Читать книгу Кто такая Мод Диксон? - Александра Эндрюс - Страница 8

Часть I
4

Оглавление

На следующее утро Флоренс проснулась в предвкушении, словно ночь еще впереди. Она была одна. Саймон ушел в четыре часа утра, и она наблюдала с кровати, как он собирает свои вещи. Темно-серый костюм, который он повесил в шкаф. Бумажник, телефон и ключи, сложенные аккуратной стопкой на прикроватной тумбочке.

Застегивая рубашку, Саймон вдруг резко поднес руку к шее:

– Черт, я потерял косточку для воротника.

Она спросила, что это такое, и он посмотрел на нее почти с отцовским умилением.

– Ты прелесть, – сказал он, ничего не объясняя.

Флоренс ожидала некоторой неловкости, но ее не было. Саймон приветливо болтал, пока одевался, потом быстро поцеловал ее в лоб и пошел домой к жене. Она никогда не думала, что способна переспать с женатым мужчиной, и сейчас готова была испытать чувство вины. Но, как ни странно, оно тоже отсутствовало.

Она растянулась на широкой кровати. Была суббота, номер следовало освободить к полудню, и спешить ей было абсолютно некуда. Комнату заливал яркий солнечный свет – свет, который явно принадлежал другому времени года или другому городу. Риму, например.

Флоренс встала и пошла в ванную. Вокруг глаз были видны остатки макияжа, кудри торчали, словно наэлектризованные. Приняв душ, она вытерла миниатюрные бутылочки с шампунем и кондиционером, решив взять их с собой.

Саймон велел ей заказать завтрак, но, когда она позвонила вниз, ей сообщили, что счет за номер уже оплачен и ей придется расплатиться кредитной картой. «Забудьте», – сказала она и бросила трубку. Оделась и села на кровать. Ей больше нечего было делать, у нее даже книги с собой не оказалось. Она подошла к двери и взялась за ручку. Затем быстро шагнула обратно в ванную и сунула в карман швейный набор.

______

Вернувшись домой, Флоренс закрыла дверь квартиры и замерла, прислушиваясь к соседской комнате. Она надеялась, что там никого нет. Брианну и Сару она нашла на Крейгслисте[3] несколько месяцев назад и сейчас знала их ничуть не лучше, чем когда сюда переехала.

Она открыла холодильник и достала обезжиренный йогурт, на котором маркером было выведено «брианна!!!». В своей комнате устроилась на кровати и придвинула к себе ноутбук. Загуглила «косточку для воротника».

Косточка для воротника – это гладкая жесткая пластина из металла, натурального рога, китового уса, перламутра или пластика, которая вставляется в специальный кармашек на внутренней стороне воротника рубашки и обеспечивает жесткость его уголкам.

Флоренс думала об этих крошечных кармашках, а еще о мужчинах вроде Саймона, которые беспокоятся о твердости уголков своего воротника. Те, с кем она обычно спала, – бармены и представители офисного планктона с Тиндера – все приехали когда-то в Нью-Йорк и казались такими же потерянными, как и она сама. Единственный парень, с которым после переезда сюда у нее было больше двух свиданий, на третьем попросил одолжить ему пятьдесят долларов и больше свиданий не назначал. Но и он вряд ли представлял, что такое косточка для воротника.

Флоренс знала, что за пределами ее мира существует другой мир, совершенно ей чужой. Время от времени кто-то брал его в свои руки и тряс, выбивая маленький кусочек, который со звоном падал к ее ногам. Она собирала эти кусочки, как энтомолог собирает редких насекомых, чтобы засушить и положить под стекло. Это были символы, которые однажды объединятся в нечто большее; она еще не знала, во что именно. В ее прикрытие, ответ на вызов, в новую жизнь.

Потом она поискала информацию про жену Саймона. Ингрид Торн снималась в основном в авторских фильмах, время от времени совершая набеги на Бродвей. Она была не из тех актрис, чьи фотографии мелькают в журналах «Пипл» или «ИнТач», – большинство их читателей ее не знали, – но, как выяснила Флоренс, «Пейпер» поместил ее на свою обложку, назвав гранд-дамой авангардного кино.

