Читать книгу Вся философия Льва Толстого - Алексей Шарыпов - Страница 3

Путь Толстого-философа начался не с кабинетных размышлений, а с экзистенциального обрыва, «пропасти под ногами». Этот перелом, случившийся на рубеже 1870-1880-х годов, – один из самых известных и изученных духовных кризисов в истории мировой культуры. Казалось бы, у 50-летнего Толстого было всё, что составляет понятие абсолютного жизненного успеха: всемирная слава, состояние, крепкая семья, могучее здоровье и титаническая творческая сила. Но именно в этой точке избытка его настиг леденящий душу ветер бессмысленности.

Внешне жизнь продолжалась, а внутри, как он сам писал, «остановилась». Его мучил не абстрактный, а физически ощутимый вопрос: «Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера – всех писателей в мире, – и что же дальше?». Любая возможная цель – творчество, семья, богатство – рассыпалась перед лицом неизбежного конца: «Придет смерть (все пришло), и что ж, какая же правда?». Это был кризис не усталости, а тотального смыслоотказа, когда привычные ценности, двигавшие им всю жизнь, мгновенно превратились в прах.

Он описал этот опыт в беспрецедентно откровенном тексте – «Исповеди» (1879—1882). Это не просто философский трактат, а документальная хроника духовной агонии, написанная с пугающей психологической точностью. Толстой сравнивал свое состояние с положением человека, счастливо летящего в колодце на спине дракона, который внезапно увидел внизу жаждущую его крови гиену и понял, что нет спасения. Жизнь без веры в высший смысл стала для него «злой и глупой шуткой». Знаменитая метафора Толстого о восточном царе, приговоренном каждый день сидеть под мечом, висящим на конском волосе, – это и есть образ его собственного сознания, внезапно осознавшего абсурд смертного существования.

Исследователи, такие как Дмитрий Мережковский, видели в этом кризисе не болезнь, а пробуждение высшего сознания. Он писал, что в Толстом «сошлись две бездны»: языческая, витальная радость жизни («плоть до мозга костей») и христианская, аскетическая жажда абсолютного смысла. Кризис стал точкой их катастрофического и плодотворного столкновения. Философ Лев Шестов называл это «единоборством с Богом», а современные психологи усматривают в этом классический пример экзистенциальной депрессии, когда рушатся все «навязанные» смыслы.

Этот перелом не был минутной слабостью – он стал главным событием его биографии, разделив жизнь на «до» и «после».

Отчаяние оказалось творческим. Оно заставило его не просто обратиться к религии и философии, а начать гигантскую работу по «переоценке всех ценностей» (как позже назовет это Ницше). Он штудировал Евангелие, Будду, Лао-цзы, Шопенгауэра, вел беседы с мужиками и странниками, пытаясь найти ответ не в сложных доктринах, а в простом, ясном и универсальном законе жизни, который устоял бы перед лицом смерти.

Таким образом, «Исповедь» – это не начало философского пути, а его катализатор и фундамент. Вся последующая философия Толстого – о непротивлении, смысле труда, сущности искусства, критике государства – вырастает из этого личного, выстраданного вопроса о смысле. Как отметил мыслитель Алексей Лосев, «толстовское „зачем жить?“ – это первородная, детская и потому неодолимая честность ума, которая не принимает компромиссов». Именно эта честность, рожденная в горниле кризиса, сделала его моральным учителем для миллионов, искавших не систем, а правды.

Ключевые философские идеи Толстой излагал не в строгих академических системах, а в мощных, публицистических текстах, ставших интеллектуальными событиями мирового масштаба. Его гений проявлялся в умении вести напряженный диалог с читателем, ломая границы между жанрами. Философские отступления в «Войне и мире» или мучительные поиски смысла героями его поздних повестей («Смерть Ивана Ильича», «Отец Сергий») – неотъемлемая часть его мыслительного процесса. Однако именно в специальных трактатах и исповедальной прозе его учение кристаллизовалось в четкие, часто провокационные тезисы.

