Читать книгу Засечная черта Московского государства XVII века - Александр Яковлев - Страница 4

Киевская Русь, воспевшая свои степные богатырские заставы, – мимо них «пехотою никто не прохаживал, серый зверь не прорыскивал, птица черный ворон не пролетывал», – не справилась, однако, с задачами борьбы, которую она не одно столетие вела на своем восточном и юго-восточном фронтах. Борьба с погаными, неожиданно появлявшимися из глубины степного пространства, окончилась неудачей, и ее печальный исход был одной из причин запустения Поднепровья в XI–XII вв. Главное внимание населения, жившего на Днепре в те века, было устремлено не на восток, а на юг и на север. Движение из Киева в степь на восток имело фланговый характер и не являлось самостоятельной целью княжеской политики, а народная колонизация, без сомнения, притягиваемая к этому району с древнейших времен, как бы приглашаемая в глубину степи изгибами средних течений Донца и Дона, не превратилась в сильный колонизационный поток, который мог бы увлечь за собой дружину и князей. Борьба Киевской Руси со степными врагами имела характер отрывистых ударов, не всегда сопровождавшихся даже временным успехом: не имея под собой базиса народной колонизации, княжеская политика со всеми своими возвышенными приглашениями к дружному совместному действию и при всей приподнятости настроения отдельных лиц, так мастерски и горячо выраженного, например, в «Слове о полку Игореве», не смогла оборонить киевских берегов степного океана. Борьба со степным врагом не могла опираться на одну личную удаль и предприимчивость витязей. Она требовала прозаической, но устойчивой работы крестьянина-колониста, того ратая, за которым тщетно спешил со своей дружиной Вольга. В известном вплетенном в Ипатьевскую летопись под 1201 годом рассказе о пленном половецком князе слышится восхищение жителя Киевской Руси степью, но стихия эта была чуждой для него; он чувствовал себя жутко и неуверенно, как только, по выражению неоднократного припева «Слова», русская земля скрывалась из его глаз за холмами.

Жидкие, разрозненные элементы славянской колонизации держались в степи и на нижних течениях Донца, Дона, даже Волги, вероятно, с давних времен, но широкое колонизационное движение на восток было не по плечу днепровскому населению в XI–XII вв. Почувствовав себя небезопасно в Поднепровье, слишком открытом со стороны степи, его ратай с географической прозорливостью первобытного человека пошел к решению задачи обходным путем: закрываясь от степи лесным заслоном, впоследствии послужившим на пользу и Московскому государству, он направился на Верхнюю и Среднюю Оку, чтобы уже оттуда спуститься на юг в долготном направлении. Захватив область речных верховьев, в своем стремлении на юг он имел в речных потоках опору, а не препятствие, как при широтном движении со стороны Днепра. Но этот круговой путь «захождения левым плечом» потребовал вековой работы нескольких поколений.

Авангардом широкого народного движения на восток были поселения вятичей, которых знает на Оке Начальная летопись. Опираясь на речную ось Оки и расселяясь по Зуше и Упе, вятичи врезались в редкие поселения финских племен, прижимая их к лесным массивам и загоняя в глубину лесов. Славянское движение разбило и разъединило финские поселения: часть финнов оказалась севернее, а часть – южнее славянских поселений; по Цне, Паре, Проне, Ранове, Хунте, верхнему течению Дона, Мокше, Выше и Ваду поселения той и другой народности переплетались. Вятичи и проторили дорогу для более широкой позднейшей колонизации[1].

Оторванные от культурных очагов X–XI вв. поселения вятичей были захолустьем тогдашней Руси и вызывали у жителя днепровского города пренебрежительное отношение, отразившееся в известной высокомерной характеристике Начальной летописи. Господами степи вятичи, во всяком случае, не были: в ІХ – Х вв. хозяевами ее были хазары, поселения которых поднимались на север до пределов Тульской и Рязанской губерний. Падение Хазарского царства не облегчило, а, скорее, затруднило ход славянской колонизации степи: кочевья сменивших хазар половцев доходили до Русского поля и до Прони.

