Читать книгу Штык и вера - Алексей Волков - Страница 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Оглавление

– Вашвысблаг! Там мужики оборотней привезли!

Голос денщика, привычно глотающего слова, вывел Аргамакова из дремоты. Последние дни – да что там дни, недели! – спать приходилось до крайнего мало, и Аргамаков с некоторой долей удивления понял, что умудрился заснуть сидя у покрытого картой стола. Лишь откинул голову к стене, облокотился да незаметно скатился в беспамятство без проблесков сновидений. Хорошо хоть в избе никого больше не было, и никто не видел невольной слабости командира.

– Черт! – Полковник устало провел руками по лицу.

Больше всего на свете хотелось послать все подальше да завалиться хотя бы на пару часиков. Вот только и раньше не было у него такого права, теперь же – в особенности.

Аргамаков еще раз помянул нечистого, потом чью-то мать и поднялся. Кого именно привезли мужики, он спросонок не разобрал, но раз Коршунов прибежал сюда сообщить, значит, дело требовало вмешательства командира отряда. То есть его.

Полковник привычно одернул китель, поправил ремень и деланно-бодрой походкой вышел из избы.

– Все на площади, вашвысблаг, – Коршунов говорил возбужденно, явно принимая случившееся близко к своему пылкому сердцу.

Он состоял при Аргамакове давно, добрых полтора года, и всегда поражал командира бьющей через край энергией. Казалось, что ни в каком отдыхе Коршунов не нуждается, а удивляться он умел, словно был первым человеком и мир лежал перед ним девственно-чистым в своих загадках и тайнах.

На площади так на площади. Полковник кивнул и, придерживая шашку, двинулся со двора.

Похоже, здесь собрались все обитатели деревни от мала до велика. Люди стояли, обменивались замечаниями, и от этого над толпой висел неразборчивый гомон. Было в нем нечто недоброе. Уловив это всеобщее настроение, Аргамаков несколько воспрянул духом. Выходит, не все еще потеряно, раз случившееся явно не по нутру истинной, кондовой Руси.

– Господин полковник… – начал было подскочивший Збруев, но Аргамаков махнул рукой:

– Вольно, Фомич. Показывай, где они.

Показывать ничего не требовалось. В самом центре толпы было небольшое свободное пространство, и доставленные явно находились там.

Перед Аргамаковым расступались, безусловно признавая за ним право начальника, и скоро полковник остановился перед распряженной телегой.

В телеге лежали два связанных мужика. Оба были одеты лишь в подштанники и веревки, часто и туго перепоясывающие их тела. Один мускулистый, в полном расцвете сил, весь заросший густым рыжеватым волосом, кидающий злобные взгляды на толпу, и второй, совсем молодой с затравленным выражением лица.

Аргамаков вопросительно посмотрел на ближних мужиков, и один из них, степенный, в богато вышитой рубахе, неспешно снял картуз.

– Мы до вашей милости. Как прослышали, что здесь объявились служивые, так прямиком и направились.

– Так. Слушаю. – Подтянутый крепкий полковник смотрелся живым воплощением имперского порядка и надежности.

– Совсем житья в последнее время не стало. То банды озоруют, а то и свои. Видно, крепко прогневили мы Бога. – Мужик тяжело вздохнул и замолчал.

– В чем их вина?

– Так что, ваша милость, оборотни энто. Как месяц на небе, так они в волков перекидываются. То скотину задерут, а намедни Меланью, жену Федора, как есть, на куски разорвали. Федор с братом ей на помощь кинулись, а они и брата лютой смертью порешили. Федору руку едва не откусили, ногу разодрали. Насилу в избе спасся. Мы уж и к попу обращались, мол, окропи святой водой, да куда там! На вас только и надежа. —Мужик помолчал, прикидывая, насколько весомо прозвучали его слова, и добавил: – Верно, ваше высокоблагородие, они не только у нас такое вытворяли. Кажный гадить подалее от логова норовит.

