Читать книгу Перенос - Алиса - Страница 3

Следующая сессия была через два дня. Этого времени хватило, чтобы я, как мне казалось, восстановил границы. Я провёл небольшое расследование – легальное, в рамках запросов. Ничего нового. Лев Орлов был призраком и в жизни. Социальные сети – пустые аккаунты с аватаркой по умолчанию. Коллеги на допросах давали одинаковые, заученные характеристики: «нормальный», «спокойный», «одиночка». Как будто он был не человеком, а функцией, которая внезапно дала сбой и выдала на выходе труп. Мой подкаст ждал нового героя. Аудитория, распробовавшая кровь в истории «Поэта-душителя», требовала продолжения. Я начал черновой набросок. Название родилось само: «Яд без эмоций: аффект против расчёта». Но для убедительности нужна была «изюминка», крючок, за который зацепится слушатель. Нужна была теория, объясняющая эту ледяную пустоту. И тут, поздно вечером, за вторым стаканом минеральной воды (кофеин после 18:00 нарушал сон, а сон был частью режима), меня накрыло. Не мысль. Ощущение. Физическое, тошнотворное воспоминание. Запах речной тины и нагретой солнцем сосны. Звук назойливой стрекозы. И чувство – острое, как нож, – что я что-то забыл. Что-то жизненно важное. Я сидел за своим идеальным стеклянным столом, глядя на идеальный ночной город за окном, и всё моё тело кричало о каком-то древнем, первобытном провале. Брат. Миша. Я не думал о нём годами. Сознательно. У меня была отточенная ментальная схема: трагическая случайность. Я не был рядом. Я не мог ничего изменить. Логично. Рационально. Болезненно, но закрыто. Но теперь, под давлением этой леденящей пустоты, которую излучал Орлов, моя схема дала трещину. Всплыла не картинка, а тактильное ощущение: мокрый песок под босыми ногами. И страх. Не поздний, горестный страх потери, а немедленный, острый, детский страх наказания. Я встал, подошёл к шкафу, где в дальнем углу, за рядами профессиональной литературы, стояла старая картонная коробка. Я не открывал её лет десять. Внутри – архивы, дипломы, несколько детских фотографий. Я нашел ту самую. Лето. Дача. Нас двое: я, двенадцатилетний, щурящийся на солнце, с книжкой в руках, и он, восьмилетний, с мячом, улыбающийся во весь рот, с веснушками на носу. Я смотрел на своё детское лицо и искал в нём… что? Предвестник беды? Вину? Видел только сосредоточенного, чуть отстранённого мальчика, который уже тогда предпочитал книгу игре в мяч. Я положил фотографию обратно и захлопнул коробку, как крышку гроба. Это было слабостью. Ненужным самоанализом. Тем самым «копанием в прошлом», которое я презирал в своих клиентах и коллегах. Я вернулся к черновику подкаста. И тогда, движимый импульсом, который я потом так и не смог рационально объяснить, я начал писать. Не о Орлове. О себе. Вернее, о гипотетическом «клиенте А.».

«…Представьте мальчика. Умного, склонного к перфекционизму. Он верит, что мир должен работать по правилам. Однажды происходит трагедия – гибнет тот, кто был ему близок. Мальчик не виноват. Он физически отсутствовал на месте. Но его психика, его детский, чёрно-белый мозг, рисует другую картину: если бы он был лучше, умнее, предусмотрительнее – этого бы не случилось. Это и есть та самая токсичная, первоначальная ошибка в когнитивной схеме. И чтобы жить с этим, психика совершает фокус. Она не выносит боль наружу. Она замуровывает её в бетонный саркофаг рациональных объяснений: «Это случайность. Я не мог повлиять. Жизнь несправедлива». Клиент А. становится жёстким, контролирующим, циничным взрослым. Он ненавидит ошибки в других, потому что панически боится признать их в себе. Его жизнь – это постоянное, изматывающее бегство от призрака той самой, первой, невыносимой ошибки. А что, если однажды он встретит того, кто посмотрит на него и скажет: «Я понимаю. Моя единственная ошибка – это моё существование»? Что тогда? Саркофаг даст трещину…»

Я остановился. Пальцы дрожали. Я только что вывернул наизнанку свою душу для полумиллиона незнакомцев, прикрывшись фиговым листком «клиента А.». Это было чудовищно. Неэтично. Опасно. И… невероятно освобождающе.Я сохранил файл. Не как черновик подкаста. Как нечто другое. Как свидетельство. Как первую ниточку, ведущую в лабиринт, в который я только что шагнул.

