Читать книгу Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Соловьев - Страница 5

Описывая состояние постмодерна как крах метанарративов и вообще любых больших повествований, Жан-Франсуа Лиотар подчеркивал утрату процесса легитимации знания в любых его проекциях[12]. Будет ли это настойчивое стремление какой-либо политической идеологии или философской доктрины предложить убедительную интерпретацию реальности или же локальный выбор человеком способа описания мира, мы несем бремя жизни наугад, получив при этом в подарок интерпретативный суверенитет, необратимо ставящий перед нами экзистенциальный выбор того, как именно мы понимаем происходящее и на какую версию реальности опираемся. Даже не будучи радикальными сторонниками социального конструктивизма с его утверждением в качестве константы множественности социальных миров и репликами в духе «то, что “реально” для тибетского монаха, не может быть “реальным” для американского бизнесмена»[13], в повседневных практиках мы сталкиваемся с самыми причудливыми и экзотическими интерпретациями реальности, которые могут быть для многих людей основой для принятия ими решений той или иной степени значимости.

Поливариативность интерпретаций в «обществе пересказа»[14] оборачивается конструированием неустойчивых идентичностей для людей и сообществ, зыбкость которых релевантна само́й текучей современности и тем процессам, в которых гераклитовская формула «все течет, все меняется» становится единственной универсальной максимой. Вместе с крахом больших идеологий исчезают не только устойчивая в опорных ценностно-смысловых ориентирах картина мира в духе христианского Средневековья или советского прошлого, но и характерные для этого формы коллективной идентичности и образы будущего.

Мне недавно попался короткий ролик, где была высказана мысль о причинах победы жанра фэнтези над научной фантастикой, так как в последней присутствует перспектива будущего. В детстве я регулярно смотрел научно-фантастические спектакли по произведениям классиков вроде Рэя Брэдбери и Айзека Азимова. Сейчас именно фэнтези с его обращенностью в воображаемое прошлое и волшебными решениями проблемы, в духе заклинаний из «Гарри Поттера» или магии красной жрицы из «Игры престолов», вполне соответствует духу времени с ростом постсекулярной новой духовности, где денежные чакры и магическое мышление сплетаются воедино и порождают удивительные способы смотреть на мир.

В книге с занятным названием «Постмодернизм в изложении для детей» Лиотар констатирует настолько сильную расшатанность реальности, что сам опыт жизни в ней превращается в экспериментальный поиск и зондирование перспектив на свой страх и риск. Безобидные фильтры в Instagram[15], созданные для того, чтобы убрать телесные дефекты и предстать перед зрителями своего блога в более приглядном виде, уже давно никого не удивляют. Однако это лишь вершина айсберга в проникновении сюрреализма в повседневную жизнь держателя смартфона, проектирующего свое личное существование в культурной среде, где грань реального и воображаемого больше не является уделом деятелей искусства. Ощущение сюрреалистичности, характерное для полотен Рене Магритта, часто связано с неожиданными ракурсами или художественными приемами, совмещающими несовместимое, но практики повседневности теперь сами пронизаны экзотичными вариантами эклектики, где некогда открытый бельгийским художником оригинальный способ изображения плодов своей фантазии становится буднями обывателей в самых разных повседневных ситуациях. Никого не удивляет использование нейросетей для составления астрологических прогнозов или раскладывания карт Таро, а также готовность отдать на аутсорсинг проектирование «идеальной жизни» для избавления от гнетущей свободы экзистенциального выбора в условиях растущей неопределенности.

Попытки подобрать другие способы интерпретации культуры, будь то «поздний модерн», «гипермодерн» или «текучая современность», не отменяют того, что черты постмодернистской реальности вошли в саму ткань повседневной жизни и перестали быть уделом изысканий фанатов литературы Умберто Эко или Хулио Кортасара, а также специалистов в области искусства последней трети ХХ века.

Присутствует ощущение безвременья вкупе с нарастающим ускорением смены трендов и производственных циклов, содержанием которых выступают ремиксы и каверы, повторное использование и сюжет «новое – это хорошо забытое старое». Этот вектор ретротопической ностальгии обнаруживает, как на руинах больших повествований возникают и исчезают микронарративы. Хан в «Кризисе повествования» сетует о постнарративном духе времени, изнутри которого люди все больше похожи на «охотников за актуальной информацией» и тех, кто жаждет «быть в тренде», нежели способны конвертировать даже свою личную биографию в устойчивый нарратив. Однако романтическая реакция с привкусом ностальгии не отменяет необходимости жить именно в эту эпоху и осмыслять ее без встроенного по умолчанию обесценивания и характерным бурчанием в духе пожилых людей, усматривающих в большинстве прохожих исключительно представительниц древнейшей профессии и людей, склонных к употреблению запрещенных веществ.

Метанарративы выполняли функцию метафизической легитимации не только доминирующей картины мира, но и способа укреплять повседневность, избавляя ее от превращения в хаос бессмысленных чувственных данных, мелькающих перед глазами картинок и реакций на различные стимулы без возможности конвертировать все происходящее в персональный способ отвечать как на вопрос «Что вообще вокруг происходит?», так и на не менее значимый вопрос «Кто я и как мне жить эту жизнь?». Пространство гиперкультуры представляет собой следы краха больших повествований и потому перманентно трещит по швам.

Недавно мой ученик из топ-менеджмента крупной отечественной компании сетовал о том, что корпоративные попытки обнаружить «крупные смыслы» и наметить уверенную стратегию в развитии продукта постоянно наталкиваются на неудачу. Приглашаются различные эксперты, которые предлагают свои микронарративы, но в итоге все идеи нежизнеспособны для решения поставленной глобальной задачи, и топ-менеджмент недоумевает в поисках выхода из этой фактически тупиковой ситуации.

Утрата легитимации с опорой на метанарративы (большие идеи в духе «прогресса», «развития научного знания как условия всеобщего благополучия» и так далее) уступает место постоянным реинтерпретациям уже случившихся в культуре событий, форм искусства или смыслов. Хан утверждает сториселлинг, то есть «продающие истории», как единственную форму интерпретации реальности[16]. Подчинение логики информационных потоков экономическим задачам в большей степени превращает цифровую среду в аналог гигантского маркетплейса, где все что-то продают, покупают либо совершают действия и демонстрируют жесты, этому в той или иной мере способствующие. В этом рыночном хаосе конкурирующих друг с другом локальных повествований люди и компании генерируют различный контент, но никакой из типов и форм контента не обладает достаточной степенью устойчивости, чтобы у него были бы хоть какие-то преимущества перед другими.