в музейном зале, пах, как поленница дров, как клеверный стог, как сухие ягоды малины.

Зал, где красовался «Милый танк», был пуст. Публика толпилась за закрытыми дверьми, ожидая начала презентации. Ядринцев любовался танком, вспоминая, как выбирал приготовленные для бани полешки, в берёзовой роще срезал белые лоскутья коры, подбирал под соснами похожие на ёжиков шишки, гнул колесом прутья ивы, сплетал, как «корзинных дел» мастер.

Он был в вольной не застёгнутой блузе, розовой, с раскрытым воротом рубашке. В кармане по-птичьи щебетал телефон, но Ядринцев не извлекал его.

– Привет танкистам! – Ядринцев услышал за спиной кашляющий смех, каким смеются страдающие астмой старики. Но смеялся сочный красавец, раскрывший объятья. Борта вельветового синего пиджака распахнулись, кружева на белой рубашке кипели, из-под шёлка на груди чернела кудель. – С таким танком русская армия за три дня дойдёт до Крещатика!

Леонид Семёнович Ушац, устроитель презентации, галерист, ревнитель экспериментального искусства, обнял Ядринцева, хлопая по спине сильными ладонями. Его белый лоб не имел морщин, будто его не касались горькие мысли. Чёрные блестящие волосы не ведали седины. Нос с властной горбинкой роднил с отпрысками европейских династий. Глаза жаркие, страстные, как чёрные жужжащие шмели, жадно оглядывали собеседника, словно искали место для поцелуя. Малиновые влажные губы шевелились, готовые к поцелую. Не к тому ли, что случился в сумерках Гефсиманского сада?

– Давай продадим твой танк. Я найду покупателя в Англии.

– Ты торговец оружием?

– Мы выставим «Милый танк» в Гайд-парке. Пусть ужаснётся Европа.

– Меня посадят в России. Я открываю врагу последние русские разработки.

Они посмотрели на башню из бересты, пушку из сена, гусеницы из соломы и рассмеялись. Смех Ушаца был подобен кашлю, словно в сочной моложавой плоти укрылся старик.

– Салют, господа! Специально для вас сочинил «Танковый блюз». Плач подбитого танка, – композитор и джазмен Антон Константинович Лоскутов положил на пол кожаный футляр, отворил крышку, и на синем бархате драгоценно засиял серебряный саксофон. Как морское диво, обитающее среди раковин, жемчугов и кораллов. – В прошлый раз, Ушац, ты заставил меня сочинить «Плач раненого сперматозоида».

Лоскутов толстыми, украшенными перстнем пальцами извлёк саксофон из футляра, цепко, осторожно, словно боялся, что спящее существо проснётся и ужалит.

Лоскутов был грузный, рыхлый, с короткой шеей и выпуклой грудью, которую надышал долгой игрой на саксофоне. Мясистое красное лицо пропойцы было недовольным и злым. Губы, намятые мундштуком саксофона, то сжимались в трубку, то растягивались, как резина. Щёки вдруг раздувались, на них начинала блестеть рыжая щетина. Глаза выпучивались, будто он надувал шар. Саксофон, как пойманная русалка, извивался в его руках, бил хвостом, и они целовались.

– Осточертели эти блюзы-однодневки. Хочу настоящую музыку. Чувствую, она здесь, рядом. Хочу поймать, а она улетает. Напиваюсь, думаю: «Вот она!» А она умолкает, остаётся похмелье. Услышал её во сне – великолепная, могучая! «Музыка русских глубин»! Моя, моя! Играю её во сне. Проснулся, серое утро в окне, пустая бутылка «Мартини», – Лоскутов опустил саксофон в футляр и захлопнул крышку, запер морское диво. Скрылось, утаило «музыку русских глубин».

– Ваня, Антоша, я запускаю проект! – Ушац обращал жужжащие жалящие глаза на Ядринцева и Лоскутова. Взгляд оставлял ожоги. – Проект грандиозный! «Исход»! Вся русская эмиграция, все художники, писатели, музыканты! Все, кто убежал от кремлёвского фараона, участвуют в мистерии. Выставки, литературные чтения, музыкальные фестивали. И главное представление – мюзикл «Исход». Моисей, «манна небесная», «тьма египетская», «земля обетованная». Есть либретто. Нужна музыка, нужен дизайн. Никакой архаики, библейской этнографии. Сверхмодерн! Лоскутов, вот тебе великая музыка! Ядринцев, вот тебе великий дизайн! – Ушац жалил чёрными сверкающими глазами, целовал воздух малиновыми губами. – Соглашайтесь! Будут большие деньги!

– Ну, слушай, Ушац, ну, зачем я буду писать твою еврейскую музыку? – Лоскутов сморщился, закрыл глаза, словно во рту его истекал соком лимон. – У России своя музыка. Она от Бога. Уеду на Валаам, буду слушать колокола, молиться, исповедоваться и услышу «музыку русских глубин»!

– Ответ антисемита. Больше не предлагаю. Слушай «музыку русских гранёных стаканов», – Ушац весело смотрел на Лоскутова, смеялся, кружева на его розовой рубахе дышали, в смехе слышался злой стариковский кашель.

– Все твои друзья, Ушац, убежали из «плена египетского». Но Россия не гробница фараонов. В России рождалась небесная музыка и небесная поэзии. Россия начинает плодоносить. Правда, Ядринцев?

Ядринцев не хотел погружаться в изнурительную распрю, которая начиналась с невинных колкостей, а кончалась ненавистью, сулившей пролитие крови.

