Читать книгу Бизнес-классом до Мальдив. Fasten your seat belts - Алексей Алексеев - Страница 3

Утро началось с беззастенчивого гедонизма.

Нам с Ларисой подали всё, что только можно было подать человеку, заслужившему отпуск. Лёгкое холодное шампанское, фруктовая нарезка, где особенно радовали любимые гранадиллы, – и всё это не на картинке из туристического агентства, а на белоснежной скатерти с прекрасным видом.

На второй завтрак пошли не торопясь. Лариса, как всегда, начала с овсянки. Её кулинарная верность каше неизменна, независимо от того, в какой части света мы находимся. Я выбрал яйца бенедикт, салат с зеленью и хороший крепкий кофе. Всё было на месте – вкус, аромат, ощущение правильного утра.

После завтрака мы с Ларисой погрузились в священный процесс ничегонеделания, нарушаемый лишь лёгким плеском воды. Вид открывался такой, что сразу хотелось подписать открытку самому себе с надписью: «Завидую».

Мы переговаривались не спеша, глядя на воду, на небо и на перспективу ничего не делать до вечера. Беседа, как это водится, незаметно свернула на еду. Мы торжественно решили заказать на ужин лобстера, фаршированного грибами. Я предложил – Лариса утвердила. Также в повестке дня значилось фуа-гра с запечённой грушей. Этот пункт был внесён по личной инициативе супруги, и никто не возражал.

Я вспомнил, как в прошлый раз мы познакомились с русским шеф-поваром, который когда-то работал на Патриарших. Он переехал на Мальдивы, но ухитрился сохранить даже такие рецепты, которые в здешнем климате казались почти мистикой: рассольник, пельмени с беконом и телячьими щёчками.

Рассольник подавали так, будто это был настоящий деликатес, а не блюдо из советской столовой. И всё же главной сенсацией для меня тогда стала не сама еда, а чувство, что родные вкусы могут неожиданно ожить посреди пальм и бирюзовой воды.

Пельмени я тогда не успел попробовать и до сих пор вспоминаю это как маленькую потерю – не катастрофу, конечно, но лёгкое ощущение упущенного гастрономического восторга.

Лариса и Алексей Алексеевы с шеф-поваром Акрамом на Мальдивах

Я хотел поделиться этой мыслью с Ларисой, и тут она неожиданно ушла в другое воспоминание, которое вспыхнуло таким же ярким образом.

– Помнишь, ты мне рассказывал про Сашку Орлова? – сказала она, устраиваясь поудобнее на шезлонге и прищуриваясь от солнца.

Я сразу оживился:

– Конечно, помню. Его отец тогда ставил брагу. Не самогон – именно брагу, такую, что должна была «дойти» до нужных градусов. Целый ритуал был: бутыль в углу, сверху надета перчатка, мы её между собой называли «коровья титька». Стоит, набухает, а потом вдруг – раз! – и поднимается вверх, значит, процесс пошёл.

Мы с ребятами вечно крутились рядом, казалось, будто наблюдаем за каким-то тайным алхимическим экспериментом. На вкус брага была горьковатой, терпкой и с запахом хлебного кваса. И вот, когда батя Саши выходил во двор, мы тихо наливали себе брагу, потом разбавляли водой оставшийся в бутыле напиток, чтобы никто не заметил.

– А потом, – продолжил я, – мы месяц спустя снова пришли к Сашке, а он смеётся: «Парни, батя уже пьёт, пьёт, а всё как вода, понять не может!» Мы тогда сидели и думали: ну всё, хватит нам химичить, а то ещё раскроемся.

Лариса засмеялась.

– Великая алхимия! – добавил я. – А теперь сидим на Мальдивах, пьём «Шабли» и ничего доливать не надо, – я поднёс бокал к губам. – Эволюция.

Белое вино подрагивало в бокале от лёгкого ветерка. Солнце пробивалось сквозь тент, Лариса сняла очки, лениво бросила их на столик и вдруг как-то задумчиво посмотрела в сторону океана.