Если бы Аргамакову рассказали подобное раньше, то он лишь отмахнулся бы в ответ. Что толку внимать сказкам? Только в последнее время доводилось видеть вещи пострашнее, поэтому полковник деловито спросил:

– Так. Свидетели есть?

– А как же, ваша милость. Почитай полдеревни видали, как они с женой-то Федора расправились.

Вот так всегда и везде. Видеть – видели, а чтобы самим помочь – ни в какую. Все ждут защиты от кого-то, не понимая, что своим терпением сами же дают злу разрастись.

– Имшенецкий! – Отрядный адъютант, такой же подтянутый, как командир, только намного моложе, уже стоял рядом. – Запишите показания.

– Слушаюсь, господин полковник!

Дело было практически ясным, насколько может быть ясным абсурд, но Аргамаков старался во всем и всегда соблюдать порядок. Что бы ни происходило в остальном мире, там, где в данный момент находится его отряд, должен властвовать закон с его неизбежными процедурами и формальностями. Пускай и сильно упрощенными, как на войне.

Впрочем, почему – как?


Присутствовать при даче показаний Аргамаков не стал. Как не стал и ломать голову, насколько услышанное соответствует действительности. В отряде есть врачи, священники, пусть они выясняют, возможно ли такое на самом деле, или это все померещилось запуганным людям. Тот же Имшенецкий имеет университетское образование, должен что-нибудь понимать в науках. А сам Аргамаков кто? Обычный строевой офицер, ни к какой мистике отношения не имеющий.

Дел хватало без этого. Аргамаков проверил ближайшие посты, поговорил с заведующим обозом старым полковником Лиденером, осмотрел вместе с ним не внушающие доверия телеги. Тут как раз возвратились конные разведчики во главе с лихим гусарским ротмистром Ганом, и Аргамаков выслушал их донесение. Разведчиков была лишь чертова дюжина, но шума они подняли, словно полный дивизион.

Путь до самой переправы был пока безопасным и даже вполне проходимым. Проходимым не для пехоты, для той, как известно, нет нехоженых дорог. Но отряд представлял своего рода остров, блуждающий во враждебном мире, и приходилось везти с собой все, что только могло потребоваться в пути. Патроны, ручные бомбы, снаряды к двум конно-горным и к двум полевым орудиям, небольшой запас винтовок, продовольствие, а кроме того, кучу необходимых мелочей. Вот только с обмундированием и особенно с обувью были крупные проблемы. Все вещевые склады оказались разграбленными еще в первые месяцы, если не дни. Аргамаков с Лиденером тщетно ломали головы, во что одевать бойцов, когда обмундирование придет в окончательную негодность, однако ни до чего додуматься пока не могли.

– Так. Хорошо. Вечером прошу всех господ командиров ко мне. Пока же отдыхайте, Михаил Дмитриевич. – Аргамаков поднялся, давая понять, что отпускает ротмистра.

Последний замялся, и хорошо изучивший его за последнее время полковник спросил:

– Что-то еще?

– Так, слухи. – Ган выглядел неуверенно, как человек, не вполне доверяющий дошедшей до него информации. – Говорят, что никакого Кутехина уже нет.

– Как – нет? – Аргамаков несколько опешил.

– Не знаю. Вроде бы там был не то бунт, не то нападение большой банды. Одним словом, жители вырезаны или разбежались, а сам город выгорел подчистую. Но, может, и неправда. Молва все преувеличивает.

Хотелось бы, чтобы это было преувеличением. Только офицерам в последнее время доводилось убеждаться в правдивости гораздо более зловещих слухов. Да и вымерших деревень на пути попадалось немало. Почему же беда не может приключиться с городом? Только потому, что он больше?

– Ладно, разберемся, – вымолвил Аргамаков. Что еще он мог сказать в таком случае?

– Разрешите идти? – вытянулся Ган. Каким бы всеобщим ни был развал, но дисциплина в отряде поддерживалась на высоте.

Едва Ган вышел, как сразу пришел капитан Усольцев. Вид у командира второй сводной роты был несколько сконфуженный. Даже черные как смоль усы понуро обвисли.

– В третьем взводе солдат пропал, господин полковник.