В биографии Ингрид трудно было отыскать задатки чего-то авангардного. Она выросла в небольшом богатом городке в Коннектикуте, в семье преуспевающего адвоката и домохозяйки. «Коннектикульт» – так она назвала родной штат и добавила, что «там поклоняются двум божествам – джину и ситцу». Теперь они с Саймоном жили в Верхнем Ист-Сайде, их дети ходили в престижную частную школу, но каким-то образом ей удавалось преподносить все это так, будто она добилась радикальных перемен в своей жизни.

Ингрид была уже не так молода и далека от классических канонов красоты, но ее внешность завораживала своей необычностью. На ее лицо хотелось смотреть и смотреть, что и делала Флоренс, когда зазвонил телефон. Она взглянула на экран и, выдержав паузу, ответила:

– Да, мам.

– Послушай, – начала мать таким тоном, словно передавала ей секретные сведения, – Кит сказал мне вчера вечером, что хедж-фонды – это то, чем ты могла бы заниматься.

Кит был барменом в китайском ресторанчике «У П.Ф.Чанга», где мать работала. Флоренс совершенно не могла понять, почему все официанты приписывали ему почти сверхъестественные умственные способности.

– У меня нет для этого достаточной квалификации, – сказала она.

– Ты окончила университет с отличием! Конечно, ты считаешь меня недалекой провинциалкой, но я точно знаю, что диплом с отличием означает лучшие знания. Не думаю, что может понадобиться еще какая-то квалификация.

– Мам, я не считаю тебя провинциалкой, но…

– А, ну да, просто недалекой.

– Я этого не говорила. Просто я не особо дружу с цифрами, ты же знаешь.

– Не знаю, Флоренс. Точно не знаю. На самом деле, когда ты сейчас это сказала, я подумала, что ты всегда была сильна в цифрах. Очень сильна.

Мать говорила с карикатурной интонацией проповедника или ведущего новостей, причем эту манеру она, видимо, переняла, часами слушая и тех, и других по телевизору.

Флоренс помолчала.

– Наверное, я просто не хочу работать в финансовой сфере. Мне нравится моя работа.

Это было не совсем так, но она давно поняла, что в общении с матерью лучше использовать однозначные формулировки. Любая неопределенность тут же давала Вере точку опору.

– Тебе нравится весь день быть у кого-то на побегушках? Я-то на побегушках последние двадцать шесть лет по одной-единственной причине: чтобы моя дочь могла послать любого, кто попытается заставить ее прислуживать.

Флоренс вздохнула:

– Прости, мам.

– Не извиняйся передо мной, дорогая. Все твои таланты тебе даровал Господь. Ему не больше, чем мне, нравится смотреть, как ты их растрачиваешь.

– Ну хорошо, прости меня, Господи.

– О нет! Не умничай с ним, Флоренс. Только не с ним.

Флоренс ничего не ответила.

Немного помолчав, мать задала свой любимый вопрос:

– Кто тебя любит?

– Ты.

– А кто самая лучшая девочка на свете?

Флоренс посмотрела на дверь, словно желая убедиться, что ее никто не подслушивает, и быстро ответила:

– Я.

– Именно!

Флоренс была уверена, что мать энергично кивает на другом конце провода.

– Ты не какой-нибудь ноль без палочки, детка. Не веди себя так. Это неуважение ко мне и неуважение к твоему Создателю.

– Ладно.

– Люблю тебя, детка.

– И я тебя.

Флоренс повесила трубку и закрыла глаза. Эта чрезмерная и неоправданная лесть матери всегда производила обратный эффект, заставляя чувствовать себя полным ничтожеством. Когда Флоренс училась в старших классах, мать рассказывала всем, что ее дочь – самая красивая и популярная девочка в классе, хотя на самом деле Флоренс ощущала себя абсолютно потерянной и цеплялась за горстку приятелей, которых сближало скорее отчаяние, чем какое-то родство душ. Единственное, что у нее действительно было общего с ближайшей подругой Уитни, это максимальный средний балл успеваемости. «Да посмотри ты на меня!» – не раз готова была крикнуть Флоренс.

Иногда ей хотелось от матери откровенной жестокости, тогда, по крайней мере, можно было бы разорвать с ней отношения, не испытывая особой вины. Вместо этого, они стали заложниками бесконечного маскарада: мать подбадривала ее, все больше в ней разочаровываясь, а Флоренс отвечала любовью и раскаянием, которых не чувствовала.