– Странно, да? – сказала она тихо. – Раньше – бутыль за шкафом, теперь – винный холодильник с подсветкой. Но самые вкусные вещи были не в бутылках.

Я кивнул.

– А что для тебя было деликатесом в детстве? – спросил я. Не потому, что хотел поддержать беседу. Просто вдруг стало жаль, что она может закончиться.

– Клюква в сахаре, – выдала она сразу, без паузы. – Маленькие коробочки, папа привозил из командировок. Я себе разрешала по три штучки в день. Четвёртая – только если праздник. А жареная курица? – Глаза её заблестели.

Я усмехнулся и хотел уже ответить, но вместо слов в голове вспыхнула собственная картинка. Будто между нашими воспоминаниями протянулась ниточка – от клюквы и курицы прямо к моим детским «деликатесам». И вместе с этой ниточкой пришёл запах…

Откуда он взялся? То ли от горячего воздуха, то ли из памяти, но он ударил в нос – школьная столовка. Металлические подносы, стаканы, компот ещё пыхтит после кипячения.

* * *

С этим запахом – будто вдыхая его по-настоящему – я оказался снова в детстве. Перед глазами всплыл большой Ижевский пруд. Порой нам казалось, что вдалеке маячат мачты кораблей и нам с друзьями срочно надо туда – на абордаж, в юнги, в приключения.

– Лёш, погнали за ракушками? – говорил Сашка, напяливая на плечо свой старый рюкзак.

– Ага. У мамы стрельну тридцать копеек, – отвечал я.

Этого хватало на катер туда-обратно. Маленький речной теплоход, пахнущий мазутом, отвозил нас на другой берег. Там начинался сосновый бор, густой и живой, как на картинах Шишкина. Мы строили шалаш, обложенный смолистыми ветками, и устраивали «экспедиционный лагерь».

Сначала шли за ракушками. Снимали кеды, закатывали штанины и бродили по кромке воды, где песок ещё держал тепло, а волны обнимали щиколотки. Волны приносили ракушки к берегу, оставляли в песке, чуть припорошив. Это были беззубки – угольно-чёрные, с тонкими золотыми прожилками, гладкие, как будто их кто-то натёр до блеска. Мы искали их ногами, вслепую, будто играли в лотерею. Каждый шаг – билет, каждая находка – выигрыш.

– Смотри, целых три! – кричал Серёга, весь мокрый по колено. – Может, с жемчужинами?

Жемчужин, конечно, не было. Но внутри – мясо. Нежное, чуть солоноватое. Особенно вкусное, если его поджарить. Мы клали ракушки прямо на угли, они тихо потрескивали и раскрывались, как живые. Щепкой выковыривали то, что было внутри, нанизывали на прутики, будто шашлычки, и жарили. Без соли, без специй – и всё равно это был пир. Нет, не гастрономический – настоящий, пацанский, первобытный. И, ей-богу, никакой лобстер с грибами рядом не стоял.

Потом брали марлю и шли ловить рыбу. Рыбёшка была мелкая, с палец, а если фарт – с два. Ловили молча, сосредоточенно, будто проводили важную операцию. Жарили на тех же углях. Хрустели жареной чешуёй, запивали водой из фляжки и закусывали сухарём из чёрного хлеба. Хруст стоял такой, что на том берегу было слышно.

Потом ложились на песок – горячий, как сковорода, на которой только что жарили ту самую рыбёшку, и вели себя вполне достойно: молчали. Всё, что следовало сказать миру, уже было сказано хрустом жареной чешуи. Оставалось только смотреть вверх, на облака, подозрительно похожие на драные подушки, и ждать, когда на горизонте появится дирижабль с надписью «счастье». Он, правда, не появлялся, но никто особенно не расстраивался.

Так выглядел идеальный день советского ребёнка: голоден – поел, устал – лёг, думает – значит, жив.

Но если и существовало в природе нечто, превосходящее по степени блаженства рыбку на прутике, так это Новый год. Потому что именно тогда происходило главное: тебе вручали Подарок. Внутри – волшебство. Один мандарин (всегда слегка помятый, но ароматный), несколько карамелек, ирисок и конфет с громкими именами вроде «Мишка на Севере», «Красная Шапочка» и «Белочка».