– Как? – Аргамаков не удивился и не возмутился. Случай был далеко не первым, и вопрос касался лишь обстоятельств происшедшего.

– Толком пока неизвестно. Скорее всего, просто ушел. Сразу после обеда взял винтовку, сказал унтеру, что пойдет в лес по ягоды, и не вернулся. Вещмешка его нет. Видно, заранее вынес его из расположения и спрятал где-нибудь неподалеку.

– Кто? – Таких беглецов в последнее время насчитывалось более десятка. Люди не выдерживали не трудностей, а кажущейся бесцельности движения. До сих пор на всем пути отряду не попалось ни одного уголка, где бы сохранялся покой и порядок. Создавалось впечатление, что хаос захватил весь мир, но тогда что толку в их походе?

– Кашемиров.

Аргамаков сразу вспомнил губастого молодого солдата, частенько тосковавшего по оставленной семье.

– Так. Ладно. Что теперь поделаешь? – Назначать следствие полковник не стал. Каждый сам выбирает свой путь, только не каждому он оказывается по силам.

Если честно, Аргамакову порою казалось странным, что отряд до сих пор не разбежался весь. Вот как останется одна офицерская рота да несколько надежных солдат, вроде произведенного недавно в прапорщики кадрового унтера Збруева, – что тогда прикажешь делать?

То же, что и сейчас, сам себе ответил Аргамаков. Сколько бы нас ни было, но мы будем искать хоть один уголок сохранившегося порядка. Не может быть, чтобы нигде не нашлось ни одного человека, способного справиться с разбушевавшейся стихией. Пусть для начала в одном уезде. Главное – это иметь хоть какое-то спокойное место, где могли бы жить люди. А там уже можно будет попытаться разобраться в случившемся и распространить порядок дальше. Если же такого места не окажется, что ж, они попробуют создать его сами.

– Вашвысблог! – прервал размышления вбежавший в избу Коршунов. – Там мужик прискакал из Леданки. Говорит, в деревне банда. Голов пятнадцать. Лютуют – жуть.

– Так. – Полковник быстро прикинул расстояние до Леданки и кто из людей в данный момент свободен. – Капитан Усольцев! Полуроту Петрова посадить на подводы. С ними пойдет взвод Курковского. И пусть возьмут два пулемета. Я сам поведу людей. За старшего остается полковник Канцевич.

– Слушаюсь!

В деревне мгновенно поднялась суматоха. Назначенные части торопливо строились, собирали необходимое в дорогу. Аргамаков запоздало подумал, что было бы лучше взять офицерский взвод эскадрона, но менять приказание не стал. Половина кавалерийских офицеров была с Ганом в разъезде, и, следовательно, лошади у них порядком устали.

– Господин полковник! Дозвольте с вами! – подскочил к Аргамакову Збруев.

– Давай, Фомич! – В деле бывалый прапорщик лишним не был никогда.

С момента отдачи приказа прошло едва ли пять минут, когда колонна двинулась из деревни. Впереди и позади рысили кавалеристы Курковского, а между ними проворно перемещались подводы с посаженными на них людьми. На весьма скверном проселке тряска была порядочной, зато достигался немалый выигрыш во времени.

Дух людей был приподнятым. Банда – реальный противник. Не совсем солдатское дело – разбираться с разбойниками, однако кто-то должен ответить за рухнувшую в одночасье жизнь, за всеобщее запустение, за то звериное, что вдруг поперло из большинства людей. Ведь самое главное в случившемся Апокалипсисе – отсутствие виновных, словно дьявол дернул за потаенные ниточки и сразу скрылся, предоставляя людям самим щедро сеять урожай зла.

Они и сеяли. Мирные деревни в мгновение ока превращались в арену битв, где вчерашние соседи вцеплялись друг другу в горло, причем отнюдь не в переносном смысле слова. Города стали дремучими джунглями, где каждый был за себя и никого не было за всех. Воюющие армии позабыли про противников и с тупым азартом занялись самоистреблением. Бежавшие из них дезертиры саранчой пошли по собственной земле, убивая, уничтожая и грабя свое и своих. И все это без цели и смысла, на одном только страстном желании разрушить все, что можно разрушить, и убить всех, до кого удастся дотянуться.

