Читать книгу Милый танк - Александр Проханов - Страница 4

Леонид Семёнович Ушац занял место в душистом салоне «Ауди» и велел ехать на Пресню, в ресторан «Ларио», где «рыбный король» Игорь Рауфович Костоньянц устраивал ночную вечеринку, которую должно было сопровождать действо, задуманное Ушацем, как художественный проект «магического конструктивизма». Его венцом был эротический танец Ирины Велиникиной. И её исчезновение злило Ушаца. Он ещё и ещё звонил ей, звонил Ядринцеву, но оба телефона молчали. В Ушаце зрела едкая мстительность.

Садовое кольцо в ночном сверканье, в слепящей метели, в пылающих рекламах казалось громадным циклотроном, в котором по кругу мчалось множество вспышек, светоносных частиц, лучистых потоков. Они обегали Москву, обретали скорость света и выстреливали в мирозданье, рассыпались по вселенной мерцающей драгоценной пыльцой.

Игорь Рауфович Костоньянц был бандит. Он родился в Еврейской автономной области, оправдывая название земли, давшей ему жизнь. Он был боксёр, входил в команду спортсменов, в лихие годы охранял владельца рыболовецких сейнеров. Спортсмены застрелили работодателя и завладели сейнерами. В перестрелке с другими бандами часть команды погибла, Костоньянц получил пулю, отсидел в тюрьме и стал заметен в рыбном бизнесе. Постепенно он обрёл респектабельность, побывал в депутатах, купил университетский диплом, был избран членом-корреспондентом Академии наук. Владея причалами, судами, холодильниками, заводами, поставлял в города все породы тихоокеанских, каспийских и черноморских рыб. Он был меценат, любил людей искусств, встречаясь с ними, отдыхал от изнурительного общения с банкирами, промышленниками, торговцами, прежними друзьями, в которых потускнели, но не исчезли черты былого зверства.

Игорь Рауфович Костоньянц поручил Ушацу привнести в вечеринку художественные затеи, главной из которых был эротический танец Ирины Велиникиной. Но она отсутствовала. Она танцевала эротический танец в другом месте, и это бесило Ушаца.

Ресторан «Ларио» располагался в закрытом квартале. Въезд преграждали шлагбаумы, стражи с автоматами. Под днища машин засовывали зеркала. Всё предупреждало взрыв и бесшумный выстрел, которые звучали в других заповедных местах, но не в этом.

Фойе ресторана было уставлено белыми античными статуями. Почти у каждой, будь то дискобол или Венера, стоял человек в чёрном, с витым проводком, погружённым в ухо. Перед Ушацем сквозь стеклянную карусель дверей прошли писатель Горошек и музыкант Ярошевич. Перед ними возник любезный служитель. На серебряном подносе лежали пухлые конверты. Гости сняли с подноса подарки и нервно сунули за борт пиджака. Ушац, получив конверт, помял его, на ощупь пересчитав подношение, сунул в карман, чувствуя приятную тяжесть гостинца.

В ресторанном зале были накрыты столы, но Костоньянц не появился, и гости стояли поодаль, держали узкие бокалы шампанского.

Великолепный белый рояль поднял сверкающее крыло. Звучал негромкий упоительный блюз. За роялем сидела молодая пианистка в аметистовом платье. Обнажённые руки взлетали и падали. Длинные пальцы тонули в чёрно-белых бурлящих клавишах. Чуткая нога давила медную педаль. Волосы проливались на лицо. Она зарывала глаза, будто играла во сне.

Все были знакомы Ушацу, участники премьер, презентаций, вернисажей. Художники, музыканты, писатели, критики, режиссёры. Избранная московская публика, напоминавшая пёстрых певчих птиц. Каждый жил отдельно, и вдруг слетались в стаю, когда одному из них грозила опасность, или успех одного делился поровну среди остальных. Ушац был одним из них, дружил, ссорился, завидовал, содействовал их успеху, использовал их успех себе на пользу. Он чувствовал каждого в отдельности и всю стаю. Не ведая, они участвовали в сегодняшнем проекте «магического конструктивизма».

– Они стая, а я весёлый птицелов! – усмехался Ушац, пожимая руки знакомцам.