– Россия – это выжженная земля, Лоскутов. Её полили уксусом и посыпали солью. Здесь больше ничего никогда не родится. Уезжайте, спасите свои дарования. Здесь скоро начнётся русский ужас, ничего не уцелеет! – Ушац, моложавый, цветущий, вдруг сошёл на нет. Его белый безмятежный лоб покрылся морщинами. Нос обвис и обуглился. Горбинка вздулась, как кровавый волдырь. Малиновые губы стали синими. Их сотрясал страх, истоки которого таились не в нынешних днях. Скрытый в холёной упитанной плоти старик показался, поморгал гнойными глазами и спрятался. Таким вдруг увидел Ядринцев Ушаца.

– Ну, ладно, пора начинать. «Милый танк» к параду готов!

Дверь в соседний зал распахнулась, хлынуло многолюдье, окружило танк. Охали, толкались, тянули руки, вытягивали шеи, нюхали, ощупывали бересту, щипали солому. Мерцали вспышки. Как грифы, кружили телекамеры. Знатоки современного искусства давали пояснения неофитам.

– Концептуальное искусство – это всегда жест, послание! – Ушац стискивал кулак и сжимал бицепс, демонстрируя мощь танка. Соединял большой и указательный палец, словно держал невидимую бусину, – таким драгоценным и хрупким был танк.

Ядринцев, отступив, наблюдал многолюдье. Его изделие рождало эмоции, тревожило мысли, вызывало восторг и неприятие. Его замысел одними угадывался, другими искажался, третьими перевёртывался, превращаясь в противоположность.

Дробился на множество осколков, как разбитое зеркало, и в каждом осколке отражался творец, Ядринцев, дизайнер, кудесник. Легкомысленной шуткой он будил дремлющие в людях мечтания, совершал невозможное, – мирил чудовищную машину и божественную природу.

Ядринцева заметили, окружили. Замерцали вспышки, телекамера нацелила любопытное чёрное рыльце.

– Господин Ядринцев, что вы, собственно, хотели сказать? Что русские танки – благо? Принесут украинцам запах русского хлеба, шелест русских берёз? – немолодая взвинченная дама негодовала, едко протестовала.

Ядринцев чувствовал исходящий от неё жар. Она была жаровней с запахом гари. Её плоть сгорала в жаровне, в ней пламенел уголь. Она задыхалась, раскрывала безгубый рот. Ядринцев боялся, что уголь выпадет из неё и сожжёт берестяной танк.

Он отвечал любезно, смиренно, чтобы не распалить уголь, который мог превратить сухое тело женщины в факел.

– Иван Степанович, угадал ли я ваше послание? Вы хотите сказать, что русские танки прекрасны, как весна? Там, где пройдёт русский танк, вырастают дубравы, распускаются цветы, поют соловьи? – искусствовед в рыжей блузе сладко улыбался. Его рот казался липкой карамелькой. Огромный нос напоминал акулий плавник. Стеблевидные пальцы пугали своей гибкостью.

Ядринцев отшутился, сравнил русский танк с русской печью. Видел, как диктофон в руках искусствоведа, мерцая кровавым глазком, жадно сглотнул ответ.

– Ванечка, родной, опять нас порадовал шедевром! – полная женщина подплывала, колыхаясь, как желе. Под лёгким розовым платьем не было плеч, груди, живота, только студенистое тело медузы. – Ты, Ванечка, изобразил самого себя. С виду нежный, обаятельный, в васильках и ромашках. А по сути танк, смертельно опасный. Как всё русское. Ты, Ванечка, и есть «Милый танк»! – женщина пленительно улыбнулась и уплыла, таинственно потупясь, намекая окружающим на особые отношения с Ядринцевым.

К нему продолжали подходить, разгадывали ребус берестяного танка, искали двусмысленность. Спрашивали, не содержатся ли в этом бутафорском танке секретные данные, составляющие государственную тайну?

Многие были знакомы Ядринцеву. Молодой стилист заплёл смоляные волосы множеством тугих африканских косичек, на каждой качался резной амулет. Известный кутюрье явился в одежде из новой коллекции, выдержанной в жёлто-голубой гамме, под цвета украинского флага.

Модный режиссёр искал среди художников декоратора для экспериментального спектакля. Культурный атташе бельгийского посольства коллекционировал современное русское искусство, искал на выставках, чем пополнить коллекцию.

Все были знакомцы, обнимались, фотографировались у танка. Выставка удалась. Чёрные шмели на лице устроителя выставки радостно жужжали. Устроитель выставки был кумир. Он был мастер вечеринок, разработчик художественных проектов, продавал картины, помещал рецензии в зарубежные журналы, дружил с меценатами, помогал политикам, превращая их унылые выборы в живописные карнавалы.

Ядринцев увидел, как в зал вошла женщина в синем платье. Переступила порог, шагнула в сторону, прижалась к стене, не желая мешаться с толкучкой. Ядринцев заметил, как она приподнялась на мысках, словно хотела взлететь, и не посмела. Так птица желает оставить ветку, тянется вверх, но пугается и остается на месте. Этот остановленный порыв заметил Ядринцев и тут же забыл.

Ушац подошёл к Лоскутову.

– Антоша, даёшь «музыку русских пучин»!

Тот кивнул, извлёк из футляра саксофон. Серебряное диво, уловленное в морских пучинах, засверкало. Лоскутов схватил губами мундштук, покачал саксофон, рассылая в стороны блески. Бархатная, рыдающая музыка, густая, как мёд, полилась из серебряного кувшина. Все пьянели от сладости, слушали музыку, принесённую морским дивом.

Ушац вёл за руку женщину в синем платье. Лёгкий шёлковый подол развевался. Ушац нашёл её у стены и увлекал в зал. Она противилась, он приобнял её за талию и подтолкнул. Ядринцев подумал, между ними существует близость, – так весело и бесцеремонно тот прижал её к себе.

Саксофон в руках Лоскутова изгибал русалочий хвост. Лоскутов обнимал русалку, целовал, нежил. Не было тучного усталого ворчуна. Был страстный обожатель, ласкавший гибкое тело, счастливчик, изловивший морское диво.