Богатырская застава. С картины Ф. И. Рерберга

К началу XII в. верхнее и среднее течения Оки разбились на две политические группы, на княжество Черниговское (по Верхней Оке, Десне, Жиздре, Болве, Буше, Упе, Красивой Мече, Верхнему Дону) и оторвавшееся от него княжество Муромо-Рязанское. Главная задача наступления на степь выпадает на долю Рязани, но долгое время рязанские поселения не идут дальше Ряжского волока и устья Цны – до Лесного и Полного Воронежей в XII в. спускались только редкие поселения рязанских колонистов. В XII в. становится заметен ряд новых оборонительных пунктов, выдвинутых в степь Черниговом и Рязанью: Мценск, Тула, Колтеск, Елец, Осетр на р. Осетре, Лобыньск, Тешилов, Нериньск, Ростиславль.

Большого политического успеха Рязань, однако, никогда не имела: соперничество с северными соседями, князьями Суздальскими, и внутренние усобицы нередко превращают рязанских князей в подручников великих князей Владимирских. Татарское нашествие надолго сокрушило силы Рязанского княжества, а владычество татар в степях сделало излишними какие-либо серьезные оборонительные меры на степной окраине. Возможно, что татарское владычество даже усилило колонизацию степей русским населением.

К концу XIV в. Рязанское княжество становится главной ареной борьбы с татарами, и перед Рязанью поднимается вопрос о принятии оборонительных мер против возможных набегов с юга. Рязанские сторожевые посты мы встречаем по Хопру, Вороне, Воронежу и Савале. Между редкими поселениями рязанцев, кончавшимися около устья Воронежа, и татарскими кочевьями, начинавшимися за Медведицей, лежала пустынная полоса, характеризованная в рассказе о путешествии митрополита Пимена[2]. В половине XV в. становится заметной и группа сторожевого люда, казаков, которыми в Рязани пользуются для охраны украины[3].

Наступательная и оборонительная работа рязанских князей против степи не могла быть особенно энергичной и потому, что с XIV в. Рязани приходится считаться, кроме опасности с юга, еще и с опасностью с запада, со стороны Литвы. В начале XV в. Литва овладела пространством до Любутска на Оке и Мценска на Буше, а около 1430 г. рязанский князь Иван Федорович вынужден был и на дальнейшие уступки.

Влияние Литвы распространялось на Тулу, Берестей, Ретань с Паши, Дорожен, Заколотень Гордеевский: рязанский князь заключил с Витовтом мир, «вынемши» их из своих владений[4]. К этому прибавилось еще и открывшееся с XIV в. наступление на Рязань с тылу великих князей Московских. Первой задачей Москвы было обеспечить себе прямое сообщение с донской пристанью Дубком через Безпуцкий стан, Венев, Епифань и Куликово поле. По договору 1483 г. «рубеж шел от Оки с усть Смедвы вверх по Смедве до усть Песоченки, а Песоченкою до верховья Песоченского, а от верховья Песоченки через лес прямо к Осетру к усть Кудесне, а Кудесною вверх до верховья, а от верховья Кудесны прямо к верх-Табалом, а по Табалом на низ в Дон»[5]. К середине XV в. Москва охватывает Рязанское княжество с запада, севера и востока, распоряжаясь Верхней Окой, Мещерским Городцом, Кадомом и Нижним Новгородом, а к XVI в. вбирает уже всю территорию Рязанского княжества, наследуя в полном объеме его колонизационные и оборонительные задачи.

С начала XVI в. после обострения отношений с Крымом эти наступательные и оборонительные задачи приобретают особенно беспокойный характер. Жестокий урок набега 1521 года должен был заставить заняться делом обороны серьезно. Москве приходится вести борьбу на два фронта – юго-восточный, ногайский, и южный, крымский. Опаснее и труднее для обороны был крымский фронт. Здесь Москва должна была стоять на страже нескольких степных путей, заграждая шляхи Муравский, Изюмский, Кальмиусский и Бакаев, тогда как в юго-восточном направлении приходилось охранять только один путь – Ногайский.