– …Ворвались перед полуднем, точно стая. На конях, с винторезами, да как пойдут по избам, – повествовал офицерам ехавший проводником гонец. – Кто вякнул против, сразу пуля, а то и нож в брюхо. Остальных – на площадь. Я аккурат с поля возвертался. Как узрел энто дело, задами да ходу. Хорошо, вспомянул, как люди баяли, будто в Васькине войска стоят. Ну, я и к вам…

Далекий выстрел прервал его разглагольствования. Люди поневоле напряглись, стали ловить каждый доносящийся звук. Однако ничего подобного больше не повторялось. Вовсю заливались птицы, стрекотали насекомые, но то были обычные звуки поздней весны, те самые, что раздавались в лесах задолго до появления человека и будут звучать после.

– Так. Обойти вашу Леданку можно? – спросил Аргамаков.

– А то как же? Вестимо, можно. Тут недалече тропинка. Вот только повозка по ней не пройдет.

– А конный? Провести по ней сможешь?

Получив утвердительный ответ на оба вопроса, Аргамаков повернулся к Курковскому:

– Действуйте, поручик! Главная задача – перекрыть выход из деревни с той стороны. Уйти не должен никто. А в целом действуйте по обстановке.

– Слушаюсь! – Два с половиной десятка кавалеристов растаяли в лесной чаще, словно их никогда и не было.

– Удивительно, господин Александр Григорьевич. На своей земле – а ведем себя как на войне, – тихо заметил Петров, поправляя пенсне.

– Мы и есть на войне. Только никак не могу взять в толк на какой, – так же тихо отозвался Аргамаков. – Ни правил, ни противника. Не считать же таковым мелкие банды! И в то же время – развал до последней стадии, как будто после злосчастного дня перестали действовать все законы: и божеские, и человеческие. Вы, Дмитрий Сергеевич, человек ученый, в Технологическом институте учились. Скажите, как это может быть? Или подобное вы не проходили?

– Не проходили, но грезили. Знаете, господин полковник, в бытность студентом я даже мечтал о времени, когда тирания рухнет и люди смогут стать по-настоящему свободными, – неожиданно признался штабс-капитан. – Всякие там кружки, чтение полулегальной литературы, пьяный треп о грядущем счастье…

Аргамаков кивнул, словно ожидал подобного. Сам он был безмерно далек от партийной борьбы и все свое время отдавал службе и семье.

– Тогда вы счастливый человек, Дмитрий Сергеевич. Мечты ваши сбылись. Темницы повсеместно рухнули, и свобода вас встретила у входа. Так, кажется, сказано у поэта?

Петров несколько смутился, но все же возразил:

– Разве то, что мы с вами сейчас видим, является свободой?

– А чем же тогда еще? Никакой власти нет, каждый волен поступать так, как ему заблагорассудится, а тот факт, что очень многим нравится быть хищниками… Такова человеческая природа. Нет, то, что вековая синяя птица нашей интеллигенции при ближайшем рассмотрении оказалась приземленным зверем, меня-то как раз и не удивляет. Нечто подобное я уже наблюдал лет двенадцать назад, когда возвращался из Маньчжурии. Масштаб был несколько иной, но в целом – чертовски похоже. Мне интересно другое. Почему это произошло? Словно у мира рухнул стержень, на котором он держался. И главное, так быстро! Впечатление, что по земле прошла эпидемия. Как раньше проходили эпидемии чумы, холеры, оспы. Ладно, уже подъезжаем. Договорим потом, – прервал свой монолог Аргамаков.

И точно, на последних словах навстречу выехал один из конных разведчиков, все время бывших впереди.

– Господин полковник! Деревня. Наблюдателей не обнаружено. На околице никого. Из глубины доносится шум, но что там происходит, непонятно.