Ушац захлопал в ладоши, подал знак Лоскутову, чтобы тот играл тише. Громогласно воскликнул:

– Господа, в русской истории броневики и танки служили амвоном, с которого провозглашались новые русские эры. Владимир Ильич Ленин поднялся на броневик и возвестил о начале «красной» эры. Борис Николаевич Ельцин залез на танк и объявил рождение либеральной России. Так пусть же русский танк, он же амвон, он же эшафот, он же дыба, превратится в эстраду кабаре, где танцует прекрасная плясунья!

Ушац схватил за руку женщину в синем платье, повлёк к танку. Женщина шла неохотно. Перед ней расступились. Она стояла неподвижно, огорчённая понуканием. Ядринцев видел её удлинённое лицо с ниспадавшими вдоль щёк тёмными волосами, узкую талию, разрез платья почти до бедра.

– Смелее! – крикнул Ушац и махнул Лоскутову.

Саксофон всхлипнул и взревел по-бычьи, извергая из серебряной ноздри жаркий храп. Лоскутов раздувал щёки, пучил глаза. Он был стеклодув, выдувал огненные сосуды – чаши, вазы, кувшины. Сосуды плыли над головами, сталкивались, раскалывались, проливали водопады огня.

Женщина сбросила туфли, приподнялась на мысках, опустилась. Ядринцев уловил всё то же стремление нерешительной птицы. Женщина лёгким скоком взлетела на танк, мотнула головой в одну, в другую сторону. Её волосы разметались. Плеснула белизна из разреза синего шёлка. Воздела руки и повернулась на одной ноге. Блеск голой ноги, вихрь синего шёлка, летящие по кругу тёмные, в блеске, волосы. Ядринцев счастливо ослеп. Воздух между ним и танцовщицей трепетал, плавился. Ядринцев издали целовал её, обнимал, ловил губами её голые ноги. Синий шёлк взлетел, подброшенный ветром. Казалось, расцвёл огромный синий цветок. Платье соскользнуло с плеча, и Ядринцев целовал белизну плеча. Стремился к ней сквозь стеклянный расплавленный воздух.

Она кружилась невесомо, прелестная балерина. Извивалась жгуче и бесстыдно, танцовщица ночного клуба. Топотала, щёлкала пальцами воздетых рук, словно стучала кастаньетами. Выбрасывала из-под шёлка голые ноги, и казалось, за её спиной плещет павлиний хвост.

Лоскутов играл в упоении. Угадывал её всплески и кружения. Его саксофон ревел, как бык, и она воздушно летала перед ярым хрипящим зверем. Саксофон пел медовую песню, и она казалась бабочкой, присевшей на синий цветок. Саксофон бурлил, кипел, и она дразнила его голой ногой, обнажённым плечом.

Музыка серебряной волшебной трубы, топотанье босых ног, летящие по кругу волосы, волны синего шёлка. Люди начинали раскачиваться, пьяно закрывали глаза, прихлопывали, медленно шли по кругу. Ушац жаркими глазами жёг танцовщицу, озирал опьянённый хоровод. Был чародей, опоивший толпу, погрузивший её в наркотический сон. Ядринцев был среди опьянённых. Танцовщица в синих шелках владела им, власть её была чудесна, желанна.

Плясунья присела, накрыла ноги синим шатром платья, соскользнула с танка и пропала. Ядринцев искал её и не находил.

Лоскутов не оставлял саксофон, поднял серебряный рог и пошёл вокруг танка. Все потянулись за ним. Ушац схватил за руки искусствоведа в жёлтой блузе, стилиста с африканскими косичками, повёл по кругу, приседая, выбрасывая ноги. Все повторяли его скачки, двигались по магическому кругу, издавая крики неведомых птиц и животных. Это был ритуальный хоровод загадочного племени. Оно танцевало вокруг божества, которое требовало жертву. Ядринцев стремился выпасть из хоровода, а его затягивало. Хотел разорвать магический круг, но круг смыкался. Поющая змея извивалась в руках колдуна. Фиолетовые, как шмели, глаза Ушаца не пускали из круга.

«Спаси и помилуй!» – взмолился Ядринцев и выдрался из железного обруча, оставив на нём часть кожи.

Саксофон умолк, Лоскутов изнурённо ушёл, унося остывающий рог. Но танец длился. В хороводе хлопали, подвывали, шлёпали подошвами, подпрыгивали, ударяли танк. Выщипывали из него солому, выхватывали жёлудь и шишку. И вдруг всем скопищем ринулись на танк. Стали терзать, ломать, отдирали лоскутья коры, рвали травяную пушку, с хрустом ломали свитые из прутьев катки.

– Получай, Крещатик! Вот тебе, Украина!

Скрипело, хрустело, трещало. Разрушение танка было яростным, было священнодействием. Ядринцева страшило это упорное, неодолимое разрушение. Так разрушали города и царства, громили очаги и гробницы. Построенный из бересты танк, по замыслу Ядринцева, укрощал смертоносную боевую машину. Разрушение берестяного танка высвобождало смертоносные силы. Ядринцев присутствовал при высвобождении адских сил войны.

– К нам, к нам! – махал ему Ушац.

Ядринцеву стало холодно, он замерзал, из него спустили кровь. Его посетило помрачение. Его фантазии были ужасны. Он стоял босиком в тазу, полном крови. Ад разверзался. Являлись исчадия. Не было искусствоведа в рыжей блузе, женщины с пепельным лицом, толстухи в девичьем сарафане, стилиста со смоляными косичками. Мчался жуткий хоровод. Страус топал трёхпалыми ступнями, рыбий скелет топорщил острые кости, огромная медуза плыла, перебирая чуткие щупальца, розовый червь скользил липким телом. И жуткий, с обугленным носом, старик мчался, водя гнойными глазами. На его носу, как кровавый волдырь, краснела горбинка.