В XV в. татары сделали несколько запоздалых усилий выдвинуть к северу свои собственные колонизационные пункты (около Киева, на Дону, около Белева)[6], подобно тому, как раньше они пытались держаться за Одоев и Тулу. Но эти попытки, несмотря на временный успех битвы под Белевом, были ничтожны по своему значению сравнительно с русской колонизацией, спускавшейся с севера. Узоры своей оборонительной и наступательной политики Москва вышивала на прочной канве успехов народного колонизационного движения, но долго, до самого конца XVI в., оборона южной московской границы упорно цепляется за течения Оки и Угры. В Серпухове, Кашире, Касимове московское правительство поселяет служилых татарских царевичей. Однако, частично едва ли не с XV в., намечается и другая передовая линия борьбы, идущая почти параллельно Оке, линия Рязани – Тулы – Одоева – Белева, определившаяся в своем направлении тремя историческими битвами – на Воже, на Непрядве и у Белева. Система обороны – наступления Москвы на степь имела довольно сложный характер в зависимости от тех наличных средств, которыми располагало московское правительство. Она слагалась: 1) из сторожевой казачьей службы, 2) поселений служилого люда, 3) укрепленных фортов, выдвинутых в степь, и 4) Засечной черты и течения Оки в арьергарде.

В этой системе всего интереснее организация сторожевой службы, окончательно сложившаяся с удивительной простотой в третьей четверти XVI в.[7] Чтобы понять условия ее образования, надо заглянуть в обширный мир казачьих поселений, раскинувшийся в степях еще в XVI в. С 40-х годов XVI в. значительные казачьи силы становятся заметны по Дону, Волге и Яику. В конце века правительство делает не совсем удачные попытки взять казаков в руки и использовать их как военную силу. Ими пользуются и частные лица, например, кн. И. Ф. Мстиславский; Строгановы организуют из казаков целую экспедицию для похода на Сибирь. Пытаясь установить связи с казаками, ютившимися в устьях Дона, правительство царя Бориса выдвигает в степь значительную крепость – Царев-Борисов[8]. Попытка Бориса взять казаков в руки покрепче обошлась ему дорого. Донские казаки принимают видное участие в ходе Смуты, высылая на помощь первому самозванцу значительные силы, достигающие 10 тысяч человек[9]. Без их участия не обходится ни один крупный эпизод и в дальнейшем развитии Смуты.

Правительство царя Михаила повело по отношению к казакам осторожную политику. Значительная их часть успела осесть в южных уездах – по сметному списку 1631 г. встречаем казаков в Серпухове, Лихвине, Невле, Брянске, Кашире, Воронеже, Путивле, Рыльске, Ельце, Ливнах, Валуйке и других городах[10]. Правительство постепенно уравнивает их со своими уездными служилыми людьми: обеляет их дворы, верстает их землей, платит им жалованье из чети, наконец, превращает их в городовых детей боярских. Однако, основная масса казачества была по-прежнему сосредоточена на далеком юге и по-прежнему требовала со стороны московского правительства большой осторожности.

Татары идут. Конец XVI века. С рисунка А. М. Васнецова

Трудно остановиться на какой-нибудь определенной цифре, обозначающей количество казачьего населения в степях в XVII в. Расспрашивавшие казаков на Казенном дворе в октябре 1640 г. боярин Ф. И. Шереметев и думный дьяк Ф. Лихачев узнали, что «у них (казаков) прямого ведома и письма людем не живет, приходят и отходят повольно, а по смете де ныне в Азове всяких людей тысеч с пять, а коли де бывает у них на весну приход прибыльным людем, и у них де в те поры бывает всяких людей и до десяти тысеч и больши». Котошихин насчитывал донских казаков даже до 20 тысяч[11]. Во всяком случае, численность донских казаков во времена царя Михаила определялась многими тысячами, если не десятками тысяч.