Отдавать команды не требовалось. Солдаты торопливо спрыгивали с телег, строились у дороги. Их было немного – всего сорок два человека вместе с офицерами, которые вопреки правилам были на взводах, но зато Аргамаков был уверен в каждом из них. Настолько, насколько сейчас вообще можно было доверять людям.

Леданка раскинулась посреди леса, и от опушки до крайних домов была едва сотня шагов. Откуда-то из глубины деревни раздавались веселые голоса, однако на околице никого не было, и полковник вполголоса скомандовал:

– Цепью вперед!

Сам он вместе с Петровым, Збруевым и тремя конными разведчиками припустил рысью прямо по пыльной дороге.

Единственная улица почти сразу за околицей делала крутой поворот. За ним глазам предстала привычная в последнее время картина. Нагруженные награбленным добром телеги, покачивающиеся трупы повешенных, еще трупы, валяющиеся в самых неожиданных местах, а посреди всего этого разношерстная группа людей, торопливо забегающая в дома и возвращающаяся оттуда с какой-то ношей.

Опоздали! Сердце заныло от тупой боли. Рядом негромко выматерился Збруев.

– Тю! – Один из бандитов заметил всадников и потянулся к висящему на боку маузеру. – К нам гости!

Беда разбойников была в том, что они приняли шестерых всадников за весь отряд. Да и были налетчики пьяны, так что их движения не отличались особой быстротой. Но все-таки большинство из них похватало оружие. Защелкали затворы, и тут за спиной Аргамакова появилась слегка отставшая полурота.

– Залпом!.. – миндальничать полковник не собирался.

Передние солдаты проворно опустились на колено, задние застыли над ними. Взмыли вверх винтовки с примкнутыми штыками.

– Пли!

Часть бандитов рухнула в пыль, забилась в агонии, остальные никак не могли прийти в себя.

– Залпом! Пли!

Трое уцелевших бросились кто куда. Лишь один попробовал выстрелить в ответ.

Именно попробовал. Он вскинул винтовку, и полковник увидел направленное на него дуло. Тут же почти над ухом громыхнула трехлинейка Збруева. Разбойник сразу выронил оружие, упал следом в вездесущую пыль, а мимо него вдогон ушедшим уже летели разведчики и бежали стрелки.

Все было кончено в какую-то минуту. Тринадцать бандитов были убиты наповал, трое ранены и добиты на месте и лишь один взят в плен. А следом в деревню с другой стороны заскочили ушедшие в обход кавалеристы, и среди них неловко сидевший на лошади проводник.

Допрос пленного не отнял много времени. Повешенные, застреленные и зарубленные трупы мужчин и детей, растерзанные тела женщин говорили лучше самого сурового прокурора. По существу, Аргамакова интересовал только один вопрос: все ли бандиты налицо? Узнав, что все, он махнул рукой, и последнего бандита отволокли в сторону. Почти сразу коротко треснул залп.

Гораздо больше времени заняли похороны. Оставить убитых жителей непогребенными было не по-христиански. Оба бывших с отрядом священника остались в Васькине, и пришлось обойтись без них. Всех жителей похоронили в одной могиле, поставили над ней крест, немного постояли, ощущая в трагедии свою долю вины.

– Ваше высокоблагородие! Дозвольте и мне с вами… – Заплаканный проводник навытяжку встал перед полковником.

Аргамаков смотрел на него оценивающе и молча. Последнему жителю Леданки было на вид лет тридцать.

– Вы не думайте, я почитай всю войну прошел. Раненый был, Егория имею. Куда мне теперь? Баба моя осталась здеся, и детишек трое. Мал мала меньше. Форма у меня есть. Только винтовку дайте, а я вам верой и правдой…

– Как зовут? – Аргамаков потеребил рукой светлую бородку. Он не считал себя вправе осуждать дезертира. Сколько таких, верой и правдой прошедших войну, после развала самочинно вернулись домой в надежде обрести тихое крестьянское счастье! И ведь вначале скрывают свое прошлое, словно боятся ответа за то, что они здесь оказались.

– Рядовой Федор Скворцов, ваше высокоблагородие!