То было помрачение. Подобное он испытал в детстве, когда читал пушкинский «сон Татьяны», описание ада. Временами это помрачение повторялось.

Танк был разрушен. Валялись лоскутья бересты, хрустели под ногами шишки и жёлуди, желтела солома, темнели клочья сухого сена. Пахло смолой, клеверными стогами, полевыми цветами. Танк, умирая, испустил свой лесной дух.

Ядринцеву было жаль танка. Участь его была известна заранее. Ушац в Музее современного искусства давал сеанс «магического конструктивизма», созданной им эстетической школы. Разрушение танка иллюстрировало эту эстетику.

Ядринцев шёл на фуршет, переступая раздавленные жёлуди.

В зале по соседству, за высокими круглыми столиками шло обсуждение состоявшегося действа. В бокалах краснело вино, в рюмках блестела водка. На тонкие деревянные спицы были насажены ломтики мяса, лепестки рыбы. Исчадия ада, недавно растерзавшие берестяной танк, вернули себе человеческий образ, чокались, жевали, добродушно смеялись, каждый на свой лад толковали «магический конструктивизм». Ядринцев увидел у столика Ушаца и танцовщицу. Ушац жестикулировал с бокалом в руке, танцовщица слушала, потупясь. Ядринцев подошёл:

– Представь меня!

Танцовщица подняла на Ядринцева недовольные, под взлетевшими бровями, глаза и снова потупилась.

– Милая, позволь представить тебе моего друга Ивана Степановича Ядринцева. Это он из лесных кореньев, огородных плодов, птичьих перьев сотворил диво, послужившее тебе танцплощадкой. Он лучший и последний дизайнер России. Сегодня мы уничтожили танковую мощь России и предотвратили нападение на Украину, – Ушац засмеялся каркающим смехом. Ядринцев заметил, как чуть нахмурились брови танцовщицы, смех был ей неприятен. – Ваня, а это прима-балерина пражского варьете «Коти» Ирина Велиникина. Вернулась на несколько дней в Россию, увидеть последнего русского дизайнера и выманить его в Прагу! – Ушац сочно шевелил малиновыми губами, в смехе слышался чахоточный кашель.

– Вы чудесно танцевали, – произнёс Ядринцев, – Я любовался вами.

– Мне жаль ваше берестяное творение. Вы столько над ним трудились.

– Полнота творения достигается его разрушением. Ядринцев выполнил первую половину творения, мы вторую, – Ушац, мастер абсурда, щегольнул своим мастерством. Ядринцев смотрел на Ирину Велиникину. Танцуя, она обожгла его, оставила огненный отпечаток, который продолжал гореть, был её огненным изображением. Теперь, когда она стояла рядом, Ядринцев мог сравнить изображение с подлинником.

От её переносицы разлетались тонкие тёмные брови, и она их хмурила, не давая улететь. Линия носа была осью безупречной симметрии, делала лицо красивым и холодным, отточенно правильным. Губы тревожно сжаты, в них невысказанное огорчение. Казалось, её постоянно удерживают, не пускают, она пребывает в неволе. Но в глазах, когда она их поднимала, светился порыв к восстанию, к бегству из неволи, к безумному поступку. Порыв, который не давали ей совершить, обнаруживал себя в танце.

– Я любовался вами, – повторил Ядринцев. Смотрел не в глаза, а на маленькое ухо с крохотным изумрудом в золотой оправе.

– Не мудрено, Ваня. Её пируэты приводят в восторг самых пресыщенных гурманов. Они зовут её на свои ночные вечеринки. Ирина танцует на столах, разбивает вдребезги бокалы с шампанским! – Ушац брызнул пальцами, показывая, как летят осколки. Ирина сжала губы. О ней говорили то, что она не хотела слышать. Но её продолжали огорчать. – Мы, слава богу, порываем с этими куртуазными вечеринками, с капризными банкирами и дурными сенаторами. Ирину ждёт великолепное будущее. Не правда ли, дорогая? Настоящий взлёт! Специально для Ирины написан мюзикл «Исход». Необычайное произведение! Библейская музыка двадцать первого века! Ирина будет танцевать «Еврейскую мечту»!

– Должно быть, вы, Ирина, хорошо знаете Священное писание? Вы будете танцевать Саломею? – Ядринцев чувствовал больную зависимость Ирины от Ушаца.

– Причём здесь Саломея? «Еврейская мечта» – это сущность, которая появилась раньше еврейского народа. Сначала появилась «Еврейская мечта», а потом еврейский народ. Мечта явилась Моисею. Моисей шёл за Мечтой, выводил свой народ из «плена египетского». Народ шёл за Мечтой по пустыне к «обетованной земле». Мечта переводила евреев через Чёрное море. Она подняла Моисея на гору Синай, и он говорил с Богом. Мечта укрепляла евреев в битве с ханаанами и держала солнце на небе, пока не пришла победа. Мечта владела Соломоном, построившим Храм. Мечта являлась еврейским пророкам и озаряла их разум. Ирина будет танцевать «Еврейскую мечту». На премьеру съедутся все евреи земли, и мюзикл «Исход» из Праги переедет на Бродвей.

– Но почему, Ирина, вы не можете танцевать в России «Русскую мечту»? – Ядринцев хотел, чтобы она растворила сжатые губы и заговорила.

– Да потому, что в России нет и не будет никакой Мечты! – Ушац торопился ответить, не позволяя Ирине заговорить. – Намечталась матушка-Русь! Всё! Конец! Никакой империи! Никакой мировой революции! Никакой Святой Руси! Никакого пророка Пушкина! Никакого Достоевского! Один кукиш, который Россия показывает миру, а мир с отвращением отворачивается! – Ушац говорил так жарко, будто у него собирались отнять самое драгоценное, а он не отдавал. Ядринцеву чудились в этой неистовой вспышке ненависть и обожание, перетекавшие из одного в другое. И всё та же воля к разрушению, которая только что превратила изысканное изделие из бересты, травы и соломы в мусор.