Вера Дэрроу забеременела в двадцать два – уже не такая молодая, чтобы привлекать к себе осуждающие взгляды, но и не настолько опытная, чтобы понимать, во что ввязывается, как она часто говорила Флоренс. Будущий отец, постоянный гость отеля, где она в то время работала, и слышать не хотел о ребенке, но Вера решила рожать. Она говорила всем, кто готов был слушать, что это лучшее решение, которое она когда-либо приняла: ее жизнь началась с появлением Флоренс. Хотя, надо сказать, во время беременности она обрела веру в Бога, так что, возможно, не обошлось и без его участия.

Какая-то женщина на работе рассказала Вере о церкви, которая помогла ее двоюродной сестре, тоже матери-одиночке. Вера шла туда, смутно надеясь получить бесплатную упаковку подгузников, а в итоге стала членом общины.

С самого детства Вере говорили: утихомирься, успокойся, остынь. Здесь же ее энтузиазм наконец нашел себе применение. Так ей сказал пастор Даг. Он убедил ее и в том, что ребенок, которого она носит, не грех, а драгоценный дар божий.

Флоренс знала, что не все прихожане считают ее мать такой уж набожной, какой она себя изображает. Вера никогда не скрывала, что некоторые отрывки из Библии кажутся ей сомнительными (например, мысль о том, что кроткие могут что-то наследовать), и ей удавалось внести раздор в любой комитет, в который она вступала. Но ее недоброжелатели были бы весьма удивлены, узнав, сколь на самом деле сильна ее вера, при том что о формальных вещах Вера особо не заботилась. Прежде всего, она была глубоко убеждена, что Бог приготовил для ее ребенка нечто особенное.

С детства Флоренс регулярно, как сказку на ночь, слышала об этом замысле Творца. Она приняла его, как привыкла принимать от матери все, – смирно и без вопросов. Скептицизм – рискованное дело для детей из неполных семей.

В Бога Флоренс перестала верить еще в старших классах, но по-прежнему считала, что ее ждет великое будущее. Эта мысль слишком глубоко укоренилась в ее сознании. Отказаться от нее было бы все равно что перестать быть блондинкой или полюбить горчицу.

Проблема заключалась в том, что Флоренс и Вера совершенно по-разному представляли себе «великое будущее». Для Веры это была всего лишь лучшая версия привычной жизни, так что, по сути, в своих ожиданиях она не переходила пределов собственного воображения. Бог даст Флоренс хорошую работу и хорошего мужа. А Флоренс, в свою очередь, сможет подарить матери квартиру.

Но в дочери слово «великое» пробудило что-то дикое и незнакомое – что-то неподвластное Вере. Жизненные горизонты Флоренс оказались значительно шире.

Благодаря чтению книг, а читала Флоренс запоем, она впервые почувствовала, что ей тесно в узком мирке матери. Она вдруг поняла, что работа в какой-нибудь компании в Тампе или Джексонвилле – не предел мечтаний.

Флоренс часто ходила в библиотеку в поисках книг о жизни, непохожей на ее собственную. Ее увлекали истории о ярких женщинах с трагической судьбой вроде Анны Карениной и Изабель Арчер. Вскоре, однако, ее внимание переключилось с женщин-персонажей на женщин-писательниц. Она проглатывала дневники Сильвии Плат и Вирджинии Вулф, судьба которых была куда более трагичной, чем любой из их героинь.

Но, без сомнения, настольной книгой Флоренс был сборник статей Джоан Дидион «И побрели в Вифлеем». Надо признать, что большую часть времени она не столько читала, сколько разглядывала фотографии Джоан в темных очках, сидящей в шевроле-корвет, но урок был усвоен. Все, что ей нужно сделать, – это стать писательницей, и ее отчужденность волшебным образом превратится в свидетельство ее гениальности, а не источник стыда.

Заглядывая в будущее, она представляла себя за красивым столом у окна, пишущей очередную выдающуюся книгу. Ей никогда не удавалось разглядеть слова на экране, но она знала, что они гениальны и раз и навсегда докажут, что она особенная. Имя Флоренс Дэрроу будет известно всем.

Ну и кто откажется от такого ради квартиры?

3

Американский сайт электронных объявлений.

Кто такая Мод Диксон?

Подняться наверх