Читать книгу Шесть, шесть, шесть… - Алексей Пшенов - Страница 12

10

Оглавление

Егор уже задремал и видел какие-то причудливые игровые поля, испещренные неровными столбцами цифр, когда в прихожей раздался прерывисто-нервный зуммер входного звонка.

– Кто бы это мог бы быть? – досадливо пробормотал Егор и, не надевая тапочки, босиком поплелся к двери.

На пороге снова стоял Львович, лицо его покраснело, а глаза возбужденно блестели. Он то ли допил свою фляжку, то ли куда-то бегал, а, скорее всего, и то и другое.

– Знаешь, Егор, я не рассказал тебе самого главного. Я никому этого не рассказывал, даже твоему отцу.

Львович закурил и, слегка покачиваясь, прошел к письменному столу.

– Возможно, я сейчас совершаю большую глупость, но я чувствую себя виноватым в гибели Толи, – борясь с нервным возбуждением, Львович старался говорить медленно, тщательно подбирая слова. – В общем, когда я довез Глимскинда до дома Буянова, тот, не глядя, выгреб из пиджака пригоршню чаевых. Денег оказалось немало – около семи тысяч, но, главное, между купюрами лежал листок из Мишиного блокнота. В тот вечер Миша, впервые пил вместо сока шампанское, и ничего не записывал. Видимо, это была какая-то старая запись, которую он зачем-то вырвал из блокнота, положил в карман и там позабыл. Может быть, это даже зашифрованный ключ к системе, и Глимскинд не хотел оставлять его в своем блокноте. Я никому не стал рассказывать об этом листке, даже Толе. У него на следующий день так горели глаза, он с таким азартом рассказывал о системе, что я испугался давать ему такую наводку. Я думал, ну поищет он эту систему месяц-другой, ни черта не найдет, да и бросит. А вот видишь, как все сложилось. Может, если бы я отдал Толе этот листок, он бы, как Глимскинд, разгадал систему и жил бы сейчас в каком-нибудь Монте-Карло… а, может, все бы закончилось гораздо раньше.

– А этот листок еще существует? – испытывая невероятное волнение, спросил Егор.

– Существует, я за ним сейчас и ездил. Одно время мне хотелось сжечь эту бумажку, но что-то остановило. Вот она. Только что здесь зашифровано, это одному Глимскинду известно.

При виде протершегося на сгибах клетчатого блокнотного листка Егору сразу же вспомнился змеиный поцелуй Магды Делоне и его позорное фиаско в «Зодиаке». Листок представлял собой таблицу из странного сочетания крестиков, ноликов и палочек.

O XXXXIIX XIX XXIX X XXXII

XXXXXI XIII XXXXII XXXXXIII O XXII

II0 XII XXI III XXXX O

XXII XXXXXI IX XXXIII XX XXXXXIII

III XXX IO XXX XXI XXXXI

IIX IIO XXXX XII XXIX XXIII

XXXXIX XXXIIX XXXXIIX XXXII II

XXX XXI XXXXIII IIX XXXI XXXXX

XXXIII XXXIX IO X XII XXXXXI


– Ничего себе система! – бывший хирург даже присвистнул от удивления.

– Вот и я говорю: ничего себе, – согласно кивнул головой Львович. – Я тогда подумал, что если отдам эту запись Толе, то он точно поверит в существование системы и всю оставшуюся жизнь потратит на ее расшифровку… А он и так поверил и потерял жизнь неизвестно ради чего. Может, если бы у него был этот листок, то все пошло бы по-другому, ведь Толя хорошо знал математику…

– Похоже на римские цифры.

– Похоже, да не они.

– Я вижу, – согласно кивнул Егор. – А вы сами не пытались решить эту задачку?

– Даже и не думал. Я в таких делах полный ноль, – Львович махнул рукой, очертив в воздухе воображаемую баранку. – Во-первых, у меня в школе по алгебре было три с минусом, а, во-вторых, мне еще в юности сделали очень сильную прививку от азартных игр.