Распаковка происходила с серьёзностью, достойной археологических раскопок. Я усаживался на диван, делал лицо сосредоточенного знатока и, затаив дыхание, начинал сортировку: ириски и барбариски – в сторону оперативного поедания, шоколад – в зону стратегических запасов. Зефир в шоколаде хранился дольше всех, как символ роскоши и терпения. Никогда не ел его первым, чтобы не показать слабость характера.

– Лёша, Таня, давайте к столу! Проводим старый год, – раздавался голос мамы, и всё таинство конфетной сортировки мгновенно превращалось в гастрономическую атаку.

А на столе уже шёл парад кулинарных достижений. В центре возвышалась тарелка пельменей – не заводских, а ручной лепки, с краями, залепленными маминым пальцем. Рядом томилась открытая баночка шпрот, а в салатнице – «Мимоза», слоистая, с обязательной шапочкой из тёртого яйца и моркови.

Всё было наготове: Старый год стоял в прихожей с чемоданом, а Новый уже стучался в дверь с авоськой надежд. Никто, по правде, не мог сказать, кто из них окажется лучше – но оба получали почёт по полной программе: одного провожали с благодарностью, другого встречали с детским восторгом в глазах.

Пока взрослые чокались, обсуждали планы на будущее и снова чокались, мы – дети, возвращались к делам по-настоящему важным – продолжали инвентаризацию сладкого.

Но, если быть честным, – сладкая жизнь у нас начиналась вовсе не с курантов.

Моё детство было в буквальном смысле сладким.

Алексей Алексеев

И не образно, как пишут в рекламных проспектах, а буквально – с обёртками в карманах, липкими пальцами и вечным вопросом: «Съесть сразу или растянуть на завтра?»

– Тёть Лен, мне как обычно, – важно заявлял я продавщице магазина «Продукты».

Тётя Лена – женщина добрейшая, с кудрями, способными выдержать ураган, неизменно встречала меня с улыбкой.

– О, Лёш, неужто снова разбогател? – приговаривала она. – Ну давай свой капитал, насыплю твоих батончиков. Только не говори, что маме.

Батончики были скромного вида, стоили 19 копеек за 100 грамм – сумма, абсолютно посильная юному инвестору в радость. Во дворе у нашего дома стояла скамейка – старая, с облезлой краской и железными подлокотниками, которые всегда были либо обжигающе горячими, либо ледяными, в зависимости от сезона. Я устраивался на ней поудобнее, раскрывал кулёк и начинал медленно есть, по одной конфете, смакуя каждую.

А если хотелось по-настоящему «взрослого» удовольствия, я шёл в аптеку. Там, среди пузырьков, бинтов и леденцов от кашля, меня ждал он – гематоген. Шоколадная плитка с претензией на пользу. Отдающая железом и чем-то таинственно-медицинским. Делился, как настоящая шоколадка, на кубики. Один – сейчас, один – на потом. Остальные – под настроение.

А ещё были аскорбинки с глюкозой. Жёлтые, как солнце, и такие кисленькие, что рот сводило. Я ел их, сидя на ступеньках у подъезда, гадая, скажет ли мама опять своё:

– Лёшка, ты опять наелся аскорбинок! Нельзя же пачку за раз! Написано – по три в день! У тебя ж сыпь будет, диатез!

Но никакого диатеза у меня не было. Было просто детство.

Было просто детство. То самое – с двором, где бетонные ступеньки служили и трибуной, и столом, и психологической консультацией. С ощущением, что всё важное происходит не в телепрограммах, а между булочной, аптекой и спортзалом.

Однажды, как раз по дороге на тренировку, я разведал место, которое позже возвёл в ранг святынь. Блинную. Самую обычную, с потёртым прилавком, алюминиевыми вилками и неподъёмной тётей за стойкой. Но там пекли такие блины, что каждый поход туда я называл «днём манны небесной».