– Ну, где, где оно, твое Русское чудо? Где твой райский сад? Одни пни, из каждого изготовлена плаха, и на одном из пней, Ваня, твоя отрубленная голова! – Ушац провел ладонью по горлу столь резко, что оставил красную, похожую на порез, полосу. – Уезжай, Ваня, пока не поздно! Евреи совершили из России исход, как наши предки из «плена египетского». Но унесли с собой не серебро фараона, а саму Россию! Евреи унесли из тлетворной России Россию благоухающую и тем сберегли её для мира. Ваня, уезжай! Мюзикл «Исход» нуждается в твоем таланте. Ты получишь европейскую и мировую известность!

– Уведите меня отсюда, – Ирина коснулась руки Ядринцева и подняла плечо, заслоняясь от Ушаца.

– Ну вот, опять я что-то не то сказал! – Ушац молитвенно раскрыл ладони, возвел глаза и захохотал астматическим смехом.

– Уйдём отсюда, – Ирина пошла от столика, увлекая за собой Ядринцева.

Ушац, продолжая смеяться, крикнул вслед:

– Велиникина, не забудь про ночную вечеринку у Костоньянца! Ты танцуешь. Деньги я получил!

В вестибюле, подавая Ирине шубку, Ядринцев задержал ладони на её плечах, услышал сквозь мех, как она замерла, а потом вздрогнула.

Они вышли из музея. Был вечер, кругом сверкало. В воздухе летела морозная пыльца, и в каждой пылинке переливалась Москва. Фары машин превратились в белые туманные кресты, и казалось, по улице движется шествие огромных крестов. Вывески и рекламы окружало туманное зарево, алое, голубое, жемчужное, будто на стенах проступили огненные письмена. Оранжевые фонари свисали из неба, как волшебные плоды. «Ударник» в морозной дымке был бриллиантом, его отражение плавилось на льдистом тротуаре, и прохожие, пробегая по отражению, облекались в алые, золотые, изумрудные ризы. Ядринцев вёл Ирину среди драгоценных сверканий.

– Он нас не догонит? – Ирина оглянулась, будто ждала погони. – Он может погнаться за нами.

– Он нас не узнает. Мы превратились в павлинов, – Ядринцев взял под руку Ирину, они погрузились в радужное отражение плещущей на фасаде рекламы, волшебное, как павлинье перо. Облачко пара у её губ становилось алым, золотистым, лазурным.

– Вы боитесь Ушаца?

– Боюсь.

– Что в нём страшного?

Они шли по мосту в прозрачной метели. Машины, удаляясь, сыпали ворохи красных углей. Встречные фары казались графинами, полными млечной влаги. Графины лопались, выливали жидкий огонь. За чугунной оградой река белела оледенелыми берегами. В длинной чёрной промоине шёл буксир. На мачте горел одинокий красный огонь. След буксира расходился, ударял в ледяные берега, отливал синевой. Кремль в метели дышал, как розовая заря. Кресты золотились искрами, на башнях краснели капли рубина.

Ядринцев совершил похищение женщины, отнял её у другого, легкомысленно и бездумно. Был очарован, ужален сладким ожогом. Не желал знать о ней больше того, что открылось в танце, сверкнуло белизной среди синего шёлка. Он не хотел погружаться в её страхи, блуждать в путанице её женских мучений. Он любовался ею среди зимнего московского великолепия. В заснеженной шубке, в плотном, поверх беличьей шапки платке она была пленительна.

– Чем же страшен Ушац? Он удачливый галерист, весельчак, острослов. Принят в кабинетах и салонах. Искусный делец, успешный коммерсант. Ничего страшного.

– Он работорговец. Берёт людей в рабство, торгует ими на невольничьих рынках. Он уступает рабов другим хозяевам, и те платят ему деньги. Он жесток со своими рабами, подавляет всякое недовольство.

– Вы находитесь в рабстве у Ушаца?

– Не хочу говорить об этом.

Пашков дом, белоснежный, с лепными наличниками и нарядными вазами пленял своей женственностью. Окна горели в метели. Шёл бал. По стенам стояли пожилые генералы. Дамы обмахивались веерами. Девушки с застенчивым целомудрием ждали приглашения на первый бальный танец. Ядринцев с детства любил дворец, испытывал к нему нежность. И его пугало появление в поздние годы изваяния. Огромный, чёрный князь воздел могучий крест, карая дворец с легкомысленными обитателями, стаи машин, похожих на скользких блестящих рыб.

Из Боровицких ворот излетела машина с фиолетовой вспышкой, взвыла волком, прокрякала уткой, и за ней тяжеловесно, упитанно покатил «мерседес», унося в салоне притаившегося вельможу.

– Мы говорили об Ушаце, – Ирина смотрела, как исчезает в метели фиолетовая бабочка милицейской машины. – Он принуждает меня танцевать в клубах и на закрытых вечеринках. Он подобрал меня в танцевальном кружке, отдал в балетную школу. Увёз в Прагу, определил в третьесортное кабаре. Заставляет показывать голые ноги и плечи чернокожим эмигрантам. И платит мне гроши, достаточные, чтобы снимать дешёвую квартиру и не умереть с голода.

– Почему вы не уйдёте? – Ядринцеву не хотелось слышать горькую женскую исповедь. Хотелось любоваться женской красотой среди волшебных мерцаний. Но он похитил женщину, в которой жила мука, и эта мука требовала утешения. – Бросьте его, уйдите!

– Я люблю танцевать. Знаю, что прекрасно танцую. Я мечтаю о настоящей сцене, о настоящем балете. Ушац обещает эту сцену и этот балет. Он заказал мюзикл «Исход», специально для меня. Обещает главную партию. Я смогу, наконец, воплотить мою мечту. Он пользуется этим и держит меня в рабстве.