– Ну что, Ушац, я слышал, ты сегодня разгромил русский танк и не пустил его в Киев? – художник Фавиан не выпускал ладонь Ушаца из цепких твёрдых пальцев. – Устроил танковое сражение?

На Фавиане был клетчатый пиджак, длинную шею скрывал фиолетовый шарф, сухое, с костяными скулами, лицо казалось ироничным. Его кисти принадлежал портрет Гайдара в кабинете Пилевского. Многие банкиры, политики, кумиры публики позировали ему, и в каждом он находил порок, который всплывал на портрете.

– Неужели вы и в самом деле считаете, что русские танки пойдут на Киев? Ведь это дико, дико! Это война! – толстенький, розовый, как шарик фруктового мороженого, критик Блекнер испуганно сложил на толстом животике пухлые ручки.

– Не война, а войнушка! – зло засмеялся писатель Горошек. Его лицо было в морщинах и складках, как грецкий орех, с которого сняли скорлупу. – Ему нужна войнушка, чтобы засунуть Россию под бронежилет, нахлобучить каску. Пусть сидит в окопе и не пикает!

– Но это кровь, большая кровь! – ахнула поэтесса Мелонская, с чёрной крашеной чёлкой, галочьим носом и когтистыми птичьими пальцами. Она нервно скребла ими воздух, как курица землю, ожидая увидеть зерно.

– Видите ли, – рассудительно заметил музыкант Ярошевич, раскачивая свисающими к плечам щеками, млечной сдобностью напоминающими коровье вымя, – сильная власть стоит на большой крови. Слабая власть на малой. Сегодня в России сильная власть.

– Но хватит крови! Хватит гробов! Кто-нибудь ему скажет «хватит!»? – поэтесса Мелонская повторила куриный жест. Она царапнула землю, отыскивая того, кто может сказать «хватит».

Мелонская писала надрывные стихи о мужчинах, которые являлись ей в образах быков, псов, тараканов, и она принимала их на своём ложе. У неё была мания. Она поджигала окружавшие её предметы. Несколько раз её дом горел, и её, обожжённую, выносили из огня. Она была пироманка, и в гостях у неё отбирали зажигалку.

– Кто скажет «хватит»? – повторила она.

– Европа скажет «хватит». Если русские танки пойдут на Киев, Европа забомбит Россию в каменный век, – писатель Горошек произнёс это спокойно и твёрдо, ибо его книги издавались в Париже и Лондоне, и он мог отвечать за Европу.

– России не страшно, – хмыкнул художник Фавиан. – Россия и так пребывает в каменном веке. А вот Европе жаль своего Кёльнского собора, Эйфелевой башни и Бранденбургских ворот.

– Всё это, скажу я вам, кончится Гаагой, железной клеткой и вторым Нюрнбергом, – колыхнул недоенными щеками музыкант Ярошевич.

– Ушац, создай проект «Второй Нюрнберг». А я изготовлю клетку! – едко засмеялся художник Фавиан, обнажая мелкие обильные зубы.

Все вдруг разом умолкли, стали оглядываться, сторонились друг друга, словно хотели разбежаться. Но бежать было некуда. Ушац достал телефон, узнал время. Близилась полночь. Ирина не отвечала на звонки. Ушац негодовал. Срывался проект. Мысленно назвав Ирину сукой, он перешёл к соседнему кружку гостей. Там негромко роптали.

– Вы слышали, что у Малкина сорвали спектакль? – режиссёр Краснянский, спрятав голос в глубь живота, делился новостью. – Ворвались казаки с лампасами, в крестах, с бородами. Нагайками исхлестали актёров. Зрители устроили давку. Черносотенцы! Ведь это погром, погром! – Краснянский возмущался, старался, чтобы его возмущение не выплескивалось за пределы кружка.

– А вы слышали про блогера Лучковского? Он назвал Украину наивной дамой, у которой русский карманник украл Крым. Его взяли ночью, из кровати, от жены и детей. Значит, время «чёрных воронков» возвращается? – публицист Найденный обличал, но так, чтобы обличение не достигло чужих ушей. Он складывал ладонь горсткой, заслонял звук. На его пепельном, голубоватом лице проступали тени реликтовых страхов.