Вот главные вехи его философского пути, зафиксированные в текстах:

– «Исповедь» (1879—1882) – взрыв, положивший начало. Это больше, чем автобиография. Это фундаментальный экзистенциальный документ, где Толстой, подобно древним пророкам, обнажает свою духовную агонию. Он описывает кризис не как болезнь, а как обретение зрения, увидевшего абсурд жизни перед лицом смерти. Интересный факт: Цензура запретила публикацию «Исповеди» в России, и она впервые вышла в Женеве в 1884 году, что лишь придало ей ауру запретного плода. Исследователи (как Игорь Волгин) видят в этом тексте «точку бифуркации», после которой родился Толстой-пророк, бросивший вызов миру, церкви и самому себе.

– «В чем моя вера?» (1884) – конструктивная программа. Если «Исповедь» – это диагноз, то это сочинение – рецепт. Отвергнув догматы официальной церкви, Толстой предлагает свое, «очищенное» понимание христианства. Центр тяжести переносится с мистики и чудес на этику Нагорной проповеди, особенно на заповедь непротивления злу. Вера для него – не обряд, а закон жизни, практическое руководство к действию. Как отмечал философ Николай Бердяев, Толстой здесь «принял христианство, но отринул Христа как богочеловека», создав рациональную моральную систему, где Бог почти тождественен нравственному закону внутри человека.

– «Так что же нам делать?» (1886) – социальный гнев и анализ. Рожденный из многолетних наблюдений за ужасающей бедностью в московских трущобах, этот труд – яростная социальная критика. Толстой анализирует экономику как систему насилия и паразитизма, где труд одних обеспечивает праздность других. Он обличает не только государство, но и либеральную филантропию, считая ее лицемерной. Теория, изложенная здесь, – это анархо-пацифизм в действии: подлинное решение проблем лежит не в реформах «сверху», а в личном отказе каждого от участия в насильственной системе, в возврате к простому физическому труду. Это сделало Толстого идолом для левой интеллигенции и кошмаром для властей.

– «Царство Божие внутри вас» (1893) – идейный манифест и политический вызов. Это самый известный и влиятельный его трактат за рубежом. Здесь идея непротивления злу насилием впервые раскрывается не только как личная заповедь, но как действенная социально-политическая сила, способная сокрушить любую тиранию. Толстой предсказывает неминуемую революцию сознания, которая упразднит государства. Именно эта книга, прочитанная молодым Махатмой Ганди в 1894 году, произвела на него переворот и легла в основу его концепции «сатьяграхи» (ненасильственного сопротивления). Фактически, Толстой здесь становится ключевой фигурой, связавшей христианский пацифизм с антиколониальной борьбой XX века.

– «Что такое искусство?» (1897—1898) – эстетический скандал. В этом объемистом трактате Толстой подверг тотальной переоценке всю современную ему культуру – от опер Вагнера до собственных ранних романов. Его главный критерий – «заразительность» искусством, его способность объединять людей в общем чувстве. Все, что не «заражает» простого крестьянина, все элитарное, вычурное или аморальное, он объявляет «дурным искусством». Он бросает вызов самим основам эстетики, ставя моральную пользу выше красоты. Критики (например, Владимир Набоков) яростно упрекали его в утилитаризме и «мужицком ханжестве», но для самого Толстого это был логичный вывод из его этики: искусство, как и всё в жизни, должно служить делу братства людей.

Эти труды, вместе с его гневными статьями («Не могу молчать!»), публицистикой и тысячами писем, сформировали целое движение – толстовство. Они сделали Ясную Поляну духовной Меккой для искателей истины со всего мира. Несмотря на очевидные противоречия и утопизм, сила этих текстов – в их титанической искренности и бесстрашии. Они обращены не к академикам, а к совести каждого человека, требуя от него не согласия, а личного, ответственного выбора – что есть жизнь по правде.