– Но почему в Праге? Почему не можете танцевать в России?

На Манежной их подхватила метель и помчала на блистающей карусели. И в этой карусели всё кружило, сливалось, менялось местами. В гостинице «Москва» голый негр целовал проститутку. В Историческом музее, под стеклом, красовался меч Дмитрия Донского. В кремлёвском дворце, в малахитовом кабинете подписывал указ Президент. В белоснежном манеже, на выставке драгоценно сияли картины. В ресторане «Националь», на мерцающих крошках льда лежала белуга. Карусель летела, площадь свивалась в свиток. Негр с проституткой целовались в кабинете Кремля. На ломтиках льда, усыпанный блестками, лежал княжеский меч. В музее, под стеклом пялила золотые глаза белуга. Струя машин отрывалась от земли и летела в метели, роняя ворохи красных углей.

– Почему не хотите танцевать в России? Сейчас в России время русских танцев, – Ядринцев был вовлечён в кружение, вовлечён в её страхи, вовлечён в московское ночное безрассудство, пьянящее и чудесное. В ресторане «Националь» подавали к столу картину, принесённую из Манежа, в неё втыкали вилку, резали на ломти, перчили и солили. – Сегодня Россия танцует русский танец, ведёт хоровод, пляшет вприсядку. У танцоров отлетают подмётки, рвутся рубахи, но народ танцует.

– Ушац говорит, что России больше нет. Нет русского балета, музыки, литературы. Нет ценителей искусств. Россия навсегда погибла.

Ядринцева тяготили её признанья. Слова огорчённой женщины, её неуместная мука мешали любоваться метелью, мешали обнять её, поцеловать губы с облачком жемчужного пара.

– Ирина, ну посмотрите вокруг. Разве что-нибудь погибло? Кремль величавый, державный. Дворец янтарный, с каменными кружевами у окон. Манеж полон картин в золочёных рамах. И вы, такая прелестная в этой московской метели!

Но она не слышала Ядринцева.

– Он говорит, что здесь скоро случится огромная беда, огромное несчастье. Будет война, революция. Будут гореть библиотеки, рушиться дворцы. Снова казни, аресты, пытки. Здесь воцарится невиданный в мире злодей. Бежать, бежать!

Красная площадь возникла внезапно. Ядринцеву казалось, она всплывала из русских глубин по случаю народных гуляний, стрелецких казней, солнечных парадов и мрачных погребений. А потом вновь исчезала, погружалась в глубины, унося с собой купола, кресты, колокольни, могилы в стене, ковчег мавзолея, золотые часы, лунное лицо мертвеца, чёрные метеориты брусчатки. Площадь таилась в глубинах русского времени, пока вновь не возникала нужда в плахах, торговых лотках, танках и катафалках. Ядринцев и Ирина смотрели, как в метели сияет золото Ивана Великого и трепещет, не в силах улететь, флаг на крыше дворца.

На площади звенел каток. Музыка, вспышки, блеск коньков, разноцветные конькобежцы. Ядринцев счастливо закрыл глаза. Он нёсся, обнимая Ирину, вызванивая на льду сверкающие вензеля. Ирина в шёлковом платье кружилась, сверкала коньками, высекая летучие искры.

– Ирина, вы чудесная, достойны самого светлого счастья. Вас околдовал злой волшебник. Вас нужно расколдовать. Ваш танец восхитителен, вы созданы для успеха, для поклонения. Вас ждёт триумф. В России родится великая музыка, несравненный балет. Вы будете танцевать главную партию. Вами будут восхищаться. Из зала станут кричать: «Браво!» В золочёной ложе появится Президент и пошлёт вам букет красных роз.

Ирина улыбнулась, подняла глаза. В них закружилась сверкающая спираль катка, полыхнуло ночное солнце Ивана Великого, хлынули стоцветные переливы. В её глазах отражались самоцветы, изразцы, перламутры, кресты, слюдяные окна, цветные лампады, витые узоры храма Василия Блаженного.

Ядринцев с детства восхищался храмом и, восхищаясь, боялся. В храме скрывалась громадная тайна, непостижимое знание. Его соорудили ясновидцы, которым открылись сущности мира. Они воплотили эти сущности в камне. Мудрецы новых времён, созерцая храм, извлекут из него смыслы, законы и тайны, которые Господь вдохнул в мир при его сотворении.

– Архитекторы, сотворившие храм, были чудотворцы. Таких храмов не было на Руси, не было в мире. Творцы удалились в глухую пустынь, постились, молились, и к ним слетел ангел, принёс чертёж рая. По этому чертежу они построили храм. Это образ Русского рая, – Ядринцев расколдовывал Ирину, отводил от неё злые чары. Он похитил женщину, чтобы снять с неё порчу, привёл на святое место.

– Мне кажется, это волшебные цветы, – Ирина осторожно протянула руку, словно хотела коснуться цветка. – Клумба, на которой растут дивные цветы. Архитекторы, построившие храм, были садовники. Среди русской зимы цветы, и на них падает снег.

Ядринцева восхитило сравнение. Оно родилось в оттаявшей душе, от которой отступили злые чары.

Цветы взросли из семян, посеянных с неба. В метели горели райские маки, табаки, колокольчики. Раскрывали бутоны райские тюльпаны и гиацинты. Благоухали райские астры и хризантемы. От храма исходил аромат летнего сада. Среди куполов и шатров летали бабочки. Трепетали их алые и лазурные крылья.

– Храм похож на фаянсовое расписное блюдо, полное чудесных плодов, – Ирина искала сравнение, – яблоки, сливы, виноградные кисти, груши, персики, абрикосы. Истекают медовым соком. Над ними вьются золотые пчёлы.