– Не надо преувеличивать, – скульптор Рассадник, благодушный, с усами, в замшевой блузе, похожий на домашнего кота, мягко укорял публициста, – надо быть справедливым. Кремлёвский вершитель не доводит дело до сталинского террора.

– Подождите, доведёт! Всякая буря начинается с лёгкого дуновения. Сначала у Бунина «Лёгкое дыхание», а потом «Окаянные дни»! Уверяю вас, мы ещё вспомним Мейерхольда, Мандельштама, Михоэлса. Смерч начинается с дуновения, – утомлённая, поблекшая, как засушенный в книге цветок, произнесла художница Лядова.

Её изнурённый вид был обманчив. Она была непревзойдённым мастером граффити, одна, вооружённая цветными спреями, карабкалась на отвесные стены, рисуя яркие и жуткие панно, изображая человеческие органы. Лядова устала стоять, оглядывалась на столы.

– Ну когда же нас посадят? – обратилась она к Ушацу.

– Скоро, очень скоро. И всех сразу! – засмеялся Ушац, соорудив из пальцев обеих рук решётку.

Ушац любил их всех. Нервные, капризные, вероломные, талантливые, гениальные, беззащитные, они покрывали тонкой пыльцой поверхность угрюмой непостижимой громады, готовой колыхнуться, выдавить чудовищный пузырь ненависти и разрушения и сдуть эту хрупкую пудру. Ушац был, как и все они, талантлив, вероломен и боязлив. Но сегодня они, не ведая, были участники его художественного проекта, творили «эстетику магического конструктивизма».

Ирина опаздывала. Проекту грозил провал. Разгневанный Костоньянц мог отказать в деньгах. Ушац, браня Ирину, ненавидя Ядринцева, кружил среди гостей.

– Линять или не линять – вот в чём вопрос. Я задыхаюсь от смрада. Мне нужна кислородная маска! – философ Совейко схватил себя за толстое горло, изображая удушье. Он душил себя, кашлял, глаза вылезали из глазниц.

– Но ведь это не посмертная маска, не правда ли? – телеведущий Аносов весело наблюдал сцену удушения. – Ещё подышим!

– Так думали евреи в тридцать третьем. Могли уехать, но решили переждать. И попали в печи, – сценарист Козельский враждебно посмотрел на Аносова, упрекая в близорукости. – Хотите в печи?

– Они нас вынуждают уехать. Уедем, и что? С чем останутся? У них не будет художников, режиссёров, писателей, журналистов, философов. Их ждёт погружение в варварство, – актёр Итальянский мстительно посмотрел на стоящих поодаль официантов с салфетками наперевес, видя в них варваров.

– Мы уедем из России и увезём с собою Россию. Мы не просто сбежим, мы прижмём к груди Россию и унесём с собой, спасём от погибели, – философ Совейко прижал руки к тучной груди, словно обнимал, не отпускал от себя драгоценное, неповторимое.

– Морально ли бежать? Диссиденты оставались в стране, разрушали строй изнутри и садились в тюрьму, были мученики. А мы бежим, как дезертиры, – горько упрекал телеведущий Аносов.

– Надо бежать порознь, а там соберёмся вместе. Пусть Ушац нас соберёт! – актер Итальянский поймал Ушаца за руку.

– Вот я вас всех и собрал. Посмотрим, что из этого выйдет! – Ушац намеревался изложить суть «эстетики магического конструктивизма», но в ресторанную залу влетел бестелесный порыв. Ярче загорелись люстры, белый рояль ликующе взыграл, и появился Игорь Рауфович Костоньянц. Его крупное тело двигалось легко и пружинно, плечи совершали круговые боксёрские обороты, голова покачивалась, словно он перемещался по рингу и высматривал место для удара. Седые, по-звериному густые волосы и львиное лицо делали его величавым самцом, привлекательным для молодых женщин.

Рояль играл марш.

Костоньянц улыбался сразу всем искусственной белозубой улыбкой, и многие, кто его встречал, начинали зеркально улыбаться. Он принимал рукопожатия, с иными обнимался. Поэтессу Мелонскую поцеловал в щёку, и та зарделась. Ироничного художника Фавиана приобнял, и тот расцвёл.

