Читать книгу Перенос - Алиса - Страница 4

Следующие сорок восемь часов были временем, выпавшим из обычного течения моей жизни. Они были похожи на состояние изменённого сознания – чёткое, обострённое, лишённое сантиментов. Я стал оператором в своей собственной тайной операции.

Первым делом я позвонил Кате и сказал, что беру несколько дней для «углублённой работы над сложным случаем» и отменяю все встречи. В её голосе прозвучала лёгкая настороженность – такое случалось впервые за все годы нашей работы. Но она не спросила ни о чём. Её сила была в этой безупречной, почти машинной лояльности.

– Будьте на связи, Арсений Викторович, – только и сказала она.Я не планировал быть на связи.

Моё расследование делилось на два параллельных потока, как сообщающиеся сосуды, где давление в одном тут же влияло на другой.

Поток первый: Лев Орлов. Внешнее.

Я не стал ждать следующей сессии. Я отправился на место преступления. Клуб «Берлога» на Рублёвке, где «Арктос-Инжиниринг» проводил свой злополучный корпоратив. Это было нарушением, граничащим с безумием. Я не следователь. У меня не было ни мандата, ни права задавать вопросы. Но у меня было другое оружие – умение считывать контекст и видеть схемы там, где другие видели хаос.

Клуб в будний день после обеда был пуст и похож на выпотрошенную тушу дорогого зверя. Громадное пространство в стиле «сибирского шале», темное дерево, чучела медведей с грустными стеклянными глазами. Менеджер, молодой парень в слишком тугом жилете, откровенно скучал и был рад хоть какому-то вниманию. Я представился частным психологом, нанятым семьей для «реабилитации коллектива после трагедии». Полуправда – самый удобный камуфляж.

– А, этот ужас с отравлением, – закатил глаза менеджер, которого звали Марк. – У нас потом три недели проверки были. Кошмар. Хотя… для вас, психолога, наверное, золотая жила.Я игнорировал цинизм, совпадающий с моим собственным.– Можно посмотреть то место, где всё произошло?Он провёл меня в банкетный зал «Тайга». Длинный стол, способный усадить человек сорок. Сейчас он был пуст, покрыт стерильной белой скатертью.– Они сидели вот тут, – Марк ткнул пальцем примерно в середину стола. – Шумно было, пили много. Виски, водка, кому что. Закуска… ну, канапе, стейки, фрукты. Стандартный набор.– А где был Орлов? И… пострадавший? Как его…– Корякин. Дмитрий Корякин. Замначальника отдела. Орлов сидел напротив него. Через стол.– И они… общались? Конфликт был заметен?Марк пожал плечами.– Да кто их разберёт. Все уже поддатые. Кричали тосты, смеялись. Эти двое… не знаю. Вроде, пару раз через стол перекинулись парой фраз. Ничего такого. Потом Корякин стал плохо себя чувствовать. Сначала думали – перепил. Потом его вырвало, он начал задыхаться… Вызвали скорую. А Орлов сидел и смотрел. Просто смотрел. Бледный, но спокойный. Потом его и забрали.«Сидел и смотрел». Фраза отозвалась во мне ледяным эхом. Не действие. Наблюдение. Как учёный за неудачным экспериментом.– А бар? Где напитки наливали?Менеджер показал на стойку в углу. Я подошёл. Стандартная установка: несколько бутлегеров с виски, водкой, джином. Холодильник с соками и тоником. Сифон с газировкой. Здесь не было индивидуального обслуживания. Каждый подходил и наливал себе сам или просил бармена. Идеальная среда для того, чтобы подлить что-то в стакан конкретному человеку, пока тот отвлечён. Но для этого нужен доступ. Нужно быть рядом. Орлов сидел напротив. Чтобы отравить именно стакан Корякина, ему пришлось бы встать, обойти стол, сделать это незаметно… Слишком много действий, слишком много свидетелей. Неэффективно. Рискованно.– А что, если яд был не в стакане? – спросил я почти про себя.– Что?– Ничего. Спасибо, вы очень помогли.Я вышел на улицу, где уже сгущались зимние сумерки. Воздух обжёг лёгкие. Моя гипотеза «холодной мести» начала давать трещину. Слишком неуклюже, слишком эмоционально для человека, чья главная характеристика – эффективность и контроль. Лев не был мстительным истериком. Он был инженером. Если бы он хотел устранить ошибку по имени Корякин, он нашёл бы способ чище, без этого цирка с корпоративом и десятками свидетелей.Значит, либо он невиновен. Либо… мотив был другим. Глубине, страннее. Таким, о котором он и сам, возможно, не мог сказать.

Арсений Стрельников. Внутреннее.

