Читать книгу Как бросить есть мясо? Лёгкий путь к жизни без мяса - Андрей Фурсов - Страница 3

Фраза «я просто люблю мясо» звучит так уверенно, как будто в ней уже есть окончательный ответ, и именно поэтому она так удобна: она закрывает тему, не оставляя пространства для вопросов, и одновременно защищает человека от неприятного ощущения, что его вкусы и решения могут быть не такими уж свободными, как хочется думать. Но если прислушаться к этой фразе внимательнее, в ней почти всегда прячется не любовь, а привычная привязка, похожая на знакомую мелодию, которую мозг включает каждый раз, когда ему тревожно, устало или одиноко; любовь предполагает выбор и присутствие, а привязка часто работает в темноте, без обсуждения, без осознания, так, будто вас мягко ведут за руку туда, где когда-то стало легче. Человек может искренне верить, что дело только во вкусе, но вкус редко живёт отдельно от истории: от того, кто рядом сидел за столом, что говорили взрослые, каким было настроение в доме, как звучал голос матери, когда она ставила тарелку, как отец молча одобрял, когда вы «хорошо поели», как в семье праздники обязательно пахли жареным, а этот запах становился сигналом: сейчас будет тепло, сейчас можно расслабиться, сейчас вы в безопасности.

Один мужчина как-то рассказал, что его первое воспоминание о «самом вкусном» в жизни – это не конкретное блюдо, а чувство, которое оно принесло. Ему было лет семь, родители ругались на кухне, и он сидел в комнате, слушая, как в воздухе ломается тишина, как слова становятся острыми, как взрослые будто забывают, что рядом есть ребёнок. Потом отец, уже успокоившись, зашёл к нему, положил руку на плечо и сказал: «Пойдём, поедим». Они сели за стол, и на тарелке было мясо, приготовленное так, как отец умел лучше всего. Ребёнок жевал, чувствуя, как напряжение медленно уходит, и внутри возникло простое, почти животное облегчение: значит, всё не развалилось окончательно, значит, можно дышать. Спустя много лет этот мужчина говорил: «Я понял, что для меня мясо – не про белок и не про традиции. Это про примирение. Про то, что меня как будто снова принимают». И когда он пытался отказаться от мяса во взрослом возрасте, тело реагировало странно, словно у него отнимали не продукт, а возможность снова получить то детское утешение, которое так редко было словами.

Так и формируются пищевые привязки: они не обязательно создаются из голода, чаще они создаются из эмоций, которые однажды совпали с едой и закрепились как тайный ритуал. Семья, культура и «норма» становятся невидимыми архитекторами наших вкусов, потому что ребёнок учится не только тому, что есть, но и тому, что значит «есть правильно», «есть по-мужски», «есть по-настоящему», «есть как взрослый». В некоторых домах мясо было символом достатка, и отказ от него ощущался как шаг назад, как предательство истории, в которой родители «выбивались», чтобы на столе было «как у людей». В других семьях мясо было символом заботы: «Я приготовила тебе лучшее». И тогда взрослый человек, выбирая иначе, словно рискует обидеть не кухню, а любовь. Он может говорить: «Мне тяжело после мяса», а в ответ слышать: «Ты что, мои старания не ценишь?» – и внутри поднимается вина, которая вообще-то не имеет отношения к пищеварению, но заставляет снова и снова возвращаться к привычному, лишь бы сохранить мир.

Привычка вообще редко бывает просто привычкой. Она работает как маленькая программа, которая включается в конкретный момент, когда в жизни появляется определённый сигнал. Этот сигнал может быть очень простым и бытовым: вы заходите в дом после работы, чувствуете запах подъезда, слышите звон ключей, видите кухню, и мозг уже знает, что делать, потому что это знакомый маршрут к облегчению. Сигналом может быть усталость, когда в теле появляется желание «быстро и серьёзно поесть», чтобы ощутить плотную опору. Сигналом может быть тревога перед важным разговором, когда хочется заземлиться через тяжёлую пищу, как будто тяжесть в желудке обещает тяжесть в характере. Потом следует действие, которое вы совершаете почти без участия воли: выбираете привычное, готовите привычное, покупаете привычное. И дальше приходит награда, но она не всегда про удовольствие вкуса; часто награда – это снижение внутреннего напряжения, чувство «я сделал как надо», ощущение, что жизнь снова на своих местах. Поэтому попытки «просто перестать» так часто ломаются: человек борется не с мясом, он борется с механизмом успокоения, который его психика использовала годами.