Московскому правительству надо было очень остерегаться, дабы не опрокинуть на себя привычную к оружию казачью массу, как это случилось в 1604–1605 гг. Казаки чувствовали себя независимо и не особенно стеснялись с представителями московской приказной администрации. Так, в 1625 г. войсковые гонцы, посланные в Москву, отказались удовлетворить законную любознательность валуйского воеводы кн. Гр. Волконского, увещевавшего гонцов познакомить его с содержанием войсковых грамот хотя бы на словах, обещая за это дать им подводы и корм до Москвы. На гонцов эти увещания не подействовали, и своих «великих вестей» они воеводе не объявили[12]. В августе 1638 г. войсковые посланные не позволили распечатать своих грамот самому главнокомандующему тульской армией кн. И. Б. Черкасскому[13]. Возвратившийся с Дона в 1649 г. воевода Андрей Лазарев доносил, что, злобясь на него за нехождение в казачий круг и за выговаривание во всяких неправдах, казаки совсем не пожелали явиться к его шатру для выслушивания милостивых слов от имени государя, не приняли от него государевой грамоты и казны, подговорили сопровождавших воеводу холопей ограбить его, насильно привели его в казачий круг, обвиняя в «великом государьственном деле и войсковом» – в том, что будто бы, «утоясь» от них, он писал в Москву «многие затейные слова». Лазарев избежал гибели только благодаря заступничеству казачьего атамана[14]. Недовольное царицынским воеводой кн. Алексеем Львовым войско пишет в Москву, что воевода «дурует», что «такова воеводы глупова, плута и лихова в той… государевой отчине на Царицыне николи преже сего не бывало»[15].

Тон казаков в их обращениях к верховной власти мало похож на обычный тон «Московского государства всяких чинов людей». Категорически, при молчаливом согласии правительства, причисляя себя во всех своих отписках и челобитьях к разряду государевых слуг, неизменно именуя себя «холопами государевыми», казаки любят в приподнятых выражениях говорить о своих боевых заслугах, попрекая московское правительство тем, что служат они «ни с поместей ни с вотчин, только с воды и с травы» – выражение, ставшее в их челобитьях почти формулой[16]. Зато казаки считают себя обязанными отстаивать в своих спорах с азовцами русские пределы, не поступаясь «агарянам» в урочищах и рубежах, «чтобы царьского величества ни в чем не обнизитьи им не поступитца»[17]. «А мы, – пишут с Дона в 1640 г., – все войско Донское, опричь Всемилостивого Спаса, и Пречистой Богородицы, и тебя, праведного государя, в помощь собе никого не имеем: холопи вековые твои государевы, служили тобе, государю, не изменою, а ожидаем от тобя, государя, милостивого жалованья. А будет твоей государьской до нас, холопей твоих, милости и жалованья не будет, и нам из города итти на старые свои юрты, а города держати нам, холопем твоим, не в мочь, потому что мы не горододержцы: люд у нас самовольной, где кто куды пошел, того не уймешь; чтобы твоему государеву величеству в ыных землях поношенья и укоризны не было от иноверных поганых языков»[18].

Приемы московской правительственной политики по отношению к казакам имели пестрый характер. В Москве любили обращаться к казакам с увещаниями и назиданиями. Так, после набега 1625 г. в Боярской думе отчитывали «с шумом» прибывших в Москву казачьих атаманов, Алексея Старово со товарищи. Бояре выговаривали казакам за то, что они «Московскому государству николи помочи никакие не учинили, а живут все самовольством», ссоря Москву с Турцией, невзирая на царские запрещения задевать ее. Бояре говорили: «И государь (п. т.), учиняся на своих государствах, посылал к ним на Дон с своими государевыми посланники и з дворяны свое государево жалованье: деньги, и сукна, и хлебные, и пушечные, и всякие запасы многижда, мало не ежелеть, чего при прежних государех николи не бывало; коли было Московское государство и не воевано и всем было полно, и тогды им такого государского жалованья не бывало. И запасы к ним на Дон ездят изо всех городов; а которые атаманы и казаки приезжают ко государю от них, з Дону, бити челом о своих нужах, и государь их жалует, велит им видети свои царские очи, и бывают всегда у стола. И на приезде и на отпуске жалует их своим государским жалованьем: камками и тафтами, и сукнами добрыми; и поденные кормы и питье дают им довольно, и отпускают их милостивно, и во всем челобитья их не оставляют». «И бояре им все их перед государем вины и непослушанье выговаривали по письму, как писано выше сего, и на них шумели»[19].