Я сел в свою машину – тёмно-серый внедорожник, чистый и безликий, как броневик, – и набрал в навигаторе адрес, которого не вводил больше двадцати лет. Посёлок Речное, в двухстах километрах от Москвы.Дорога растворяла время. Однообразный пейзаж за окном, мелькание фонарей, ритмичный стук дворников. Я пытался думать о деле Льва, но мозг, как заевшая пластинка, возвращался к одному и тому же: мокрый песок. Крик чайки. И страх.Я приехал поздно. Посёлок спал. Он изменился, разросся коттеджами «новых русских», но старая часть, где стоял наш дачный кооператив, осталась почти той же: узкие улицы, покосившиеся заборы, тенистые сады. Я не поехал к нашему старому дому – его, я знал, родители продали вскоре после смерти Миши. Вместо этого я остановился у небольшого магазинчика «У Людмилы», который, к моему удивлению, ещё работал.Внутри пахло так же – тмином, дешёвым кофе и сыростью. За прилавком сидела та же Людмила, только ставшая втрое больше и обросшая морщинами, как дуб мхом.– Молодой человек? – хрипло спросила она, всматриваясь в меня подслеповатыми глазами.– Бутылку воды, пожалуйста. И… вы здесь давно работаете?– Семьдесят восьмого года, милок. Здесь и помру, – она хмыкнула, протягивая воду. – А тебя что, интересует?Я сделал глоток, покупая время. Сердце билось где-то в горле.– Лет тридцать назад здесь… была трагедия. Мальчик утонул.Лицо Людмилы сразу потемнело.– А, это… Да, помню. Страшное дело. Стрельниковы. Рыжий мальчонка. Мишутка. Солнечный был пацан. А старший… какой-то замкнутый, в книжках всё копался.Она говорила о Мише с теплотой. Обо мне – как о постороннем. Меня это странным образом успокоило.– А что… как это случилось? Вы помните?Она посмотрела на меня пристально.– А тебе-то зачем, милок? Из газеты что ли?– Я… родственник, – соврал я. – Собираем семейную хронику.Она вздохнула, облокотившись на прилавок.– Да что помнить-то. Лето, жара. Мать ихняя в городе была, отец на работе. Мальчишки одни на даче. Старший, Арсений, говорят, в город уехал – на какую-то олимпиаду. А младший, Мишутка, сбежал на реку купаться один. Запрещали же им… Ну, нашли потом… – она перекрестилась. – Страшно. Весь посёлок на ногах был. А потом старшего привезли, он как столб стоял, не плакал даже. Шок, говорили. Потом они уехали и больше не появлялись. Дом продали.Всё как в официальной версии. Всё как в моих воспоминаниях. Я был в городе. Я не виноват.– А кроме мальчишек, кто-нибудь ещё был на дачах в тот день? Соседи?Людмила нахмурилась, копаясь в памяти.– Старуха Михеева, напротив, вроде дома была. Да она уже лет десять как померла. Ну, и… – она вдруг прищелкнула пальцами. – А, да! Егоровна! Татьяна Егоровна, учительница на пенсии. Она в конце улицы жила. Она что-то говорила потом… Да что там, уже и не упомню. Она, по-моему, в тот день кого-то видела у реки. Не то Мишутку, не то… – она махнула рукой. – Старая уже была, могло и привидеться. Да и она, поди, в земле давно.«Кого-то видела у реки».Фраза повисла в воздухе. Крошечная деталь, которая ничего не меняла и меняла всё.– Спасибо, – сказал я, положив на прилавок купюру, намного превышавшую стоимость воды.– На здоровье, милок. И передай родственникам – царствие небесное мальчику. Светлая была душа.Я вышел, и холодный воздух обжёг лицо. «Кого-то видела у реки». Не «мальчика». «Кого-то». Множественное число. Или неопределённое.Мне нужно было найти эту Татьяну Егоровну. Или её следы.Я заночевал в безликом мотеле на трассе. Сон не шёл. Я лежал в потёмках и смотрел на трещину на потолке. Она извивалась, как река на карте. Как та самая река, в которой…Внезапно, из глубин памяти, всплыл новый обрывок. Не зрительный. Тактильный. Я чувствовал в руке тяжесть и гладкость… камня. Большого, плоского речного камня. И чувство… не страха. Решимости. Дикой, отчаянной решимости что-то исправить, загладить.Я сел на кровати, обливаясь холодным потом. Что это было? Я никогда не помнил такого. Это была не моя память. Это была память моего тела. Моих мышц.Я включил свет, схватил блокнот и начал записывать всё, что знал о деле Льва и о своём деле, в две колонки. Методом свободных ассоциаций, который я так презирал в терапии.

Лев Орлов

Обвинение: Умышленное отравление.

Мотив: (версия следствия): Месть, карьера.

Поведение: Холодное, отстранённое, контролирующее.

Защита: Молчание, отрицание, интеллектуализация.

Ключевая фраза: «…устранить ошибку».

Контекст: Публичное место, много свидетелей.

Статус: Обвиняемый, под следствием.

Арсений Стрельников

Травма: Смерть брата (утопление).

Внутренний narrative: «Я не виноват, меня не было»

Поведение: Холодное, отстранённое, контролирующее.

Защита: Рационализация, сарказм, гиперконтроль.

Ключевое ощущение: «…что-то нужно было исправить».

Контекст: Уединённое место (река), минимум свидетелей.

Статус: Невиновный, вне подозрений.

Чем дольше я смотрел на эти две колонки, тем сильнее меня охватывал мистический ужас. Это было не просто сходство. Это была почти симметрия. Лев был моим тёмным двойником, пойманным на месте преступления. А я – его чистым отражением, ушедшим от ответственности.Но если это так, то что скрывается в пустой клетке на пересечении строки «Мотив» и столбца «Арсений Стрельников»? Какой у меня мог быть мотив? Зачем мне, двенадцатилетнему мальчику, нужно было «устранить ошибку» по имени младший брат?Ответ был настолько чудовищным, что мой разум отказывался даже сформулировать вопрос. Но моё тело помнило. Оно помнило тяжесть камня.