– Так. Ладно. Петров! Забирай молодца!

Штабс-капитан дружески положил руку на плечо нового бойца:

– Пошли, солдат.


Майские ночи наступают поздно, но все равно к Васькину подъезжали ближе к закату. Солнце повисло почти над самым полем, а в противоположном конце небесного свода уже неярко белела выросшая почти до полноты луна.

– Стой! Кто идет?

– Свои.

– Пароль!

– Суворов. Отзыв?

– Победа. Здравия желаем, господин полковник!

– Вольно.

Отряд медленно втянулся в деревню. Аргамаков не успел войти в избу, как к нему подошел адъютант с бумагами.

– Что там?

– Дело об оборотнях.

Откровенно говоря, за трагедией Леданки полковник успел о нем напрочь забыть. Сейчас он быстро пробежал глазами составленный протокол и размашисто подписался под ним. В протоколе говорилось о вполне конкретных преступлениях и был подтвержден факт превращения. Это последнее заставило Аргамакова спросить:

– Что они сами говорят? Как у них это получается?

– Молчат, господин полковник. Павел Петрович пытался дознаться. Говорит, что это абсолютно невозможно, но все свидетели в один голос подтверждают, будто видели сам процесс превращения из волков в людей.

Аргамаков в задумчивости потеребил бородку.

– Так. Приведите их на площадь. Я сейчас туда подойду.

– Слушаюсь! – Имшенецкий козырнул и четко повернулся через левое плечо.

– А ты, Фомич, что об этом думаешь? – спросил Аргамаков у стоявшего рядом Збруева.

– Затрудняюсь ответить, Александр Григорьевич. – Прапорщик всегда тонко различал вопросы служебные и личные. – Никогда не верил в сказки, но теперь, по-моему, возможно все. Начиная со второго марта ничего хорошего ждать не приходится. Истинно, конец света наступил. Того и гляди с самим Антихристом встретимся. А то и с Сатаной, не к ночи будь помянут!

– Ничего, справимся и с Сатаной. На то у нас священники есть. Да и люди не подкачают. – Аргамаков невольно подумал, что встретиться с главным виновником катастрофы гораздо лучше, чем с многочисленными шакалами, воспользовавшимися подвернувшимся благоприятным случаем.

– Люди – орлы! Пусть их немного, зато самые лучшие, – убежденно подтвердил Збруев.

Вся человеческая накипь давно разбежалась, и, не считая примкнувших в разных местах офицеров, от полка остались две немногочисленные сводные роты. Но не всегда и везде все решает количество. Дух добровольцев был крепок, решимость – беспредельна, и с ними можно было смело идти до самого конца. Только бы знать, где же будет конец их походу.

– Пошли, Фомич. Посмотрим на этих оборотней.

Сумерки едва начинали свое неумолимое наступление на мир. Вместе с солнцем уходила привычная ясность; не только мозг, но и душа была готова признать существование злых чудес.

Впрочем, два связанных мужика на роль исчадий ада вроде бы не тянули. Их сопровождали Имшенецкий, доктор Барталов, отец Иоанн и караул. Несколько поодаль маячила кучка местных жителей из числа наиболее любопытных.

Аргамаков подошел к осужденным. В последнем солнечном луче сверкнул беззвездный полковничий золотой погон на плече и эмалевый крест на груди.

– Так. Есть что сказать в свое оправдание?

Мужики молчали. Старший смотрел на офицера угрюмо, младший отвел глаза. На его лице отчетливо читался страх, а тело колотила крупная дрожь.

– От отпущения грехов отказались. Святой крест не вызывает у них ничего, – с некоторым оканьем заметил отец Иоанн.

Крест! Если бы все было так просто! Люди забыли Бога, и Бог, похоже, в отместку отвернулся от них. Одни только тени вытянулись до предела, потихоньку скрывая и людей, и оборотней.

– А вы что скажете, Павел Петрович?

– Наука отрицает превращение человека в зверя. Я не говорю про фигуральный смысл фразы. В этом смысле многие вернулись, так сказать, к истокам. Вероятно, они творили преступления в своем человеческом естестве, но чрезмерная беспричинная жестокость заставила крестьян уверовать, так сказать, в звериную природу преступников.