Чаще, впрочем, обращаются к казакам с благожелательными увещаниями. Так, в 1641 г., благодаря казаков за службу, из Москвы пишут: «За вашу службу, что вы нам, великому государю, служите и о нашем государском деле радеете, и промышляете, и о турских и о крымских вестех пишите, жалуем, похваляем и хотим вас держать в нашем царском жалованье, смотря по вашей службе…» Казаков наставляли: «…и вы б к нам службу и раденье совершенно показали: по прежнему нашему указу, на сакмах и на реках по перелазом и в ыных в крепких местех над ними промышляли всякими мерами неоплошно с великим раденьем и поиск пад ними чинили, сколько милосердый Бог помочи подаст» и т. д.[20] Московское правительство приглашает казаков помочь ему и в Смоленской войне, и в затруднениях 1638–1640 гг.

Эти увещания и приглашения сопровождаются более существенными средствами воздействия: посылкой продовольствия, денег, пороха, свинца, сукна, вина, даже ладана и т. д. Сведения о посылке хлеба на Дон идут от конца XVI в. Посылки эти возобновились вскоре же по воцарении Михаила[21].

Несмотря на ту внушительность, с которой московское правительство говорило в своих обращениях к казакам о посылаемом на Дон жалованье, оно было ничтожно сравнительно с размерами войска. Так, по приказной справке в 1645 г. на Дон послано 2000 рублей, 50 поставов сукна настрафиля, 300 пудов пороху и 200 пудов свинцу. В 1646 г. послано 5000 рублей, 100 поставов сукна, 3000 четей муки, сухарей, толокна и круп, 300 ведер вина, 200 пудов зелья, 200 пудов свинцу, 10 000 аршин холстов, 500 пудов железа, 500 пудов смолы и 200 пудов конопати. Таковы же приблизительно посылки и в ближайшие годы[22].

Вот и все, что пускалось в дуван в казачьих городках. Понятно, что жалованье это казаки стремились сделать монополией старых казаков Черкасского городка. Так, в 1648 г. казаки говорили: «Как де они зимою дуванили государево жалованье на войско, хлебные запасы, и дуванено де на 1000 человек. А дуванят де они на тех людей, которые государю служат, а которые де внове прибудут, и на тех людей исдуванят…»[23] В 1648 г. по разверстке 3000 рублей на 2000 человек на человека пришлось только по 1½ рубля. Насколько чувствительно было всякое урезывание этого скромного жалованья, видно из тех жалоб, с которыми обращаются казаки в таких случаях в Москву, прося о хлебе, чтобы «голодною смертью не помереть, розно не розбрестись и реки Дону впусте не покинуть»[24]. Но с особенной обидой казаки относились к уменьшению или прекращению присылки сукон. В 1654 г., когда их обошли сукнами в четвертый раз подряд, казаки пишут: «А сукон, государь, нам ничего твоего государева жалованья и не прислано, не ведаем, государь, мы, холопи твои, за которую нашу перед тобою, государем, вину, и в чем мы перед тобою, государем, прослужились. Четвертый тому, государь, год, как нам твоего государева жалованья, сукон, не прислано; тем мы, беспомощные холопи твои, твоим государевым жалованьем сыты и оденемся в год не на долгое время, чем ты, государь, нас, холопей своих, своим государевым жалованьем пожалуешь»[25].