Чары отлетели. Ядринцев и Ирина стояли под деревьями райского сада. Она держала узорное глазированное блюдо. Он срывал с ветвей и клал на блюдо румяные яблоки, медовые груши, синие виноградные грозди, фиолетовые сливы, розовые плоды манго, коричневые финики, оранжевые апельсины. Блюдо полнилось плодами, Ирина устала держать. Он поднял из травы упавшее молодильное яблоко, положил среди других плодов и принял блюдо из её рук.

– Эти главы, как праведники со всего света, из всех народов и верований. Пришли в Русский рай, в тюрбанах, чалмах, колпаках, в косматых шапках, в золотых шлемах. Встали на узорном ковре и молятся о спасении мира. Передают друг другу чашу с «живой водой», льют на землю. Вода проливается дождями, осыпается снегами. Мы с вами стоим в метели, прилетевшей из Русского рая, – Ядринцев смотрел на её восхищённое лицо, высокие брови с тающим снегом, на глаза с разноцветными отражениями собора. Она закрывала глаза, и отражения гасли. Главы, шатры, купола в тёмном небе горели, как огромный разноцветный фонарь. Она открывала глаза. Собор превращался во множество отражений.

– Я много раз любовался собором. Летом, зимой, днём и ночью. Вы показали мне собор в новом свете.

– В каком?

Ядринцеву казалось, что собор опустился из космоса. Голубые планеты, золотистые луны, огненные светила, серебряные галактики, летучие метеоры, волшебные радуги. Собор прилетел из Вселенной, в несравненной красоте и величии опустился из Вселенной на площадь.

– Ирина, вы чудесная. Не уезжайте из России. В России русского человека ожидает скорое чудо.

– Какое?

Метель летела, затмевала собор. Он исчезал и вновь появлялся. Её лицо светилось в метели. Сверкали в глазах отраженья. Ядринцев похитил заколдованную женщину, расколдовал и теперь отпускал на свободу. Пора было прощаться. Он положил руки на её плечи, засыпанные снегом, притянул к себе и поцеловал в глаза. Слышал, как дрожат на губах её ресницы.

В глубине её шубки глухо зазвенел телефон. Она сунула руку в мех, извлекла телефон, приложила светящуюся пластину к платку. Сквозь платок и беличью шапку было плохо слышно. Она включила громкую связь.

– Ты где? Я тебя потерял.

– На Красной площади, у храма Василия Блаженного.

– Что ты там делаешь?

– Любуюсь.

– А где Ядринцев?

– Рядом.

– Передай ему, что красть чужие предметы не прилично. Не забудь, что мы идём к Костоньянцу. Тебе танцевать.

– Я помню.

– Не застуди свои прелестные ноги и плечи. Пусть Костоньянц ослепнет. Целую.

Пластина телефона потухла. Ирина спрятала трубку в глубине шубки. Ядринцев слышал искажённый телефоном властный голос Ушаца, едва уловимую тревогу собственника, потерявшего из вида принадлежащую ему дорогую вещь. Прозвучавшее повеление принуждало к повиновению.

Ирина казалась погасшей. Отражения в глазах исчезли. Рука, прятавшая телефон, дрожала. Чары вернулись. Расколдованная женщина возвращалась к чародею.

– Спасибо за чудесную прогулку. Спустимся к набережной. Я посажу вас в такси.

Ядринцев испытывал горечь. Он провёл чудесное время. Сверкающая, как люстра, Москва. Волшебная метель. Женщина, пленившая его. Сказочное видение храма. Это время кончилось, не имело продолжения. Женщина, кутаясь в шубку, скользнёт в тёплый салон такси и исчезнет, чтоб никогда не возникнуть.

Они спускались к набережной вдоль кремлёвской стены. Снег летел над брусчаткой, лизал камни, задерживался в швах. Каждый брусок был в белой оправе, блестел, как чёрное стекло. Из метели, из белого завитка, выпали двое. Их вытряхнуло на брусчатку из белого мешка. Чёрные, в остроконечных капюшонах, они наклонились вперёд, борясь с ветром. Ядринцев увидел, как надвинулось мокрое губастое лицо. В косом оскале блеснул золотой зуб. Казалось, губастый хохочет, но вместо смеха в свистящих выдохах излетала ругань.

– Сука! Русская сука! В рот тебя!

Хрип, чавканья чужого языка. Ядринцев заслонил Ирину, толкнул её себе за спину. Видел близкое, в шрамах лицо, узкие, с красными белками, глаза. В кулаке блеснул синий лучик ножа.

– Резать суку! Русский баран!

Кривой, с горящим зубом, оскал. Гогот, похожий на храп. Стальной синий лучик ножа. Второй в капюшоне сгрёб нападавшего, поволок. Они кричали, бранились, пропадая в метели. Белый завиток оторвал их от земли и унёс.

Это было отвратительно и ужасно. Мерзкими были мокрое, с кривым оскалом лицо, золотой зуб, кровавые глаза. Гадкой была оторопь Ядринцева, неуменье защитить Ирину, испуг при виде синей стали ножа. Но ужаснее всего было знамение, посланное ему у подножия храма. Оно явилось в минуту обожания, из волшебной метели, божественного сияния храма. Послание из чёрных глубин, что разверзлись и окликнули его, маня в свою глубь.

Ирина, несчастная, боялась идти, продолжала прятаться за его спину.

– Всё хорошо, всё кончено. Их сдуло, – Ядринцев держал Ирину под руку, слыша, как дрожит она, продуваемая сквозь мех шубки.

– Я замёрзла, – пролепетала она.

– Я отвезу вас к себе.

В такси она жалась в угол салона, со страхом глядя в спину шофёра, смуглого небритого азиата. Квартира Ядринцева помещалась в большом новом доме в Хамовниках. Там же, в одной из комнат, располагалась мастерская. Лифт, тихо скрипя, вознёс их на верхний этаж. И пока лифт всплывал, слабо похрустывая, Ядринцев смотрел на бледное несчастное лицо Ирины. Снег таял на воротнике её шубки. И он не умел объяснить, почему женщина, случайно возникнув, следует за ним, словно чей-то замысел удерживает её рядом.