– Ладно. – Навалившаяся усталость вызвала безразличие к философским вопросам. – В обличие или без обличия, но вина их доказана. Расстрелять!

Последнее слово заставило осужденных встрепенуться. Младший обмяк, лишился последних сил, старший же, наоборот, дернулся и внезапно всем телом сбил с ног ближайшего солдата.

При этом он сам не удержался, упал рядом, а дальше…

Дальше очертания тела расплылись, потеряли присущие им формы. Присутствующие с невольным изумлением наблюдали, как исчезает человек, а на его месте возникает матерый хищник. Конечности превратились в лапы, лицо – в вытянутую морду, сзади образовался хвост…

Превращение заняло полминуты, в течение которой люди лишь оторопело смотрели на то, что считали невозможным. Эффект был настолько велик, что никто не сделал даже попытки схватиться за оружие. Рассчитанные на человека веревки не могли надежно удержать зверя, однако тот потратил еще несколько мгновений, дабы окончательно избавиться от них.

Люди застыли, не в силах поверить своим глазам. Лишь истошно завизжали стоявшие в стороне бабы, да Имшенецкий судорожно схватился за кобуру, пытаясь выхватить наган.

Волк завертелся на месте, и тут командовавший караулом поручик Зелерт, опомнившись, изо всех сил рубанул хищника саблей. Волк завизжал, как обычная собака, а Зелерт торопливо ударил его еще раз и еще…

Кто-то из караула справился с замешательством, грянул выстрел, потом – сразу два, а следом начали стрелять практически все. Что бы там ни говорили о серебре, обычные трехлинейные пули оказались не хуже. Оборотень забился в агонии и вдруг стал принимать человеческий образ. Исчез хвост, лапы вновь превратились в руки и ноги, а морда – в оскаленное смертной гримасой лицо.

Снова истошно завизжали бабы. Кто-то из наиболее нервных пустился наутек. Остальные продолжали в изумлении смотреть на вполне обычный окровавленный человеческий труп, не в силах поверить собственному зрению и памяти.

И тут что-то приземистое бросилось прочь. Большинство не успело ничего осознать, но Збруев уже выхватил винтовку у ближайшего солдата и, поминая чью-то мать, бабушку и прочую родню, торопливо передернул затвор.

Грянул выстрел. Молодой хищник полетел кувырком, попытался было подняться, но вторая пуля ударила ему в голову.

Случайно или намеренно, но владелец винтовки зарядил ее разрывными. Некоторый запас этих пуль, предназначенный для борьбы с аэропланами, был найден на одном из складов и захвачен с собой.

Оборотень или нет, эффект был одинаков. Часть черепа разлетелась, брызнули мозги и кровь – между прочим, с виду вполне обычная, красная, – и зверь забился в последней агонии. И вновь превращение тела, настолько быстрое, что, когда к нему подбежали солдаты, перед ними валялся окровавленный человек с наполовину снесенной головой.

– … … …! – Барталов впервые на памяти Аргамакова загнул такой оборот, что полковник посмотрел на него с еще большим изумлением, чем на превращение оборотней.

Часто и суетливо крестился отец Иоанн. Его примеру последовал кое-кто из солдат, и даже бравый прапорщик сплюнул и осенил себя крестом. Со всех сторон торопливо бежали привлеченные выстрелами солдаты и офицеры, и Аргамаков поневоле принял свой обычный строгий вид. Что бы ни случилось, командир не имеет права выглядеть перед подчиненными растерянным, иначе какой он командир?

– Имшенецкий!

– Я! – адъютант привычно среагировал на голос.

– Трупы закопать. Людям отдыхать. Господ старших начальников через час ко мне. – Аргамаков повернулся и четкой походкой пошел прочь. Весь его вид говорил: ну, оборотни, подумаешь, эка невидаль?