Родители выдавали мне 50 копеек на перекус. После тренировки я выбегал голодный, с рюкзаком, который тащился по асфальту, и шёл прямиком к блинной. Там я покупал две порции блинов – с повидлом и с маслом. Повидло было густое, как утренний туман, а масло растекалось по краям, делая каждый кусок чем-то вроде гастрономического чуда. Я аккуратно перекладывал блины в одну тарелку, садился за длинный деревянный стол и ел медленно, как взрослый, который пришёл на обеденный перерыв.

Остаток – 10 копеек – я приберегал «на вечер». Это означало либо «Зарянку», либо запас на следующий день, если вдруг всё в жизни пойдёт наперекосяк, а сладкого захочется немедленно.

Иногда же, особенно в дождливые дни, когда выходить никуда не хотелось, я устраивал себе домашний праздник. Брал сковородку, клал туда кусок сливочного масла, высыпал пару ложек сахара и ждал, пока всё это превратится в золотистую карамель. Потом заливал этой смесью хлеб – белый или серый, без разницы. Получался десерт, от которого пахло лучше, чем от любых пирожных: жареный сахар, растаявшее масло, тёплый хлеб… Простой рецепт счастья.

Иногда мне казалось, что в те годы кухня была не просто местом, где готовят еду, – это был целый исследовательский институт с экспериментальной лабораторией, а я в нём – юный кулинарный Менделеев.

Однажды мы с ребятами набрали в соседском огороде целый карман крыжовника. Он, кстати, был кислый – такой, что сводило щёки. Но я не растерялся: пришёл домой и решил превратить добычу в варенье. Обжарил ягоды с сахаром – причём с разбавленным, потому что полный стакан был в дефиците. Главное – не спалил сковороду. В результате вышла такая янтарная кисло-сладкая карамель, что даже мама была потрясена. Она записала мой рецепт в свою заветную тетрадь, куда обычно клеила вырезки из «Работницы» и «Крестьянки». Так я впервые попал в категорию «народных талантов» в собственной семье.

А через несколько дней случилось событие, которого ждали с волнением, сравнимым разве что с приездом самой Аллы Борисовны: в город приехал польский луна-парк. Мы с пацанами сбились в организованную наблюдательную группу и целыми днями паслись на площади, где рабочие монтировали аттракционы и расставляли киоски. Всё сверкало, мигало и пахло – в первую очередь сахарной ватой, жареными орешками и жарким летом.

Но главным сокровищем были не карусели. Главным были они – жвачки «Лёлек и Болек». С комиксом! На одной стороне – Лёлек стреляет в воздух, на другой – Болек ловит яблоко в ковбойскую шляпу. Каждый квадрат этой жвачки был маленьким заграничным паспортом.

Через пару дней после открытия парка ко мне в дверь позвонил Сашка. Вид у приятеля был такой, как будто он лично взял Берлин.

– Лёха, смотри, что я купил!!! – крикнул он с порога, показывая ладонь. Там, как реликвия, лежала жвачка. Красная, с синей окантовкой. Идеальная.

– О, почём? Дай попробовать! – Я рефлекторно протянул руку.

Сашка тут же спрятал сокровище за спину:

– Хитрый! Я за ней три часа стоял! 40 копеек отдал! Хочешь – покупай за полтора рубля!

Полтора рубля! За резинку! У меня таких денег и на день рождения не бывало. Просить у родителей – всё равно что просить спутник связи на балкон повесить.

Сашка ушёл торговать дальше, а я остался глотать слюну и завидовать. Он в итоге продал четыре пластинки по 40 копеек, пятую оставил себе и потом с важным видом выдувал пузыри в каждом дворе – как будто в них был не воздух, а мечты всех советских детей.

А мы… мы жевали гудрон.

Нет, это не метафора. Это был настоящий строительный гудрон. Жаркий, мягкий, пахнущий асфальтом и детским безрассудством. Мы откалывали куски на стройке, разогревали на солнце и жевали. Горький, вязкий, но зато можно было представить, что это польская резинка с яблочным вкусом.