Ряды войска пополнялись выходцами из Московского государства. К этой колонизации московское правительство, проводившее систему служилого, тяглого и крепостного прикрепления, не могло относиться доброжелательно. Оно противодействует ей, приказывая воеводам в южных городах задерживать человеческий поток, устремлявшийся на юг, и выдавая бесчисленные погонные грамоты отдельным челобитчикам, ловившим своих беглых крестьян и холопов. В 1625 г., отпуская с Москвы атамана Федора Хоненева, правительство отдает приказание следить за тем, чтобы к нему не пристроились «беглые холопи боярские и иные никакие лишние люди»[26]. В 1646 г. атаман П. Федоров отказался выдать с Дона беглых холопей кн. Д. П. Львова, заявив: «беглых де боярских холопей ему, Павлу, никому выдавать не указано, а изымать де никому их не сметь, и приставов де у них нет, кому их имать». «А мне, х. т., отписывал в Москву воронежский воевода Ан. Бутурлин, своих приставов послати не смети, потому что моих приставов донские казаки и вольные люди бьют»[27]. В том же 1646 г. по челобитью стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов, испомещенных в Тульском, Соловском и Веневском уездах, и тулян дворян и детей боярских был командирован на Дон Данила Мясной для сыска бежавших туда холопов и крестьян, записывавшихся в приборе Ждана Кондырева, который потворствовал из своих корыстных видов этой записи. Челобитчики боялись нового движения своих людей и крестьян и просили принять предупредительные меры[28].

Наряду с частными мерами правительство отдает и общие распоряжения о непускании на Дон холопов и крестьян, разрешая принимать в казацкую общину только «вольных людей», но особенно внимательно в прошлое этих «вольных людей» оно не вникает и охотно верстает их в свои приборные полки. Обширный прибор идет, например, в 1646 г. не только на самом Дону, но и в Лебедянском уезде: новоприборных «пожалованных, маложалованных и непожалованных» (из Воронежа, Курска, Валуйки, Белгорода, Чугуева, Оскола, Яблонова) оказалось 2200 человек[29]. В 1648 г. правительство распорядилось о приборе на Москве для отправления на Дон еще 1000 человек[30].

Отношение Москвы к казакам отлично схвачено Котошихиным: «…а ежели б им воли своей не было, – пишет он, – и они б на Дону служить и послушны быть не учали, и толко б не они, Донские казаки, не укрепились бы и не были б в подданстве давно за московским царем Казанское и Астраханское царствы, з городами и з землями, в владетелстве. А посылается к ним на Дон царское жалованье, денежное, негораздо помногу и невсегда…»[31] Много было горькой правды и в обращенных к туркам словах, вложенных в уста казаков «Историей об Азовском сидении». «А нас на Руси не почитают и за пса смердящего, – говорили казаки. – А бегаем мы из того государства Московского, из работы вечные, из холопства невольного, от бояр и от дворян государевых; да зде прибегли и вселились в пустыни непроходней: взираем на Христа Бога небесного. Кому об нас там потужити? Ради там все концу нашему. А запасы к нам хлебные и выручки с Руси николи не бывали. Кормит нас, молодцов, и поит тихий Дон Иванович на поле водою свежею, и рыбами живыми, и зверьми дивьими. Питаемся мы, аки птицы небесные: ни сеем, ни орем, ни в житницы собираем. Так питаемся подле море Черное. А злато и сребро емлем у вас за морем: то вам самим ведомо. А жены себе красные и любимые водим и выбираем от вас же, из Царяграда…»

Стычка казаков с татарами. С картины Ю. Брандта

Подвигаясь к северу и расставаясь с настоящим «полем» XVII века, мы переходим в край, населенный мелкопоместными служилыми людьми, зачастую только очень недавно навербованными из казаков. По сметному списку 1631 года на Валуйке насчитывалось 146 человек мелкопоместных служилых людей, в Белгороде – 179, в Осколе – 201, в Волхове – 249, в Ряжске – 493, в Новосиле – 500, в Воронеже 538, в Путивле – 539, в Орле – 574, в Карачеве – 579, в Рыльске – 655, в Мценске – 855, в Ельце – 942, в Курске – 1010, на Ливнах – 1074, итого 8534 человека, т. е. почти половина всего количества городовых дворян и детей боярских, которым московское правительство располагало в эти годы[32]. На Валуйке, Воронеже, Ливнах, в Путивле, Рыльске, Ельце в состав уездных, служилых корпораций входят и городовые казаки. Встречаем их и севернее, например, на Невле, в Серпухове, Лихвине, Кашире, даже в Вологде. Кроме уездных отрядов, правительство держит в этих городках-крепостцах значительные количества стрельцов, иноземцев, пушкарей, плотников и кузнецов. Основывая в 1600 году Царев-Борисов, правительство поселило там 2955 человек; из них только 260 человек было взято из дворян и детей боярских, а остальная масса состояла из казаков и прибора[33]. Устраиваемые в южных уездах службою дворяне и дети боярские принадлежали обычно к низшему разряду служилого класса и нередко лично попробовали крестьянской работы. Так, населяя в 1635–1638 гг. новые уезды Тамбов и Козлов, правительство вызвало туда дворян и детей боярских «из-за бояр и из-за всяких помещиков и из-за монастырских вотчин со всеми животами». Поселенные около Козлова дети боярские жаловались: «…а хто из-за ково пошли, и те… нам животов наших ничего не отдали» и просили уравнять их в жалованье со стрельцами и казаками, перед которыми они были «оскорблены»[34].