Лишь оказавшись в одиночестве, полковник позволил себе чуть расслабиться. Он положил перед собой часы и долго курил, пытаясь привести в порядок мысли. Последнее никак не удавалось. Как человек военный, Аргамаков верил в случай, но не в чудеса. Случившееся не вписывалось в картину мира, и в то же время в последние два с небольшим месяца мир стал настолько другим, что виденное сегодня могло оказаться еще цветочками.

– Разрешите, Александр Григорьевич? – Барталов осторожно просунулся в дверь.

– Заходите, Павел Петрович. – Аргамаков вновь подтянулся и затушил очередную папиросу. – Что у вас?

Полноватый доктор смущенно помялся и неуверенно пожал плечами:

– Я тут, так сказать, сделал вскрытие одного из… В общем, насколько я могу судить, это обычный человек. Никаких отличий.

Павел Петрович умолк, словно предоставляя собеседнику оценить значение данного факта.

– И что вы этим хотите сказать?

– Но мы же все видели, как они, так сказать, превратились в зверей…

– А после смерти – обратно. Но труп человека не может походить на волчий. Ни снаружи, ни внутри. – Аргамаков машинально потянулся за папиросой.

– Ведь это же невозможно! По всем законам науки. Ладно, сказки, легенды, но наяву… – беспомощно произнес доктор.

– А вампир в Песчанке тоже был невозможен?

– Ну, там еще можно объяснить. Человек просто, так сказать, пил кровь. Может, помешанный. Начитался книг и вообразил себя графом Дракулой.

– Полуграмотный крестьянин, – хмыкнул Аргамаков.

– Но все-таки… А здесь мы имеем дело с таким нарушением всех законов…

– Так. Вы знаете, Павел Петрович, это мысль… – Полковник даже несколько приободрился. – Раз рухнули все законы общества, то почему не могли рухнуть законы природы?

– Но люди-то везде остались людьми…

– Не скажите, – перебил Аргамаков. – Вы не были с нами в Леданке, поэтому не видели этого ужаса. Я могу еще понять грабеж, но бессмысленное убийство всех жителей… Нет, доктор, можете говорить, что хотите, но, по-моему, это явления одного порядка. Просто одни злодеяния совершены зверьми в людском обличии, другие – в их подлинном. Не знаю, как с точки зрения вашей науки, а мне кажется, что катастрофа в первую очередь затронула некие глубинные пласты человека, заставила его предстать в подлинном виде. Вот только вид у многих оказался не особо привлекательным. К вящему сожалению поколений гуманистов и наших многочисленных революционеров. Знали бы они, кого выпускают на волю!

Барталов задумчиво посмотрел на своего начальника сквозь стекла пенсне:

– Но если вы правы, то неужели думаете с этим справиться?

– Во всяком случае, попытаться. Не одни же мы, в конце концов! Ладно, штаб дивизии был разгромлен, штаб корпуса – тоже. Штаб армии исчез, словно его никогда и не было. Ставку даже вспоминать не хочется. Но должен же был кто-нибудь где-нибудь уцелеть! Столица разгромлена, а другие города? Казачьи области? Что-то же должно остаться! Должен найтись человек, который сумеет объединить разрозненное, навести порядок. Пусть не сразу, пусть на это уйдет много времени, однако не сидеть же сложа руки!

Такая страстность звучала в его словах, что Барталов поневоле почувствовал, что тоже заражается ею. Лишь привычный скептицизм заставил его задать вопрос:

– Но оборотни… Как же это возможно?

Аргамаков вздохнул:

– А вот объяснять – уже ваше дело. Я простой офицер, армейская кость. У вас образование, знания. Вам и карты в руки. И вот еще. На рассвете мы выступаем к Костюхину. Чтобы у вас все было готово.

– Вашвысблог! К вам господа офицеры! – прервал Аргамакова объявившийся Коршунов.

– Проси.

Но, пока они не вошли, Барталов еще успел спросить:

– А если мы не найдем уцелевших? Вдруг везде так?

Аргамаков внимательно посмотрел на него и убежденно сказал:

– Найдем! Быть того не может, чтобы не нашли!

Штык и вера

Подняться наверх