В прихожей он снимал с неё шубку. Синий шёлк платья, который она раздувала в неистовом танце, взволновал его. Он помог ей сбросить промёрзшие сапожки и одел её стопы в домашние чувяки с кроличьим мехом внутри.

– Я сделаю глинтвейн. Будем греться, – он провёл её в комнату, зажёг торшер, усадил на диван, откинув ковровые, с персидским узором, подушки. Она покорно села. В её острых плечах, в бессильно опущенных на колени руках, в ногах, что она погрузила в меховые чувяки, была беззащитность. Улетучилась страсть, питавшая ослепительный танец, погасло озарение, посетившее её у храма.

Ядринцев открыл холодильник, достал оранжевый шар апельсина. Извлёк бутылку «Мукузани», тронутую наполовину, закупоренную фиолетовой винной пробкой. Отыскал в кухонном шкафчике пакетик с корицей, вытряхнул на ладонь пахучий ломтик. Поставил на конфорку маленькую эмалированную кастрюлечку с рукоятью. Влил чёрное, дохнувшее ароматом вино. Всыпал сахар, видя, как краснеет, пропитанный вином песок. Рассек апельсин на сочные, в каплях, круги, кинул в вино. Уронил хрупкий ломтик корицы. Зажёг газ, накрыл напиток цветастой эмалированной крышечкой, сберегавшей летучие благовония. Ждал, когда закипит напиток. Чувствовал, как в соседней комнате, под торшером, среди персидских подушек, сидит женщина, принесённая в его дом таинственным танцем.

В его доме и прежде появлялись женщины, не задерживаясь на сквозняке его ветреной жизни. Жена и сын уехали в Америку, жена вышла замуж за инженера «Дженерал электрик», а сын кончал колледж, надеясь поступить в технический университет и пойти по стопам отчима, изготовляя прицелы и дальномеры для американских танков. Дом Ядринцева был мужским жилищем. Строгое расположение предметов, сухая геометрия мебели, редкие вспышки цвета. Дом был изделием дизайнера. Появление в доме женщины приводило к сумбуру, к нарушению уклада, который, после ухода женщины, приходилось тщательно восстанавливать.

Цветастая крышечка на кастрюльке задребезжала. Наружу вырвался пьянящий винный аромат. Ядринцев достал две фаянсовые кружки и налил чёрно-красный, терпкий, обжигающий напиток. Понёс в комнату, держа кружки, как священные сосуды.

– Осторожно, маленькими глотками. Приворотное зелье.

Ирина приняла кружку обеими руками. Ядринцев видел её длинные, обнимающие кружку пальцы. Она поднесла кружку к лицу и задохнулась от жаркого дурмана. Закрыла глаза и стала пить, заслоняя лицо кружкой. Ядринцев пил обжигающую сладость, и глаза туманились от жгучих испарений.

– Чудесно. Я согрелась, – она благодарно улыбнулась. Он видел её губы, потемневшие от вина. Ему захотелось их поцеловать, почувствовать вкус апельсина, вина и корицы.

– Что это было там, на набережной? – теперь, когда вино растопило страхи, она искала объяснения ужасному случаю.

– Два пьяных таджика. Метель их принесла и метель поглотила. Может, их вовсе не было.

– Я видела кровавые глаза, нож. Они хотели убить. Откуда они взялись?

– Померещились.

– Они вышли из собора. Я видела. Растворилась ограда, и они вышли из-за ограды.

– Собор святой, благодатный, а это два беса.

– Собор – двенадцатиглавый змей. Его хвост погружен в бездну, а двенадцать голов вышли наружу и жалят Кремль.

Она снова дрожала. Из метели смотрели два жутких кровавых глаза, сверкал синий лучик ножа. Ядринцев видел толстый, свитый в жирные узлы хвост, погруженный в бездну. Двенадцать чешуйчатых голов, красных, зелёных, жёлтых, раскрыли пасти, изливали синее ядовитое пламя. Собор, образ Русского рая, коренился в адской бездне. Русская душа выбирала между раем и адом.

– Они померещились, – повторил Ядринцев. Тронул кожаные чёботы на её ногах, осторожно снял, освободив из меха стопы. Сжал ладонями её пальцы, чувствуя их упругую гибкость. Она вставала на пальцы, когда кружила, раздувая синий шёлк. Он повёл ладони, чувствуя гладкость, плавность ног. Когда шёлк скрыл его руки, она вздрогнула, на секунду забилась в его ладонях и слабо сказала:

– Здесь светло.

Он выключил торшер. В темноте сел на диван и обнял её, целуя теплую шею. И опять закружился синий вихрь её платья, и чёрный веер её волос, и сверкнуло мгновенным блеском бедро, понеслась, засыпая глаза, метель, возник чудесный, с вазами и лепниной, дворец, всплывали и лопались графины, полные водянистого света, и волшебная клумба райских цветов с хризантемами и ромашками, и мудрец в голубой чалме подносит пиалу с чаем, и синий аэродромный огонь, и звон перехватчика, самолёт выпадает из чёрного неба, вспыхивает в аметистовом свете, и прожектор полощет белый шёлк парашюта, она обнимает его, их подхватывает завиток метели, белый завиток её танца, завиток судьбы, без лиц, без имён, без тел, в бестелесном круженье они исчезают в ослепительных вспышках, где рождаются сверхновые звёзды, осыпаются из Вселенной тихой росой.

Они лежали в темноте на широкой кровати. Два их телефона на тумбочке бесшумно загорались и гасли, оставляя на потолке бледный отсвет. Но они не откликались на вызовы.