Город Царев-Борисов. Изображение XVII в.

Вновь испомещенные служилые люди этих уездов сидят на небольших поместных участках. В Белгородском уезде на одного служилого человека приходилось по 76,2 дес. пахотной земли и по 12,7 сенокосной, а в Путивльском, считая и пахотную землю и бортные ухожия, – всего около 75 дес. Участки детей боярских, сидевших в Осколском уезде, были еще мельче. Разбросанные в уезде мелкими и редкими поселениями осколяне не имели ни крестьян, ни холопов и должны были пахать землю своими руками. На Усерде на одного служилого человека в среднем приходилось не более 60 дес., а на Валуйке – не более 100 дес. Денежное жалованье этим южным служилым людям не превышало 5 рублей в год[35].

Сходство с казачьими поселениями корпорациям этих служилых людей придавало еще то обстоятельство, что к поместной даче даже в XVII в. здесь нередко присоединялись так называемые юрты, угодья с рыбными и звериными ловлями. Эти юрты иногда совершенно заменяли четвертную дачу пашенной земли; во многих случаях правительство только закрепляло своей санкцией за прежними обитателями то, чем они владели и раньше. Так складывались служилые корпорации около Яблонова, Корочи, Усерда, Чугуева, Хотьмыжска, Вольного и др. южных городов[36].

Устраивая служилый «город», правительство, как правило, возводит и несложное местное укрепление в качестве опоры для служилого люда при татарском набеге, и как место убежища для его семей, крестьян и животины. Примером создания таких укрепленных пунктов может служить постройка Карпова на Муравском шляхе, Усерда около Яблонового леса, Обояни[37]. В тех случаях, когда правительство придавало обороне какого-нибудь района особое значение, оно устраивало, кроме основного укрепления, целую укрепленную линию и организовывало военные колонии стрельцов. Так, например, в середине 30-х годов около Козлова была организована укрепленная черта между Полным Воронежем и Челновой. «А крепости… всякие крепки бывают людьми, а без людей никакая крепость ненадежна», – наставительно пишут воеводы Спешнев и Биркин в Москву в марте 1637 года.

Заботы московского правительства о защите того или иного района становились особенно оживленными, по-видимому, в связи с успехами крупной владельческой колонизации. Когда устраивалась Козловская черта, в этом районе уже были налицо владения кн. Д. М. Пожарского, монастырей Чудова и Спасского, москвичей Ив. Бобрищева-Пушкина, Богд. Плещеева, Степана, Кузьмы, Семена, Ивана Вельяминовых и др. Владения ПI. Н. Романова в 30-х годах встречаем в Ельце и на Лебедяни, где они послужили поводом для конфликта между ним и лебедянскими служилыми людьми[38].