Вспоминается разговор в супермаркете, который мог бы показаться случайным, если бы не был таким узнаваемым. Женщина стояла у витрины и долго смотрела на мясо, будто выбирала не продукт, а решение о себе. Рядом был мужчина, очевидно её партнёр, он уже нетерпеливо перебирал телефон и сказал: «Берём как всегда». Она ответила тихо: «Я не хочу как всегда». Он поднял глаза: «Опять эти твои идеи? Ты же сама говорила, что любишь». И она, не поднимая голоса, произнесла фразу, в которой было больше правды, чем в любой проповеди: «Я люблю не это. Я люблю, когда мне спокойно. А это у меня почему-то связано». Он замолчал, потому что внезапно стало ясно: спор идёт не о вкусе, а о нервной системе; не о привычке «есть», а о привычке «успокаиваться».

Перепрошить такую привычку без насилия над собой – значит прежде всего перестать относиться к мозгу как к врагу. Мозг не вредничает и не саботирует, он защищает. Он выбирает знакомое, потому что знакомое предсказуемо, а предсказуемость для него равна безопасности. Поэтому резкие запреты часто воспринимаются как угроза, и тогда включается внутренний протест, который звучит как раздражение, как мысли «а зачем мне это надо», как желание доказать, что «никто мне не указ». Человек может быть взрослым, сильным, успешным, но в вопросах еды он часто оказывается там, где были его ранние механизмы выживания: «мне страшно, мне нужно облегчение». Если вы начинаете путь с войны, мозг будет защищаться, как защищается любой организм, когда его загоняют в угол. А если вы начинаете путь с понимания, мозг получает сигнал: опасности нет, мы не отнимаем у тебя безопасность, мы ищем новый способ её создавать.

Один парень, который привык «снимать день» поздним ужином с мясом, сказал однажды другу: «Когда я прихожу домой, мне не нужна еда. Мне нужно, чтобы меня кто-то выключил». Друг рассмеялся: «Ну так выключайся без этого». Парень нахмурился: «Ты не понимаешь. Я сажусь, ем, и будто перестаю быть обязанным. Будто день наконец заканчивается». Этот диалог важен тем, что в нём открывается настоящий объект привычки: не мясо, а завершение. Не вкус, а граница между напряжением и отдыхом. И когда он это понял, его жизнь начала меняться не через героические обещания, а через новую внимательность: он стал замечать момент, когда сигнал уже появился, когда рука тянется к знакомому маршруту, и он задавал себе не вопрос «можно или нельзя», а вопрос «что мне сейчас на самом деле нужно, кроме еды». Иногда это было тепло и разговор, иногда – душ и тишина, иногда – просто право посидеть десять минут без требований. И каждый раз, когда он выбирал это, привычка начинала ослабевать, потому что мозг получал новую награду: не тяжесть в желудке, а настоящее снижение напряжения.

Культура «нормы» тоже умеет удерживать привычки, потому что она предлагает готовую идентичность: «мы такие». В компании друзей мясо может быть частью ритуала близости, и тогда отказ воспринимается как отказ от принадлежности. Человек садится за стол, слышит: «Ну что, по старинке?», и в этих словах не вопрос о блюде, а приглашение в общность. Отказаться – значит рискнуть стать отдельным. И если внутри нет устойчивого ощущения «я всё равно остаюсь своим», рука сама потянется к привычному, чтобы не переживать маленькую социальную боль. Вот почему перемены становятся легче, когда вы перестаёте доказывать и начинаете жить спокойно: когда ваш выбор не кричит, он перестаёт провоцировать. Люди привыкают к тому, что вы не воюете и не осуждаете, и тогда ваше «иначе» перестаёт быть угрозой для их «как обычно».

И всё же в самой глубине этот путь всегда остаётся личным. В какой-то момент вы замечаете, что любовь, которую вы приписывали мясу, на самом деле была любовью к ощущению защищённости, к идее «я сыт – значит, всё в порядке», к воспоминаниям о доме, к звучанию семейного смеха или к обещанию, что после трудного дня вам можно будет наконец-то перестать держаться. И тогда возникает важное, почти взрослое облегчение: если вы способны увидеть, что именно вы искали в этом вкусе, значит, вы способны искать это и иначе, не ломая себя и не отнимая у себя радость, а меняя сам способ заботы о себе так, чтобы он стал мягким, честным и действительно вашим.