На следующий день Лев Орлов сидел передо мной, и я смотрел на него уже другими глазами. Он был не просто случаем. Он был ключом. Или отражением в кривом зеркале.– Лев, на прошлой сессии вы сказали про конструкторы. Про отсутствие места для ошибки. Что самое страшное случалось, если ошибка всё же происходила? Он помолчал. Казалось, он не дышит.– Мир переставал иметь смысл. Становился… враждебным. Хаотичным.– И чтобы вернуть смысл, что нужно было сделать?– Устранить ошибку. – Он сказал это так же просто, как сказал бы «починить сломанную деталь».– Устранить. Интересное слово. Оно может означать «исправить». А может – «уничтожить источник ошибки». На корпоративе, Лев, была ошибка? Он вдруг устало потёр переносицу. Это был первый по-настоящему человеческий жест за всё наше знакомство.– Вы думаете, я его отравил, потому что он был «ошибкой»? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не апатия, а что-то вроде горького любопытства.– Я думаю, что вы действуете по внутренней логике, которая вам самим, возможно, не до конца ясна. И моя задача – помочь вам её увидеть. Даже если это будет больно. Он поднял на меня взгляд. И в его серых, прозрачных глазах я увидел не пустоту. Я увидел такую бездну боли и одиночества, что моё собственное дыхание перехватило. Это была не та драматическая, киношная боль. Это была тихая, всепоглощающая пустота, в которой замерзало всё живое.– Боль, – тихо сказал он, – это когда ты понимаешь, что конструктор был собран неправильно с самого начала. И ты не деталь. Ты – тот самый изъян в схеме. И тебя нельзя заменить. Тебя можно только… устранить. Но себя-то устранить страшно. Гораздо страшнее, чем кого-то другого. В кабинете стало тихо. Тише, чем когда-либо. Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Он только что описал не своё состояние. Он описал моё. Всю мою взрослую жизнь. Погоню за безупречностью. Цинизм как щит. Контроль как способ убежать от мысли, что где-то в самом фундаменте есть трещина. Трещина, которая называется «Миша». Трещина, которую я годами замазывал бетоном рациональных объяснений. И теперь этот молчаливый, обвиняемый в убийстве парень одним предложением разбил мой саркофаг вдребезги. У меня закружилась голова. Комната поплыла. Я почувствовал дикое, паническое желание – вскочить, выбежать, прекратить это. Прекратить сейчас же. Это был не контр перенос. Это было узнавание. Я сжал подлокотники кресла, впиваясь пальцами в кожу, чтобы удержаться в реальности. Вдох. Выдох.– Лев, – мой голос прозвучал хрипло. – Эта сессия… она сегодня была очень продуктивной. Для меня. Спасибо. Он смотрел на меня с тем же бездонным, безразличным любопытством.– Вы побледнели, доктор Стрельников. Вам нехорошо? Этот вопрос, заданный тем же монотонным голосом, был страшнее любой угрозы. В нём была неподдельная, ледяная забота о моём состоянии. Забота палача, проверяющего, жив ли ещё пациент на операционном столе.– Всё в порядке, – я выжал из себя. – На сегодня всё. До следующей встречи. Он молча встал и вышел. Как только дверь закрылась, я бросился в санузел и меня вырвало. Сухими, мучительными спазмами. Потом я стоял, опершись лбом о холодное зеркало, глядя в свои широкие, полные животного ужаса глаза. Он знал. Чёрт возьми, он знал. Не факты. Не историю. Он знал суть. Мою суть. А я? Я теперь знал, что моя выстроенная жизнь, моя карьера, моя личность – всё это был замок из песка, построенный на краю пропасти. И первый же серьёзный шторм начал смывать его в бездну. И штормом этим был он. Лев. Тихий, пустой, обвиняемый в убийстве. Мне нужно было выбирать. Либо я закрываю этот случай, отказываюсь от него, сохраняя остатки своего профессионального фасада и психического равновесия. Либо… Либо я иду дальше. Нарушаю все правила. Не чтобы спасти его. Чтобы спасти себя. Чтобы узнать, что же на самом деле скрывается в той трещине, из которой доносится крик чайки и запах речной воды. Я выпрямился. Умыл лицо ледяной водой. В зеркале на меня смотрел не блестящий терапевт. На меня смотрел испуганный, загнанный в угол зверь. Но в его глазах уже горел новый, опасный огонь – не от контроля, а от одержимости. Я вернулся в кабинет, сел за компьютер и открыл тот самый файл. «Клиент А.». Я дописал последнюю строчку: «А что, если встреча с тем, кто отражает твоё самое тёмное „я“, – это не случайность? Что, если это единственный шанс заглянуть в пропасть и не упасть, а наконец-то увидеть, что на самом деле лежит на её дне?» Завтра. Завтра я начну своё расследование. Настоящее.