Для отпора татарскому набегу служилые люди южных уездов должны были смыкаться в уездные отряды и сосредоточиваться в районах своих укрепленных мест, но очень часто правительство оттягивало их к защите укрепленных пунктов в тылу. В 1630-х годах за Окой и на Оке, идя с юга к северу, мы насчитаем более 40 таких крепостей и фортов[39]. Крепости эти были очень разнообразны по составу своих гарнизонов и по своему вооружению. В Волхове в 1637 г. было 71 чел. стрельцов и казаков, 25 чел. пушкарей и затинщиков да 1 кузнец; в Лихвине – 50 чел. пушкарей и затинщиков; в Новосиле – 248 чел. стрельцов и казаков, 22 чел. пушкарей и затинщиков, 1 плотник и 12 чел. воротников и кузнецов; в Епифани – детей боярских полковых 118 чел., стрельцов конных 37 чел., пеших 70 чел., казаков 50 чел., пушкарей и затинщиков 25 чел. и т. д. На Осколе гарнизон доходил до 1019 чел., а на Ливнах – даже до 1450 чел. Столь же различно было и артиллерийское вооружение укреплений. В 1637 г. в Рыльске было 37 орудий, в Белеве – 25, в Болхове – 24, в Епифани – 20, в Козельске – 16, в Новосиле – 13, в Мосальске, Черни, Серпейске – по 12, в Перемышле – 9, в Лихвине – 6, в Кромах – 4. Не касаемся вопроса о боевой ценности всех этих разнокалиберных медных и железных от дедов и прадедов дошедших затинных пищалей, вольконей и тюфяков, нередко растрескавшихся и запаянных.

Эти укрепленные места были также и складами провианта (ржи, овса, крупы, сухарей, толокна, вина, соли) и боевых припасов (зелья, ядер, пыжей, дробу, свинца, холста на стрельчие мешки и т. д.).

В 1616 г. численность всех постоянных гарнизонов в 34 украинных городах простиралась до 24 350 человек, а в 1635 г. численность гарнизонов только 11 южных городов (Курска, Оскола, Валуйки, Воронежа, Ельца, Ливен, Брянска, Рыльска, Путивля, Севска, Белгорода) доходила до 13 991 человека[40].

Засечные черты XVI–XVII вв.

Кроме постоянных гарнизонов, на обороне Украины каждое лето стояла еще подвижная армия, размещавшаяся в XVI–XVII вв. в Переяславле Рязанском, Михайлове, Пронске, Веневе, Туле, Дедилове, Крапивне, Одоеве, Новосиле и Мценске. Головные отряды этой армии ставились в Новосиле еще в половине XVI в.; еще во времена царя Бориса большой полк стаивал в Мценске. Размещение этой армии вообще было очень изменчиво. В 30-х годах XVII в. оборонительная линия определяется обычно направлением Рязань – Тула – Одоев, со штабом в Туле и передовым полком в Мценске. При таком размещении линия подвижной обороны совпадает с Засечной чертой, которой были закрыты подступы к Москве на шпроте Тулы. Состав этой подвижной армии равнялся в 1616 г. 6279 чел., в 1617 г. – 8647 чел., в 1618 г. – 5672 чел., в 1621 г. – 5221 чел., в 1623 г. – 4119 чел., в 1625 г. – 10838 чел., в 1628 г. – 11 257 чел., в 1629 г, – 11 826 чел., в 1630 г. – 8898 чел., в 1631 г. – 4842 чел., в 1633–1634 гг. – 4955 чел., в 1635 г. – 12 759 чел., в 1636 г. – 17 055 чел. и т. д., возвышаясь или падая в зависимости от того, насколько московское правительство было занято на других фронтах обороны[41].

Пестрая система оборонительных средств была рядом наслоений, развивавшихся около народной колонизации и питавшихся ее успехами. Наиболее опасной для Крыма была, конечно, казацкая колонизация южной окраины, не только оборонявшаяся от татар, но и наносившая им в устьях Дона и Днепра и даже на берегах Крыма очень чувствительные удары; наиболее надежной в глазах московского правительства, всего заботливее оберегаемой и поддерживаемой была оборона линии Рязань – Тула – Одоев, на которой размещались его главные силы. Слабым местом оборонительной системы была защита промежуточной области, лежавшей между низовьями Донца и Дона и укреплениями линии Тула – Рязань: стремительная лавина татарской конницы прорезывала ее обычно без труда.

Обратимся теперь к изучению той сложной преграды, о которую должна была разбиваться волна татарского набега, докатившаяся до шпроты Тулы. На языке XVI–XVII вв. она носила название просто «Черты»; мы назовем ее условно «Засечной чертой Московского государства».