Чёрные, липкие, с прилипшим к зубам гудроном и без тени сомнения в глазах. Потому что – что такое лёгкое асфальтовое отравление по сравнению с ощущением, будто ты жуёшь настоящую импортную жвачку, как в кино? Да это просто плата за роскошь.

Прошли годы. Многое утратило ценность: марки из «Золотой коллекции», фантики от «Каракума», самодельные рогатки. Но один навык остался со мной навсегда – умение превращать любую еду в деликатес, как каша из топора.

Эта способность пригодилась мне гораздо позже – в суровом антураже военной учебки в Переславле-Залесском. Войска связи, ранняя зима, кухня, пахнущая одновременно варёным мясом, сырой картошкой и безысходностью.

Алексей Алексеев в армии

Сержанты ели быстро и шумно, как будто спешили укусить кого-то ещё. А потом, не дожидаясь, когда рота доест свой жиденький суп, резко кричали:

– Рота, встать, выходи строиться!

Есть мы, разумеется, не успевали. Но народная смекалка не дремала. Самые дальновидные наталкивали в карманы куски хлеба, как в последний раз. Хлеб постепенно превращался в сухари, а сухари – в валюту.

По субботам нас, как культурных людей, водили на киносеансы. В тёмном зале, где вместо попкорна шуршали шинельные рукава, мы смотрели бесконечную сагу «Освобождение».

– Алексеев! – раздавался шёпот сквозь ряды. – У тебя осталось?

Я, не отрывая взгляда от танкового наступления, передавал Саньке два сухарика. Он принимал их с благоговением, как будто это были не хлебные остатки, а ключи от сейфа.

Рассасывать чёрствый кусок хлеба в кинотеатре – удовольствие, которого не поймёт ни один гурман. А, между прочим, за это могли и наряд вне очереди выписать. Но ничего не пугало нас на пути к скромной гастрономической радости.

Во времена, когда жизнь вдруг решила взять паузу, и я остался без работы, у меня неожиданно открылся талант. Нет, не к рисованию или медитации, как можно было бы подумать, а к… кулинарии. Без шапочки, без мишленовских звёзд, но с энтузиазмом, которому мог бы позавидовать любой шеф с Таганки.

По телевизору шла передача «Званый ужин». Ведущий с фирменной ухмылкой представлял гостей, блюда и «развлечение дня», а я, как дисциплинированный ученик, записывал рецепты в тетрадку.

Каждый день превращался в гастрономический эксперимент. То – фаршированный болгарский перец, то – телятина в сливках, то вдруг, на пике вдохновения, – бананы, запечённые в беконе с томатным соусом.

– Лёша, а ты что-то готовишь? – спрашивала Лариса, заглядывая на кухню. – Пахнет вкусно…

– Бананы с беконом! – отвечал я с гордостью и лопаткой наперевес. – Под соусом. Как в четверг у участника передачи.

– О боже… – закатывала глаза Лариса. – А это съедобно?

Как показала практика – более чем. Блюдо исчезало со стола быстрее, чем я успевал выговорить слово «дегустация». Она, между прочим, потом сама тайком просматривала повторы передачи. Возможно, искала, чем меня удивить в ответ. А может – просто проверяла, с кого я списал.

С тех пор я многое перепробовал: солянки, штрудели, гратены. Но в итоге пришёл к главному. К простоте.

Теперь моё коронное блюдо – гречка. Я умею её так подать, что Лариса по субботам встаёт раньше, чем обычно, и появляется на кухне босиком, заранее предвкушая.

И когда сижу на веранде с тарелкой, полной простых, но любимых вещей, думаю:

«А может, это и есть настоящая кухня – когда от еды тепло не только в желудке, но и в душе, когда не важно, мраморная ли это говядина или вчерашняя гречка с маслом, – если тебе уютно, вкусно и никто не торопит».

Вывод простой: умение наслаждаться простым – это, по сути, и есть гастрономическая форма стойкости. И даже философии. Ведь кто умеет ценить кусок хлеба – того и устрицы ждут с нетерпением.