– Друзья, спасибо, что откликнулись на моё приглашение. Мы встречались в тяжёлые времена и подавали друг другу руку. Встречались в счастливые времена и радовались успехам друг друга. Встретились сегодня, в тревожные дни, чтобы подтвердить нашу дружбу и сказать, что никто не будет оставлен в беде. Прошу, садитесь, угощайтесь, пейте вино, пьянейте, радуйтесь друг другу. К столу! – он хлопнул сильными белыми ладонями и занял место за столом, усадив рядом поэтессу Мелонскую, художницу Лядову и телеведущего Аносова.

Шумно расселись. Засновали официанты. Их руки в белых перчатках подавали блюда, подносы, наклоняли бутылки. Изголодавшиеся гости поедали стейки, соленья, копчёности, рыбу Охотского, Чёрного, Каспийского и Балтийского морей. Сначала не пили, поглядывая на рюмки со сверкающей водкой, стаканы с коричневым виски, бокалы с белым и красным вином. Все ждали первого спича хозяина. Но тот смешил поэтессу, забавлял художницу. И понемногу все начинали пить, чокались, хватали лепестки красной и белой рыбы, ещё и ещё сближая рюмки, стаканы, бокалы. Костоньянц весёлыми глазами хлебосола наблюдал, как оживают столы, громче звучат голоса, взлетают бокалы и рюмки. Дождался, когда от столов, согретых вином, дохнул ровный жар. Поднялся, возвышаясь над столами львиной седой головой. Рояль смолк, рука пианистки повисла в воздухе. За столами перестало звякать стекло, угасал смех. Вопрошающие глаза обратились к Костоньянцу, сжимавшему в крупных пальцах сверкающий хрусталик рюмки.

– Друзья, хочу сделать сообщение, – бархатно пророкотал Костоньянц, и сидящий рядом телеведущий Аносов, побуждая к тишине, заколотил вилкой о звонкий бокал. – Я завершаю строительство громадного культурного центра «Галактика». Поверьте, второго такого нет и не будет. Там родится галактика новой русской культуры. Галактика литературы. Галактика музыки. Галактика театра. Новая Россия нуждается в новых образах. Вы создадите образы новой России. Хочу, чтобы все вы стали учредителями Культурного фонда «Галактика». На открытии центра прозвучат ваши стихи, песни, философские эссе. Будут выставлены картины, показаны кинофильмы. Все рыбы мира всплывут из морей и станут хлопать плавниками, приветствуя открытие центра. Все мои накопления, все мои возможности я хочу направить в русскую культуру, которая всегда обогащала человечество. За вас, друзья! За Попечительский совет! За русскую культурную галактику!

Костоньянц метнул хрусталь к раскрытым губам. Рояль грохнул туш. Столы зашумели, задвигались. Гости, роняя салфетки, поднялись, потянули стаканы и рюмки.

Ушац пил водку, рюмку за рюмкой, и не пьянел. Проект «магического конструктивизма», ещё не явленный глазу, начинал осуществляться. Ирины не было. Проект срывался. Ушаца жгло предвкушение мести.

Поэтесса Мелонская, сидевшая рядом с хозяином, похорошела от поцелуя Костоньянца. Её румянец был, как красные яблочки. Она поднялась, держа рюмочку водки над седой головой Игоря Рауфовича.

– Дорогой Игорь Рауфович, вы удивительный, чудесный человек. Обилием талантов вы являете пример античного человека. Ваши стихи, напечатанные в моём альманахе, принадлежат к высокой поэзии. В них гражданское гармонирует с лирическим, светское с религиозным. В них пушкинское, тютчевское. Помогай вам Бог в ваших благородных деяниях! – поэтесса выпила горькую рюмочку, закрыла опалённые губы ладонью. Костоньянц перехватил её опадающую руку и поцеловал.

Поднялся художник Фавиан.

– Мы знакомы с вами, Игорь Рауфович, не первый год. Мне выпала удача и честь писать ваши портреты в разные годы. Я вижу, как с годами меняется ваше благородное лицо, приобретает сходство с великими предшественниками. На моём первом портрете вы вылитый Эйнштейн. Второй портрет, вы – Глен Миллер. Третий портрет, вы – Денира. Сейчас я смотрю и гадаю, кого же вы мне напоминаете? Вы Кеннеди, Игорь Рауфович! Я могу написать портрет Кеннеди, и это будете вы! – Фавиан захотел выйти из-за стола и подойти к Костоньянцу, но тот мягко остановил его.