– Как это?

– История неприятная, но весьма поучительная, – Львович болезненно скривил губы, словно у него кольнуло в печени, а потом сплюнул в тарелку-пепельницу. – Вспоминать противно, но я все-таки расскажу, может быть, тебе пригодится. В Советском Союзе азартные игры на деньги были запрещены, но это не значит, что люди не играли. Играли, и как еще играли! Азарт и желание неожиданно разбогатеть свойственны любому нормальному человеку. Наше государство тоже использовало эту человеческую страсть и оставило для населения несколько хорошо позиционированных официальных игр: Государственную Выигрышную Лотерею, «Спортлото» и «Спринт». Это были добротные коммерческие проекты, на которых игроку нельзя было сильно обогатиться, а реально крупные выигрыши выпадали в основном в кинокомедиях, вроде «Зигзага удачи» и «Спортлото-82». Я, например, никогда не слышал о людях, которые выиграли бы больше червонца или четвертного. От игрока в этих играх практически ничего не зависело, а по-настоящему азартному человеку часто важен даже не результат, а сам процесс. Напряжение нервов, интрига или, как теперь говорят, драйв. Официальные игры, за исключением молниеносного «Спринта», в плане адреналина ничего этого не давали, а вот карты, домино и даже лото – сколько угодно. У нас во дворе бабушки играли по копеечке в лото и шумели ничуть не хуже мужиков, забивавших «козла» за соседним столиком. В общем, несмотря на запрет, азартные игры в Советском Союзе вполне себе процветали. Играли и пенсионеры, и пионеры. Как у Высоцкого: «Сперва играли в фантики, в пристенок с крохоборами, и вот ушли романтики…»

Львович на несколько секунд прервал свою поучительную лекцию. Его устало-похмельное лицо неожиданно разгладилось, а в тусклых серых глазах проявился задорный блеск неунывающей молодости. Похоже, воспоминания об азартных играх были для него не так уж и неприятны.

– В нашей школе, всякий уважающий себя пацан начинал играть с четвертого-пятого класса. Сперва в трясучку, потом в пристенок и расшибалочку, а класса с восьмого уже по-взрослому – в карты. Так и мы с Толиком: сначала стрясывались по пятачку с пацанами в подъезде, потом ходили резаться в пристенок за гаражами, а с восьмого класса стали ходить после школы под навесы.

– Куда-куда?

– Под навесы, – ностальгически улыбнулся Львович. – Наш район построили в начале шестидесятых на месте садоводческого колхоза. Там даже сейчас кое-где еще сохранились старые яблони, а во времена моей юности вокруг домов целые сады росли. Так вот, за этими садами на краю оврага было несколько больших навесов с вкопанными деревянными столами. Может, колхозники там яблоки сортировали, а может праздник урожая отмечали, кто знает. Это сейчас овраг засыпали, и новые дома построили, а тогда это место было глухое и безлюдное. Вот там и собирались те, кого нынче именуют неформальной молодежью, а в те времена называли попросту шпаной. Там можно было спокойно раздавить пузырек портвейна, побренчать на гитаре, обсудить проблемы или устроить разборку вдали от посторонних глаз, – место самое подходящее. Собирались в основном пацаны от четырнадцати до восемнадцати, но были и девчонки – такие оторвы, что многим парням могли фору дать. К сожалению, большинство из них плохо кончило. После восемнадцати пацаны уходили, кто в армию, а кто и на зону, и больше под навесы не возвращались. У всех начиналась новая взрослая жизнь. Иногда, правда, забредал по-пьяни какой-нибудь ветеран навесов и, загнув пару баек из армейской или лагерной жизни, начинал убеждать нас, что мы здесь только зря теряем время, но таких обычно не слушали. Каждый хотел учиться на своих ошибках.

Егор, теребя в руках записку Глимскинда, уныло вздохнул. Ему не терпелось, как следует рассмотреть загадочную таблицу, и он уже глубоко сожалел о том, что втравил Львовича в какие-то ностальгический мемуары. Тот, видимо уловив настроение Егора, встрепенулся и стер с лица благодушную улыбку. Задорный блеск в его глазах угас, и они снова стали усталыми и холодными. Однако свой монолог Львович не остановил.