– Любезный Игорь Рауфович, – скульптор Рассадник колыхал стаканом виски и раскачивался вслед за стаканом, – каждый, кто сидит за этими столами, может назвать случаи, когда вы приходили на помощь, спасали в прямом смысле от голода. Так поступали в давние годы купцы-старообрядцы, поддерживали людей культуры. Вы, Игорь Рауфович, старообрядец наших дней, – стакан в руке скульптора пошёл в сторону, но тот догнал стакан и жадно выпил.

Философ Совейко, известный экстравагантными суждениями, начал не сразу, а лишь после того, как Костоньянц кончил говорить с метрдотелем.

– Игорь Рауфович, недавно я читал исследование американских трансгуманистов. Они начали коллекционировать сперму самых выдающихся людей. Бил Гейтс, Рокфеллер, Илон Маск. Замораживают сперму, чтобы через сто лет оплодотворить ею прекрасных женщин и ждать от них гениальных потомков. Вашу сперму, Игорь Рауфович, надо охладить и через сто лет оплодотворить самую прекрасную женщину того, ещё не наступившего столетия. Думаю, каждый из нас хотел бы оказаться той женщиной! – философ понял, что допустил фривольность, и смущенно умолк. Но Костоньянц рассмеялся:

– Чтобы это случилось, вам нужно сменить пол, дорогой Совейко!

За столами смеялись, хлопали шутке Костоньянца.

Ушац не хлопал. Наступила минута, когда художественный проект себя обнаружил.

Костоньянц поднялся, властно кивнул роялю, и тот осёкся.

– Друзья, я знаю, многих тревожит мысль о скорой войне с Украиной. Вы боитесь военного положения, арестов, бедствий, чуть ли не продовольственных карточек. Не бойтесь! Нам с вами будет, чем закусить! И будет, что выпить! За нас! – Костоньянц поднял рюмку. Все встали, кивали. Их оставили страхи, они были избранники, эстеты, ценители. Они диктовали моду, управляли суждениями, были элитой, без которой невозможна страна, невозможна Россия!

– За процветание! – Костоньянц по-офицерски выставил локоть, опрокинул рюмку. Рояль восторженно приветствовал молодецкий жест, от которого у офицеров топорщились золотые погоны, а у Костоньянца приподнялось плечо итальянского пиджака. Все чокались, проливали водку, пили.

В ресторанную залу официанты внесли деревянную бадью, окованную обручами. Бадья доверху была наполнена чёрной икрой. В икре торчала деревянная ложка. Служители поднесли бадью к Костоньянцу, тот вытащил ложку из икры, облизнул. Зачерпнул икру и поднёс полную ложку икры сидящей рядом поэтессе Мелонской.

– За поэзию! За Ахматову! За Мандельштама!

Мелонская хотела схватить ложку, но Костоньянц не позволил, кормил сам, из своих рук. Поэтесса хватала икру губами, жадно глотала. Икра не помещалась во рту. Мелонская отводила голову, но Костоньянц совал ей ложку.

– За Есенина! За Маяковского!

Он накормил икрой сидящих рядом художницу Лядову и телеведущего Аносова. Лядова съела ложку и отказывалась от второй. Костоньянц силой запихивал ей ложку, марал художницу икрой, приговаривая:

– За Пикассо! За Матисса! Ах ты, Лядова-Блядова!

Костоньянц пошёл по столам. Философ Совейко упрямился, давился икрой. Костоньянц вымазал чёрной липкой гущей его благородное лицо. Критик Блекнер, заглотав первую ложку, уклонялся от второй. Костоньянц вывалил полную ложку икры ему на голову. Художнику Фавиану он измазал икрой клетчатый модный пиджак. Костоньянц шёл вдоль столов. Звучал свадебный марш Мендельсона. Служители несли бадью. Костоньянц, весь в икре, выгребал ложкой икру и швырял на столы, словно кропил святой водой, доставал кропилом рты, носы, лысины, артистические шарфы. Его лицо сияло зверским восхищением, он рыкал, скалил зубы. В нём ликовало звериное нутро, бушевала бандитская гульба.