– А еще под навесами играли в карты. Играли в любое время года и при любой погоде, благо навесы защищали и от дождя и от снега. Это было своего рода ритуалом – пришел, изволь сыграть хотя бы партию-другую. Поэтому навесы иногда в шутку называли Монте-Карло. Менты хорошо знали об этом и хотя бы раз в неделю наводили под навесами шухер. Большинство пацанов обычно убегали через овраг, но все равно кто-нибудь обязательно попадался. Если это были обычные менты из райотдела, то они просто забирали деньги, карты, сигареты и, если было, бухло. А если это был рейд инспекции по делам несовершеннолетних, то все было гораздо хуже. Везли в отделение, составляли протокол, изымали под опись вещи и вызывали родителей. А еще посылали письмо по месту учебы или работы со всеми вытекающими… Так вот, про игру. Мы все друг друга более-менее знали, поэтому играли достаточно честно. Хотя, перефразируя Есенина: карты – есть ловкость ума и рук. Игру могли и «зарядить», особенно, если приходили какие-нибудь чужаки из соседнего квартала. Но те тоже были не конченые лохи, и игра могла окончиться дракой, а то и настоящим межквартальным побоищем. А если игра идет честная и ты не зарываешься, то есть не лезешь в долги, пытаясь отыграться, то обычно остаешься при своих. Если в первый день ты, допустим, проигрываешь пятьдесят копеек, во второй рубль, а в третий рубль пятьдесят, то на четвертый день тебе, как правило, везет, и ты выиграешь что-нибудь около трешника. Ты просто возвращаешь свои деньги, но они уже кажутся настоящим выигрышем, и ты совершенно бесплатно получаешь массу положительных эмоций. Главное, уметь вовремя остановиться. Драма начинается тогда, когда какой-нибудь азартный молодой пацан, проиграв имевшийся у него рубль, пытается его тут же отыграть. Он начинает занимать деньги, а фишка ему явно не идет. Пацан поднимает свой долг до червонца или даже больше, ему назначают срок в три дня и в игру больше не пускают. А червонец в те времена – это хорошие деньги. И где этот червонец взять, если родители почти у всех нас были обычные работяги, а у многих еще и пьющие. А не отдашь долг в срок, включат счетчик и еще будут метелить каждый день. Все бандитские замашки появились не в девяностых. Они родом еще из нашего детства. Пацан сказал – пацан сделал. В итоге должник идет на какой-нибудь гоп-стоп или просто обносит соседскую квартиру. Если везет – отдает долг, нет – попадает на «малолетку». Практически все начинающие игроки, в том числе и я, проходили через это и потом уже играли аккуратно, без долгов. Как говорится: не за то батька сынку бил, что тот играл, а за то, что отыгрывался. Я, вообще, после первого крупного проигрыша определил для себя такое золотое правило: сколько бы ни было денег на кармане – проигрывать не больше рубля. Это правило очень трудно выполнять, но оно того стоит. Проиграл рубль и ша! Значит сегодня не твой день. А идет фишка – играй хоть до утра! В результате выигрывал я значительно больше, чем проигрывал. Многих это, мягко говоря, раздражало. «Ну, что? Рубль проиграл и все? Больше играть не хочешь? Ты же вчера пятерку выиграл». «Завтра, – отвечаю, – сыграю. Завтра». А сам давлю в себе искушение вернуться за стол. Но в итоге и меня раскрутили. Примитивно и жестко. После десятого класса я поступал в ЗИЛовский ВТУЗ, но завалил математику и до армии остался работать на заводе токарем. У меня был четвертый разряд, полученный в школьном УПК. Весной перед призывом, получив на заводе окончательный расчет, я взял пару пузырей «тридцать третьего» портвейна и отправился под навесы. Время было относительно раннее, часов пять, моросил дождик, и пацанов было немного. Надо сказать, что хотя под навесами все друг друга знали, но в основном держались своими возрастными группами, сложившимися из школьных параллелей. Каждая группа занимала свой навес. Наша группа была тогда самой старшей и занимала самый блатной дальний навес на краю оврага. Когда я пришел там были только пэтэушники братья-близнецы Бирюковы, которых я никогда не отличал друг друга и Сашка Титов, окончивший со мной десять классов и тоже никуда не поступивший. Мы выпили портвейн за мое увольнение с ЗИЛа и сели за карты. Играли мы в основном в буру и в секу, очко почему-то было не в почете. В буру обычно играют вдвоем или втроем, а нас было четверо и мы выбрали секу.