Он обошёл столы. В бадье оставалась икра. Он приблизился к роялю.

– Бах, говоришь? Чайковский? – черпал икру, бросал из ложки на клавиши, на аметистовое платье пианистки, на её обнажённые руки. Она в ужасе смотрела на зверское лицо и продолжала играть, погружала пальцы в чёрную брызгающую жижу.

Костоньянц устало вернулся к столу, выпил водки, вытер скатертью рот. Все угнетённо сидели, пахнущие рыбой, очищали с одежды икру.

Ушац, с икрой на плечах, был маэстро, создатель «эстетики магического конструктивизма».

– Господа, пусть вас не смущает обилие икры. Вы попали на нерестилище. Отнерестился чёрной икрой осётр. Теперь сёмга отнерестится красной!

Заиграл марш из оперы «Аида». В ресторанную залу вошли жрецы. Они шли, приподнимая колени, полагая, что именно так совершались шествия при дворце фараона. Восемь официантов несли на плечах огромную фанерную рыбу. Блестела нарезанная из фольги чешуя, горели рубиновые жабры, лоснились слизью фиолетовые плавники. Рыба была тяжела, жрецы сгибались под ношей. Опустили рыбину на пол. Растворилась под хвостом дыра, как у военно-транспортного самолёта. Из рыбьего чрева стали выкатываться красные шары. Жрецы их подхватывали и укладывали в ряд. То были красные икринки, которыми плодоносила рыбина. Жрецы подхватили пустую рыбу и унесли. Шары круглились. Рояль играл «Времена года» Чайковского. Икра млела, ждала оплодотворения.

Жрец поднёс Костоньянцу глиняный кувшин. Костоньянц принял его, наклонил над столом, оттуда пролилось молоко. Костоньянц ухватил кувшин, понёс к красным шарам. Прижимал сосуд к паху, наклонял, поливал красные шары молоком. Оплодотворял икру молокой. И только опустошив кувшин, весь залитый молоком, он вернулся на место.

Красные шары созревали. Звучало свиридовское «Время, вперёд!». Под яростные громы красные шары раскрывались, из них выскакивали лилипутки, все в коротких юбочках и крохотных лифчиках. Плескали голыми ножками, воздевали гибкие ручки с алыми капельками маникюра. Маленькие круглые лица были одинаковые, целлулоидные, как у кукол. Они одинаково улыбались, одинаково раскланивались.

Гости рукоплескали. Ушац торжествовал. «Магический конструктивизм» был чередой аттракционов, где один истекал из другого. Ушац радовался, Костоньянца забавляла роль рыбьего самца, давшего жизнь прелестным игривым малькам. Лилипутки кланялись милыми поклонами гимназисток, перебегали под серебристый лепет рояля. И вдруг разбились на пары, лихо, безумно стали отплясывать рок-н-ролл. Перебрасывали друг друга через головы, падали на пол, крутились. Рояль грохотал, гости колотили по столам кулаками, лилипутки отплясывали. Рассыпались, залезали на колени гостям, как обезьянки, хватали руками с тарелок, пили из рюмочек, хохотали, пьянели, шалили. Иные вскакивали на столы и плясали среди тарелок и бокалов. Другие лезли гостям пальчиками в уши. Третьи бросались соленьями.

Костоньянц поманил пальцем Ушаца. Две лилипутки кружились на его столе вокруг бутылки французского вина, как стриптизёрши, совлекали с себя юбочки и лифчики, трепетали крохотными грудками.

– А где твоя балерина? Почему не вижу?

– У неё несчастье, Игорь Рауфович. Она подвернула ногу. В другой раз!

– В другой раз я выдерну ей ногу с корнем! – рыкнул Костоньянц, за ногу сволок со стола голую лилипутку и швырнул прочь. Так вышвыривают кошку. – Пока не приведёшь балерину, денег не дам!

Поздно ночью Ушац возвращался домой, обморочно откинувшись на заднем сиденье. В тумане, за метелью, в мутном небе проплывала огненная надпись «Галактика».