– А что это за игра с таким глупым названием? – пренебрежительно поинтересовался Егор.

– Сека отдаленно похожа на покер, только гораздо проще. Сначала составляется банк, допустим по пятачку, потом всем раздается по три карты. Считаешь очки, и либо делаешь новую ставку, что называется, проходишь, либо нет – врываешь. Очки считаются как в буре, но только по масти: тузы – одиннадцать, картинки – по десять, остальные по номиналу и только шестерки-шохи идут за одиннадцать и как джокеры присоединяются к любой масти. С ними так же считаются парные карты разной масти, допустим, шестерка и две девятки – это двадцать девять очков, а шестерка и две дамы – тридцать одно. Это называется кривые рамки. Три одинаковых карты – прямые рамки. Три восьмерки – это двадцать четыре, а три туза – тридцать три. А вот три шохи – это и есть сека, тоже тридцать три, и выше не прыгнешь. Бьет и трех лбов и шестерку с двумя тузами. Серьезные мужики у нас во дворе играли в секу без шох, только на масть. Так сложнее, количество вариантов значительно меньше. А мы, пацаны, играли по-колхозному с шестерками, рамками и двумя лбами. В общем, положил я перед собой рубль мелочью, он у меня всегда был заранее отсчитан, и игра началась. В тот день мне везло, уже через полчаса я выиграл больше трех рублей. И тут Титов, тасуя, уронил колоду на землю, карты разлетелись, некоторые попали в лужу. Карты собрали, разложили сушиться, забрали новые фишки у молодых, пересчитали, но там не оказалось пары картинок, и откуда-то принесли еще одну колоду. Словом, Титов и братья Бирюковы суетились как наскипидаренные, а я, вполне довольный собой, курил и не обращал на них никакого внимания. Они проигрывают, пусть сами и решают свои проблемы. Наконец, снова сели за стол. Потянулись – кому сдавать – выпало Бирюкову сидевшему справа от меня. Его брат сидел напротив, а Титов слева. Я на первой руке сразу затемнил пятачком, то есть сделал первую ставку, не глядя в свои карты. Удобно тем, что остальные должны либо проходиться гривенником, либо врывать, а вскрыться можешь только ты, доставив пятачок и уравняв ставки. Все прошлись, я беру свои карты, сложив их стопочкой. Первая – крестовая шестерка. Тяну из-под нее вторую – шоха червей! Третью смотреть пока не стал, как минимум, двадцать девять очков точно есть! И тоже прошелся гривенником. Все тоже прошлись, никто не врыл. Я тяну третью карту – бубновая шестерка! У меня даже ладони вспотели, за три года игры сека мне ни разу не приходила. Впрочем, три шохи редко нормально играют, у остальных игроков карта, как правило, оказывается мелкая, и большой банк не завязывается. Я поднимаю ставку – прохожусь за пятнадцать копеек. Титов и один из Бирюковых тоже проходят по пятнашке, а вот другой Бирюков вдруг ставит сразу полтинник. Полтинник у нас был потолочной ставкой. «Надо же, – думаю, – как повезло. Наверное, тебе три лба или оставшаяся пиковая шоха с двумя тузами пришли. Сейчас ты зарвешься!». Титов и первый Бирюков свои карты врыли, и мы остались вдвоем. Он проходится полтинником – я отвечаю! Он проходится – я отвечаю! А про себя все думаю: «Ну, ты попал!». Вскрыться Бирев не может, потому что я в начале игры затемнил на первой руке, а потом еще накинул, и ему остается либо бросать карты, либо делать ставки до тех пор, пока я банк не уравняю и не вскроюсь. Так мы сидим, и деньги на стол кидаем: «Прошел – прошел! Прошел – прошел!». Все, кто были под навесами, дела свои побросали и вокруг нашего стола столпились. Еще бы, такой игры здесь отродясь не видали! Титов рядом сидит, ко мне жмется: «Засвети фишку. У тебя что сека?». А я карты стопочкой сложил и локтем придавил, сижу – молчу, только деньги отсчитываю. Когда банк поднялся до тридцати рублей Бирюков начал занимать. Потом и его брат подключился. Один играет, второй для него занимает. «На что вы, – думаю, – надеетесь? Ведь должны уже понять, что у меня три шохи». Мне бы самому понять, что здесь подстава какая-то. Так нет, сижу и радуюсь, прибыль считаю. Когда банк перевалил за сотню с каждой стороны, и занимать стало не у кого, к нашему столу подошел какой-то фиксатый мужик с наколками и сел рядом с Бирюковым. Позже оказалось, это был его дядя. Так вот, этот каторжанин достает лопатник и начинает ставить за племянника. Тут я понимаю – что-то не так! Не поведется этот зек при таком банке на шоху с двумя тузами. Я еще несколько раз прошелся и вскрылся. Выкладываю свои шестерки, а сам вместо радости чувствую, что попал. И точно. У Бирюкова тоже три шохи. Только у меня крестовая, червовая и бубновая, а у него пиковая, крестовая и червовая. Что называется – немая сцена… Я уже понял, что меня с моей беспроигрышной системой развели как последнего лоха, а Бирюков переворачивает все карты рубашками вверх, и точно! У двух моих шестерок рубашки чуть бледнее, чем у остальных. Все было разыграно как по нотам. Когда Титов уронил старую колоду в лужу, а я благодушно курил, Бирюковы зарядили в новую колоду две лишних шохи. Сами подсняли, сами раздали мне эти две старые шестерки, а я и повелся. Я было рыпнулся забрать свои деньги с кона, но Бирюковский дядя накрыл их своими синими лапами и смотрит на меня с таким поганым блатным прищуром:

– А ты знаешь, что на зоне за такое делают?

– Знаю, – говорю. – Только это ваши племянники новую колоду старыми фишками зарядили!

– За слова отвечаешь?

– Отвечаю!

– Давай фишки считать!

Пересчитали обе колоды и точно: в старой не хватает двух шестерок, крестовой и червовой, а в новой пиковой десятки и бубнового короля.

– Ну и что, – говорю. – Они их давно куда-нибудь выкинули.

– Это не они их выкинули, а ты сам затырил. Что у тебя в карманах? Ну-ка покажи.

Тут я понимаю, что этот каторжанин все и замутил. У нас такие сложные подставы никогда не практиковалась, да и ничьи дяди-зеки к нам под навесы никогда не забредали. Мы уже вышли из-за стола и стояли с Бирюковским дядей друг напротив друга. Он – пальцы веером, рубашка чуть не до пупа расстегнута, весь синий, от наколок места чистого на теле нет. Да только я тоже не из пугливых. Я с пятого класса боксом занимался, особых звезд не хватал, но удар поставил хорошо. Только я собрался провести прямой правый, чтобы у этого синяка позвоночник в трусы просыпался, как Титов, который все вился вокруг меня, сует свою лапу в карман моего пиджака и достает оттуда две недостающие карты: десятку и короля:

– Да вот они!

– Так это ты же, – говорю, – сука, их мне в карман и положил!

И с разворота провожу ему хук в челюсть! А когда упал, еще ногой по роже добавил! Поворачиваюсь снова к Бирюковскому дяде, а вокруг него уже пацаны собрались. Ведь со стороны получается, будто это я Бирюкова обуть хотел, и того гляди, меня за это всей толпой метелить будут. Плюнул я в их сторону и пошел домой. По дороге зашел в магазин, купил пузырь портвейна, выпил в одиночку из горла и в квартиру уже вошел на бровях. А утром матери сказал, что получку где-то потерял по-пьяни. Я на эти деньги должен был на свои проводы стол накрыть. Пришлось матери по соседям занимать. А вечером накануне проводов я обоих Бирюковых прямо в их подъезде отправил в нокаут, жаль только, что их дядя мне нигде не попался. Может оно и к лучшему, а то его я со злости мог и вовсе убить.

Вот так мне сделали на всю жизнь прививку от азарта. С тех пор я не то что на деньги, но даже на «кукареку» не играю. Никаких беспроигрышных систем не существует. Как говорили токаря на заводе: «На любую хитрую резьбу найдется свой хитрый болт».

Львович вздохнул и неожиданно ссутулился. Его невероятно прямая спина рухнула, и больше ничто в его облике не говорило о военном прошлом офицера-десантника.

– А мой отец, он что, тоже ходил играть под эти навесы? – задал Егор, единственный интересовавший его вопрос.

– Толик очень редко ходил туда. Только со мной за компанию. Он же был из интеллигентной семьи: мать – методист РОНО, отец – учитель математики. Если бы его за игру в карты замели в ментовку, это был бы такой скандал! Толик не хотел подставлять родителей. Мы дружили во дворе и в школе, а в армии, вообще, прожили два года в одной казарме. К тому же он был не азартен. Не понимаю, как он смог на склоне лет так втянуться в рулетку. Ты смотри сам не заболей этим делом, а то я себе еще одного игромана не прощу.

– А зачем же вы тогда принесли мне записку Глимскинда? – с обезоруживающей прямотой спросил Егор.

– Сам не знаю. По-хорошему, ее давно надо сжечь, да почему-то рука не поднимается.

– Думаете, у меня поднимется?

– Не думаю. Но оставлять эту записку у себя я тоже не могу. Мне теперь кажется, что если бы я отдал ее Толику, то все было бы совсем по-другому.

– То есть вы отдаете записку мне, и сами умываете руки? – усмехнулся Егор.

– Получается так, – понуро кивнул головой Львович. – Извини, но я, кажется, сам туго соображаю, что делаю. Возможно, совершаю ошибку…

Егору показалось, что Львович снова что-то не договаривает.

– Вам надо отдохнуть. А завтра все будет выглядеть по-другому.

– Надеюсь… главное, не раскисать.

Львович резко поднялся со стула и, расправив плечи, вернул себе прежнюю офицерскую выправку. Он крепко пожал Егору руку и твердым уверенным шагом направился к двери. На пороге отставной десантник обернулся и посмотрел на Егора трезвым оценивающим взглядом:

– Запомни главное: выигрывает только тот, кто умеет вовремя остановиться.

– Полный пинцет, – обескуражено пробормотал Егор, закрывая за гостем входную дверь. – Чего только на свете не бывает.

Он вернулся в пустую гулкую комнату, подошел к софе и, заложив руки за голову, с размаху рухнул на нее спиной. Старенькая софа взвизгнула, словно собака, которой наступили на лапу, содрогнулась всеми своими шпунтами и пружинами, но стоически выдержала свалившийся на нее удар.

Спал Егор плохо. Ему снились то мертвый отец, то какие-то зеленые суконные поля, разделенные заборами из крестиков и палочек, то костяной шарик, безостановочно бегущий по колесу рулетки. А когда под утро сновидения исчезли, и Егор, наконец, провалился в безмятежную темноту, его разбудил телефонный звонок.

– Егор Анатольевич? Это вас из морга беспокоят. Можете приезжать за свидетельством о смерти, ваш труп некриминальный, – сухо сообщил невыразительный бесполый голос.

Шесть, шесть, шесть…

Подняться наверх